Глава 7. В чужих монастырях уставы такие интересные!

— Прошу, — тон нагини, распахнувшей передо мной дверь, звучит с глубоким затаенным злорадством. Вхожу, оглядываюсь, ищу подвох. И где?

Потолки высокие, стены узорчатые, обстановка роскошная, в дальнем углу дверь в соседнюю комнату. По сравнению с карцером — воистину королевские условия.

— Спасибо вам, — разворачиваюсь к нагине и забытым, но в свое время заученным движением касаюсь поочередно двух плеч, сердца и сердца моей собеседницы. “Да согреет Аспес твой день” — старая формула благодарности для нагов. Аджит меня ей учил. Я еще помню. Нагиня возмущенно фыркает, но я вижу, что она удивлена.

Понимаю. Я по ведьминским меркам — странный экземпляр. Хотя нагам об этом вряд ли известно.

Служанка уходит, громко хлопая дверью. В этом хлопке я слышу какое-то не очень понятное мне обвинение. Ну…

Ладно, потом поиграю в загадки — сейчас есть задачи интереснее.

Прохожусь по выделенным мне покоям, нахожу спальню, ванную комнату, в огромном бассейне которой я и утонуть могу, уютную комнату — этакую совмещенную гостиную и библиотеку. Здесь есть и уютные кресла, в которых можно расположиться для чтения, и круглый небольшой столик у окна, явно предназначенный для приема пищи.

Почему я это решила? Да потому что именно когда я появляюсь в этой комнате — я нахожу тут уже бросившую меня гадать о причине её недовольства служанку, застилающую этот стол светлой скатертью. При виде меня она, конечно, высокомерно задирает нос и с гордо развернутыми плечами исчезает в скрытой за портьерой серого шелка двери для слуг.

Смотрю на неё, и хочется рассмеяться.

Девочка, неужели ты думаешь, что этим своим презрением меня заденешь?

Нет. Не ты.

Вот холодность вашего раджа — она убивает меня, да. Прямо сейчас промораживает. Потому что для меня эта встреча была невозможной, запретной, но такой желанной все эти двенадцать лет. А он…

А он, конечно, все эти двенадцать лет меня презирал. Совершенно заслуженно. Но как бы мне хотелось, чтобы не только я срывалась на старые прозвища. Чтобы не только у меня сердце в груди кувыркалось.

Ох, Рада, Рада, третий десяток разменяла, а все такая же дурында, как в двадцать свои, беспечные безмозглые годики. Ведь это из-за этой неутомимой веры в то, что я заслуживаю любви, да не какой-нибудь, а той самой, что всю жизнь переворачивает, я и пошла на ритуал.

Все получилось.

Жизнь и вправду повернулась ко мне такой стороной, о которой я до ритуала даже не думала.

Во второй раз служанка возвращается не одна. Их двое. Одна — несет поднос с едой. Вторая — поднос с посудой и салфетками. Я не мешаюсь им под руками, просто сижу себе в уголочке, не шевелюсь, не дрыгаюсь. Замечаю, что каменные лица, конечно, у обеих служанок, но у одной все-таки нет-нет, но уголок губы подрагивает. Ей, кажется, ужасно смешно, что приходится корчить из себя буку. А вот эта девочка мне нравится.

Загадываю — если удастся с ней перемолвиться хоть парой словечек — Аджит согласится дать мне провести сегодняшний день с Виком.

Разумеется, тут же начинает казаться, что служанки возятся с сервировкой к жалкому завтраку слишком долго, и можно было поскорее — по крайней мере тарелки переставлять.

Когда первой в сторону двери ползет “черная в зеленом”, а не “бронзовая в зеленом”, я радостно вздрагиваю, но тут же себя охолаживаю. Рано радоваться. Вторая, может, и за ней прямо сейчас уйдет.

Нет. Не уходит. Все еще возится, выкладывая приборы, складывая красиво салфетку. Мы остаемся одни.

— Может, хоть ты скажешь, как тебя зовут? — спрашиваю я. — Я не могу колдовать, но хоть спасибо тебе скажу на равных.

Девушка приподнимает голову, удивленно смотрит на меня. Спохватывается, пытается снова изобразить эту их фирменную брезгливую физиономию, предназначенную строго для ведьм. Я смотрю на её потуги с ласковым снисхождением.

— Чуть-чуть побольше напряжения, — не удерживаюсь от совета, — и брови сведи поближе. И губы сожми в бантик. Во, один в один твоя напарница.

Бронзовая нагиня фыркает, хлопает себя по лбу, досадуя еще одному срыву, но все-таки сдается. Но молчит еще пару минут, доставляя мне лишних волнений — если она не заговорит, примета не сбудется.

— Серси Триата мне не напарница, — наконец мягко и негромко произносит служанка, придирчиво разглядывая стол. Как художник, что ищет изъян в написанной картине.

— А кто? — спрашиваю с интересом. Внутри меня разливается ликование.

Кто-то скажет — глупость, но ведьмы — никогда не сомневаются в том, что загаданное ими непременно сбудется. Мы с судьбой играем на равных. И в моем случае — это её кости не сыграли. Судьба обязана выполнить мне проигранное.

— Серси Триата — Первая Доверенная Исполнительница Мелких Поручений Великого Раджа, — откликается девушка, — я — всего лишь одна из четырнадцати Служанок, для гостей, которым не рады.

Ах, вот оно как. Оказывается, у великого раджа и такой есть принцип для распределения внимания гостям! Очень приятно!

Хотя ладно, начхать на самом деле.

— Сдается мне, — задумчиво замечаю, — что у тебя не самая высокая должность.

— Любая должность при дворе великого раджа — почетна, — девушка покачивает головой, но потом все-таки сознается, — хотя да. Я слишком невоспитанна для работы с долгожданными приятными гостями.

Забавно. То есть вот эта разговорчивая улыбчивая прелесть — невоспитанна для работы с любимыми гостями великого раджа?

— Наверное, господа почетные гости — ужасающие зануды.

— Ну нет, не совсем, — девушка смеется и встряхивает головой, — но они капризны. А я сама такая. Много смеюсь, если мне скажешь плохое — я отвечу. Почетные гости такое не любят. Им надо, чтобы быстрее по поручениям металась.

— Покои у почетных гостей тоже другие? Не как эти? — припоминаю, как вела себя серси Триата, и все-таки решаю навести справки. А то вдруг тут какая картина неприличная висит, и я при виде неё должна была пулей выскочить, только ума не хватило.

— Ну что вы. Конечно, другие. Это вообще комната для служанки. Маленькая и скромная. По всей видимости, повелитель очень хотел вас обидеть, раз поселил сюда.

Повелитель.

Чуть улыбаюсь.

Так смешно.

Иногда Аджит ведет себя как обидчивый мальчишка, стремящийся досадить мне в каждой мелочи. Хотя я жестоко с ним обошлась. Не в обиде.

Тем более, что даже эти покои “для служанки” просто убийственно роскошны на мой скромный вкус.

— Кстати, меня Ниазой зовут, — роняет служанка, уже почти скрывшись за дверью для прислуги.

— А меня Отрадой, — вдогонку говорю я. Наверное, все-таки услышала. Хотелось бы. Эта девочка мне понравилась. Пусть хоть она сейчас будет приятно удивлена. Обычно-то ведьмы и ведьмаки не называют нелюдям своих имен. Это считается чрезвычайно опасным. Якобы с помощью имени змеелюд может выпить из тебя душу. А демон — заразить скверной. А вампир — скормит тебя древней тьме, из которой он когда-то вышел…

Ведьмы любят сочинять страшилки про нелюдей. И нелюди знают их большинство. Поэтому хочешь заручиться благосклонностью нелюдя — назови ему свое имя. Дай понять, что тебе на предрассудки плевать.

— Крх, крх…

Это на самом деле неожиданно, когда у тебя на боку вдруг внезапно начинается шевелиться и кашлять как неисправный магический рупор не что-нибудь, а сумка твоя. Которую ты, между прочим, на кровно-заработанные деньги покупала.

Тьфу ты, там же Каркуша!

Бестолковый ворон умудрился продрать клювом подкладку сумки, забраться в дыру, испугаться темноты и с перепугу запорхать крыльями.

Из дыры тащила за хвост. Когда вытащила — поудобнее перехватила за лапы и держа истерично бьющегося в воздухе ворона вниз безмозглой башкой уставилась на него.

— Ты знаешь, сколько мне стоила эта сумка?

— Судя по кар-р-честву ниток — пар-ру медянок, — нагло брякает птица, каким-то чудом успокаиваясь вопреки неестественному положению тела.

— Полторы злотых, между прочим, — отрезаю я убийственно, — чтоб ты знал, на ней куча чар. От воровства, чары сохранения свежести, чары облегчения, чары безразмерности. И чары, чтобы из сумки сразу что надо вынимать.

— А я говор-р-рю др-рянь, др-рянь, др-рянь, — ворон снова хлещет по воздуху крыльями, — чего ты раскар-р-ркалась, чар-р-роплетка? Начаруй себе новую сумку. Делов-то.

— Делов-то! Это видел? — сую руку с Замком ему под нос. — Знаешь, что это такое?

— Др-рянь, др-рянь, др-рянь, — снова начинает блажить мешок перьев, будто свое любимое слово вспомнил.

— Сам ты! — в сердцах швыряю его через комнату. В полете птиц справляется с крыльями и приземляется на спинку одного из стульев с таким высокомерным видом, будто я его на стул дрожащими от трепета руками водрузила.

— Ты ведь тоже так думаешь, чар-роплетка, — будто подрастеряв дурачество замечает ворон, — из-за этой др-р-ряни тебе чар-р-ровать сложно. Но ты ведь чар-р-руешь. Даже с ней.

— Чарую, — неохотно киваю я. Хоть и не ковену в грехах своих каюсь, но все равно самой признавать, что нарушаешь запрет, непросто.

— Я чарую в исключительных случаях, — объясняю я, заглядывая под блестящую серебряную крышку, под которой был спрятан завтрак. С содроганием уставилась на черную булькающую жижу, налитую в тарелку. Нет, пожалуй, я не настолько голодна.

— Видно, лютые твои вр-р-раги, раз тебя такой др-р-рянью украсили, — брякает Каркуша.

— Да какие там враги, — усмехаюсь с горечью, — свои меня этим украсили. Ковенные. Знаешь, что такое ведьмин ковен?

Судя по всему — знает.

— Какой пр-р-рок в сор-р-роке без кр-р-рыльев, какой пр-р-рок в чар-р-роплете без чар-р-р? — ворон озадачено склоняет башку свою набок. — Ты сейчас не чар-роплетка даже. Так. Сучок обр-резанный. Каменная птица, что не помогает семейному др-реву, а оттягивает ветви его.

— Верно, — я пожимаю плечами, — но не мне спорить с вековой традицией. Не надо было выпендриваться. Нужно было принести семье первенца. Преумножить силу ковена. Я же ковен обокрала. Вот и расплачиваюсь.

— Бр-рехня, — весомо заявляет Каркуша, — пер-р-рвенец твой по земле ходит. Сила его уже вплетена в корни твоего др-р-рева. Благодаря ему оно цветет и зеленеет. Не за что тебя кар-р-рать.

Ох, Каркуша. Твое бы “кар” Зоряне в уши!

— Ну, что ж, обо мне мы поговорили, — я мягко улыбаюсь, проводя пальцами по столешнице, — я была с тобой откровенной. А теперь…Истэ аэль шиа!

Ворон встревоженно взмахивает крыльями, вот только поздно. Формула озвучена, он её услышал. Теперь кто бы он ни был, дух ли, зверь или что-то иное — он обязан ответить мне взаимностью. В данном случае — быть честным и отвечать на все вопросы. Как я отвечала даже на те вопросы, которые не касались ума обычной болтливой птицы.

Другое дело, что эта птица обычной не была. И я это уже поняла.

— У меня к тебе для начала только один вопрос, Каркуша, — произношу я, разглядывая запекшуюся ранку на пальце, за которую в башне чародея тяпнул меня ворон, — кто ты такой? Или правильней сказать, что ты такое?

Цок-цок. Когтистые лапки переступают по спинке стула. Черные глазки поблескивают бессовестно. Отчасти я не сомневаюсь, что этот прощелыга может удариться в какие-нибудь замудреные объяснения, в которых будет похоронена суть.

— Ты идешь за мной, — проговариваю я медленно, — ты идешь за мной, значит, чего-то хочешь от меня. Ты взял мою плоть для магической сделки. Ты не обычная болтливая птица. Кто ты?

— Тот, кто не хочет пр-редствляться, — нужно сказать, повадки у моего собеседника самые что ни на есть вороньи. Если бы не пресловутый ритуализм, вклинившийся в мой конфликт с первым чародеем Аджита — я бы ни за что не заподозрила, что Каркуша чуть посложнее, чем птица, наделенная искрой разума.

— Ты знаешь законы, — с улыбкой замечаю, — если ты отказываешь мне в праве на взаимность, я имею право тебя изгнать. Любое создание магии или чтит её законы, или получает от неё по шее. Выбор за тобой.

— Выбор-р, выбор-р, — ворон перездразнивает меня с легкой издевкой, — ты р-р-разбудила меня, чар-роплетка. Ты напитала меня своей кровью. К чему вопр-р-росы, зачем я за тобой иду? Иду. Р-работу ищу. Вот твоя пр-р-равда.

Куцая это была правда. Очень неполная, уклончивая, кривая.

— Это ты помог мне в лесу, получается? — я щурю свои глаза, припоминая ощущение могущественной сущности, явившейся по зову кровной моей магии. — Ты уничтожил ту мерзость?

— Сожр-р-рал, — с удовольствием подтверждает мне ворон, — вкусно было. Еще сожр-ру, если попр-р-росишь.

По уму, мне б его сейчас в пентаграмму загнать, свечами обставить, выдрать из облика ворона, да в кувшин какой загнать, где он и будет сидеть, пока мне не понадобится. Именно так с духами такой силы обычно и поступают. Но во-первых, операции такого рода не проделать с Ведьминым Замком на руке. Даже с моей сделкой. Заклинание духов — высшая магия, за неё я заплачу слишком большим отрезком жизни. А во-вторых, я никогда не любила этот раздел магии. Что-то было чертовски неприятное, чтобы силой вынуждать чью-то сущность служить себе на рабских условиях.

— Итак, ты работу хочешь, — повторяю, — какую работу? Душу я тебе не продам, она мне еще нужна.

— Пр-р-родашь, коли нужда будет, — ворон награждает меня насмешливым карканьем и перелетает со спинки стула на стол, — но мне нету пока. Фамильяр-р-ром меня возьми.

— Фамильяром? Высшего духа? — меня, честно говоря, даже оторопь берет. Духом-хранителем — я понимаю. Такие сделки периодически заключают, ты платишь духу своей компанией, энергией, настроением, он — защищает тебя в меру своих сил. Сделка очень рисковая, потому что подобрать подходящего тебе энергетически духа — та еще задачка. А неподходящий тебе дух будет выматывать тебя как тот вампир, только энергетически.

Но фамильяр…

Нет, если смотреть на это с точки зрения: “А что мешает?” — тут, конечно, сложно подкопаться.

Духи — магические существа. Это раз. Сделать фамильяром можно только магическое существо. Тут галочка совпадает. Нельзя привязать к себе какую-нибудь животину, если в ней нет ни капли магии. Да и нет в этом смысла. Фамильяры — это инструменты, талисманы, обереги. Живое существо, которое чем-то тебе да помогает. Ну и кстати, в этом плане дух на службе тоже наверняка будет полезен. Особенно тот, что черномагические порождения на завтрак, обед и ужин жрет.

Вот только… Так ведь не делают! Совсем не делают.

— Тебе-то это зачем? — скептически интересуюсь у Каркуши. Ощущаю, что срок действия зарока искренности почти истек, и понимаю, что вероятно, честно он мне не ответит.

— Много будешь знать, быстр-р-ро состар-р-ришься, — язвительно откликается ворон, — на р-работу бер-решь или чер-р-рт с тобой?

— Черт по жизни со мной, — откликаюсь я задумчиво, — а польза от тебя какая будет, кроме выноса мозга? Или этого не предполагается?

— Польза будет по настр-р-роению, — нагло отрезает ворон, — я тебя уже пар-ру р-раз выр-ручил. Мало тебе?

— За пожизненное право терпеть твою персону маловато, пожалуй, — честно признаюсь я. Ворон обкаркивает меня, явно оскорбительно, улетает со стола на люстру и минут пять сидит там хвостом ко мне.

Потом слетает вниз, раздраженно клюет хрупкую чашечку, заставляет её приземлиться на бок.

— А если я тебе помогу найти того, кто пар-р-рня твоего пр-р-рикончить хочет, на р-работу возьмешь?

Вопрос, конечно, интересный. И я пока совершенно не понимаю, в чем выгода пернатого трепача. А ведь она определенно есть. Не зря он сейчас забросил такую вкусную наживку.

И я ведь клюну, куда я денусь-то?

Смотрю на сидящего передо мной ворона, а пальцы мои будто прядут в воздухе нить.

Первый ведьмин зарок — не верь духу, что не сидит в ритуальном кругу, не ослаблен талисманами, не одурманен благовониями.

Не верь духу, что обещает тебе златые горы и трон королевы Семи Сопряженных Миров.

Не верь духу, ведьма, ни в коем случае не верь…

— Что ты предлагаешь? — постукиваю ногтем указательного пальца по столу. — Что ты можешь? Что ты знаешь? Что тебе нужно? И не каркай попусту, я не поверю, что высший дух способен терпеливо пребывать в вороньей тушке да мотаться по поручениям простой ведьмы.

— Почему это? — Каркуша обиженно ерошит перья. — Ты даже не догадываешься, насколько я добр-р-рый.

— Добрых высших духов не бывает, — покачиваю я головой, — да и вообще, доброта у вашего брата очень сомнительное явление. Добрые лесные феечки обращают в дубы дровосеков за нанесенный деревьям вред. Я не буду рассказывать, что делают добрые цветочные гномы за потоптанные на их полянах цветы. Я все-таки надеюсь сегодня пообедать. Если, конечно, мне предложат сегодня что-то еще, кроме этой вонючей бурды.

— Это не бурда, а дар-р-рыхманская уха, — насмешливо откликается Каркуша и стукает кончиком клюва по серебряной крышке, скрывающей от меня тарелку, — в кр-рупнейшей ор-рочьей кр-репости это блюдо подают дор-рогим гостям, и великий ор-рочий хан лично выходит на мор-рскую охоту ради этого.

— Так это в Даррыхаме такой порядок, — фыркаю я, — а в Махавире если гостю подали не махавирское блюдо, следует понимать это, что, согласно мнению принимающих тебя хозяев, ему самое место там, откуда родом это блюдо. В случае с Даррыхамом это…

— Др-ругой конец света, — Каркуша выдает мне порцию издевательского вороньего хохота.

Да, господин великий радж изволит желать, чтобы я находилась сейчас о-о-очень далеко отсюда. Ну и пусть себе желает. Пусть хоть три узла на своем хвосте завяжет, а я все равно не покину Махавир, пока не смогу понять, как могу защитить сына.

— Ты так просто отвлекаешься, пернатый, — хмыкаю и качаю головой, — даже не знаю, на кой мне такой бестолковый фамильяр. Чем ты можешь мне пригодиться?

— Плоха та ведьма, что не находит пр-рименения хор-рошему инстр-рументу, — ворон не ведется на провокацию, — неужто так и будешь чаровать с этой милой побр-рякушкой на р-ручке? И на сколько хватит твоей жизни? Думаешь, на пар-ру месяцев? Зр-ря думаешь. У тебя сильный вр-раг, чар-роплетка. Он тебя за неделю твоему браслетику скормит. Пар-рень твой через день после тебя помр-рет.

Он успевает среагировать, успевает взлететь, уворачиваясь от запущенного в него ножа. Но не догадывается даже, что я очень на это рассчитываю, и нож был просто отвлекающим маневром. Перед тем, как в быстром броске схватить наглую птицу за горло. Кто найдет мой маневр сверхъестственно быстрым — пусть вспомнит о том, что я все-таки мать. Мать, которой не безразлична судьба своего ребенка.

Ворон орет дряниной, бьет крыльями, дрыгает лапками.

Я же яростно смотрю в его глаза. Дух ты или не дух, великий или не великий, но эта твоя оболочка — жесткая, физическая. И сверни я тебе шею — ты испытаешь боль. Потратишь силы на создание нового тела. А я получу свое удовлетворение. Хоть какое-то!

— Еще только раз, — произношу, сжимая пальцы на его горле крепче, — еще раз ты посмеешь накаркивать моему сыну что-нибудь дрянное, и одной парой жизней у тебя станет меньше. Понял, петух недощипанный?

Каркуша хрипит и безвольно обвисает головой. Недостаточно убедительно, но я все-таки выпускаю его шею. Позволяю якобы дохлой птице шлепнуться на столешницу кучкой перьев. Разумеется, уже парой секунд спустя, Каркуша оказывается на дверце шкафа. Настолько подальше от меня, насколько это возможно. Что ж, надеюсь, урок он усвоил.

— Мы возвращаемся к тому, что тебе нужно, пернатый, — напоминаю я, — и постарайся избежать бесполезного вранья. Я не собираюсь обсуждать с тобой условия нашей сделки до заката.

— Мне нужно, чтоб ты нашла мое имя, чар-роплетка, — серьезно откликается Каркуша, — настоящее мое имя. И назвала меня им три раза до конца следующего Солнцедара, когда ночь над вашим миром наступает лишь на час.

Странная просьба. Даже для нашего безумного мира, в котором водятся обращающиеся в людей крысы и кролики, где магия — это первооснова всего, а заработать сглаз можно, просто задев на рынке ведьму локтем.

— Найти имя? — переспрашиваю я. — И как же я это сделаю.

— Не р-разумею, — ворон встряхивает крыльями, — знал бы, как его найти, сам бы р-разыскал. Но это может сделать только чар-роплет. Чар-роплет, напоивший меня кровью.

— А если я не узнаю, тогда что? — спрашиваю, прикидывая, что до Солнцедара — самого яркого нашего зимнего праздника, осталось чуть больше семи месяцев.

— Я вер-р-рнусь туда, где р-раньше спал, — невозмутимо откликается Каркуша, — а все, что я сделаю за это время для твоего пар-р-рня — обернется к тебе на трое умноженное. И ты, вер-роятно, помр-решь, чароплетка.

— А сделать ты можешь собственно что?

— Сожр-рать, — с удовольствием брякает ворон, — сожр-рать все, что будет к нему посылаться.

— Ну такое, — я брезгливо морщу нос, — за такие дела я могу и кровью сдельно заплатить. Зачем мне с тобой-то связываться?

— Чтобы пр-рожить чуть больше? — Каркуша снова позволяет себе издевательский тон, но поняв, что его предложение по-прежнему для меня остается не очень заманчивым, предлагает.

— Я могу помочь обернуть все чары, что будут на него накладываться, супротив наложившего. И пытаясь его угр-р-рохать, они только себя и угр-рохают.

— Теплее, конечно, — я задумчиво морщу нос, — но мне-то ты конечные сроки выставляешь. А я должна ждать, пока они там что-нибудь еще придумают и решатся покуситься на моего мальчика. А если они до Солнцедара и не покусятся совсем? Что тогда? Ты мне, кстати, ничего не вернешь, получается?

— Я верну тебе то, что пожр-р-рал в первый раз, — мрачно бурчит ворон, недовольный тем, что я еще и торговаться смею.

— А, так ты это еще и сохраняешь? — я радостно хлопаю в ладоши. — Отлично. Тогда я согласна на сделку. Только ты вернешь все поглощенное по обратному адресу прям сейчас. Сегодня же!

Ворон где стоял, там на зад свой пернатый и вылупился. Глазками на меня заморгал озадаченно. Кажется, сам понял, что я только что у него слишком дофига выторговала. Что ж, это наш семейный дар. Он у нас развит даже сильнее, чем склонность к черномагии!