Глава 8. Дипломатия — плетение высокого искусства

— В идеальном мире непослушные сыновья бы отстутствовали как явление. Просто на ум не приходило бы им ни одной дерзкой выходки. А если бы и приходили — то тут же с воплями бы убегали обратно, а отрок, возмущенный таким поведением своей головы, тут же сам начинал воспитательно драть на ней волосы или хотя бы уши!

— Папа, так и скажи, что ты хочешь, чтобы я побрил голову налысо, — сдержанно, но все-таки дерзко вворачивает Викрам, а потом и вовсе сверкает нахальными глазищами из-под растрепанной выбившейся из-под обруча челки, — но разве Аспес разрешает своим жрецам и будущим жрецам стричь волосы?

— Стричь — не разрешает. Драть — сколько влезет, — мрачно роняет великий радж и переплетает между собой пальцы. Он уже даже не спорил с некоторыми своими противниками в том, что правитель-то из него был гораздо суровее, чем отец.

Потому что наследничек до сих пор мог на своей пятой точке спокойно сидеть и ерзал исключительно из-за склада характера, а не после страстного свидания с розгами. А следовало, следовало Викрама с ними познакомить!

Сбежал! И где сбежал! В стране, которая хоть и пытается быть терпимой к нелюдям, но по-прежнему не вмешивается в самосуды ведьминских ковенов.

И к кому…

— Я хочу провести с ней время до заката, — Викрам стоит, скрестив руки на груди, — и у тебя не получится меня отговорить от этой идеи, отец.

— Ты хочешь, чтобы я даже единой попытки не сделал? — великий радж уже отчаялся когда-нибудь перестать смотреть на выходки сына без поднятой брови. Хотя бы одной из двух.

— Я хочу, чтобы на это свое наущенье ты потратил как можно меньше времени, папа, — Викрам и сам понимает, что сегодня бьет очередной рекорд собственной наглости, и потому старательно проговаривает эту фразу так, чтобы звучала предельно учтиво, — потому что ты ведь вряд ли позволил маме остаться здесь больше чем на день и ночь. Так?

— Она тебе не мать, — холодеет не голос, холодеет воздух в висках. Как и всегда, когда дело касается этой.

Нет. Так диалога не будет. В глазах Викрама сгущаются аналогичные грозные тучи. Он как раз входит в этот паскудный возраст перехода из ребенка в отрока, когда безобидные шалости вдруг становятся мозговыносящими выходками.

— От материнских своих обязательств она отреклась двенадцать лет назад, — сухо проговаривает Аджит, — я этого от тебя никогда не скрывал. То, что она когда-то родила тебя на свет — ничего не значит, Викрам. Не делает её твоей матерью. Серси Сумати по-настоящему к тебе привязана. Её компании ты избегаешь.

— Папа, давай не будем, — наследничек корчит такую рожу, будто это ему принесли любимый супчик орочьих ханов, по которому они в основном проверяют, насколько крепкое нутро у прибывших к ним дипломатов.

— Будем, Вик, куда же мы с тобой денемся. Моя свадьба с Сумати назначена на осень, — великий радж вздыхает и наконец изгоняет из тона последние нотки формальности. Если отчитывать сына за его чертов побег — то он точно даже не поддастся попыткам уговорить его отказаться от встречи с этой.

— Отлично, — Викрам выдает такую бодрую улыбку, что в ней даже не сразу считывается подвох, — у тебя есть еще целое лето, чтобы послать многоуважаемую серси… Обратно в её стремное княжество. Пускай и дальше достает младших своих сестер.

— Викрам! — Аджит предупреждающе хлопает ладонью по предплечью. Обычно сын довольно чутко ощущает его напряжение и спохватывается, но этот разговор изначально велся на очень ненадежной почве.

— Ладно, я не буду пытаться отговорить тебя жениться на этой кобре, — Викрам кисло кривится, но тут же подсекает, не давая отцу толком воспрянуть духом из-за намечающейся точки взаимопонимания, — но и ты не будешь препятствовать мне во встрече с мамой.

Сегодняшний разговор как не задался с самого начала, так и продолжает бить все рекорды. Два раза за десять минут испытать это леденящее, выдавливающее из состояния равновесия отвращение, граничащее с яростью… Только в этот раз все-таки удержать язык за зубами, просто мрачно сощуриться, глядя на сына.

Бесполезно. Он стоит, выпятил подбородок, руки в карманах, от беспризорника-драчуна его сейчас отличают только золотые узоры на обшлагах одеяний. Ну так одежду спереть можно было!

Эх, и где тот молодой учтивый юноша, коего обещали воспитать вся эта тьма выдающихся преподавателей? Да-да, те, которые теоретически должны были научить Викрама быть хотя бы чуточку менее упрямым.

Ах да, Аджит их поганой метлой вышвырнул. И взял других. Тех, кто учил не пасовать перед авторитетом старших, а стоять на своем до последнего. Тех, кто учил этого паршивца находчивости и соображать своей головой, а не перекладывать эту задачу на плечи слуг и советников.

Что ж, вот именно за это великому раджу, кажется, и приходится сейчас выгребать.

— Что ж, я не буду повторяться на тему родственных связей между тобой и ведьмой-чужачкой, — тихо проговаривает Аджит, отстраняясь от эмоций с привычным упорством, — но хотелось бы послушать, что ты предлагаешь мне взамен. За эту встречу.

— Я? — Вик удивленно вскидывает глаза. Торга за это согласие он явно не ожидал.

— Да, ты, — радж насмешливо опускает подбородок, — в конце концов, мнение ведьмы на этот счет мне не особо интересно. Если я и соглашусь на эту встречу, то это будет только ради тебя. Но что может предложить мне за это согласие мой непослушный сын?

В конце концов…

Пусть паршивец уже не только дерзость свою разовьет и это свое ослиное упрямство. Пусть и договариваться тоже учится. Тоже очень полезный навык. Хотя кто же так думает, в двенадцать-то лет? В этом возрасте уступать не любят. Только выигрывать.

— Ну, я… — Викрам задумчиво морщит лоб. И правда. Сам, кажется, понимает, что уступка должна быть убедительной, — я так больше не буду?

— Семьдесят шесть, — Аджит насмешливо скрещивает руки на груди, — семьдесят шесть раз я слышал от тебя эту фразу. Только за последние шесть недель. И семьдесят пять раз ты это обещание нарушал. Нет, милостивый серсей, это обещание ваше не годится. Слишком туманно. Ты всегда имеешь в виду только что-то конкретное. Вот и сейчас ты имеешь в уме, что ты конкретно не будешь во время визитов в Завихград сбегать к своей псевдо-матери. Но в текущих условиях следующий визит состоится очень не скоро. Да и останется ли эта ведьма в Завихграде, тоже вопрос. Она может и уехать.

— С чего бы? — Викрам бычится еще упрямее, взгляд из-под челки становится только острее. Аспес, ну хоть ты бы занялась вразумлением этого несносного парня.

— С того, что ведьме не к лицу якшаться с нелюдями, — как можно бесстрастнее проговаривает Аджит, — и ни одна ведьма не допустит, чтобы кто-то подозревал её в родственной связи с нелюдями. Она не допустит, чтобы ее отношение к твоему рождению вскрылось.

У Викрама сжимаются кулаки. Господи, да что эта, зачаровала его, что ли? С чего такая слепая вера, что эта ведьма вообще ему сделала, что он чуть что норовит её защищать?

— Я не сказал тебе, что встретиться ты с ней не можешь, — Аджиту приходится приложить усилия, чтобы улыбнуться сыну и затолкать поглубже все эмоции, испытываемые к его матери, — я все еще жду твоего предложения. Что ты можешь мне предложить? Конкретного.

Викрам стоит все такой же мрачный, но глаза становятся менее мрачными. Скорее — прикидывающими варианты.

— Я могу… Могу не мешать твоей свадьбе с серси Сумати. Ни одним из придуманных мной четырнадцати способов.

Аджит достаточно знает сына, чтобы понимать, он сейчас не блефует. Если говорит, что придумал четырнадцать способов сорвать свадьбу — так оно и есть. Просто Сумати еще не появлялась в Махавире после объявления помолвки. Еще не все формальности были соблюдены. Да и где это видано, чтобы нагиня благородных кровей делила крышу жениха с его наложницей? Аширу надлежало отпустить перед этим, исполнив обязательства и перед ней. И Аджит как раз собирался. Только появление ведьмы и сбило его настрой.

Надо же… Четырнадцать способов придумал. Изобретательный все-таки у будущего правителя Махавира ум. Это хорошо. Жаль только самомнение все еще слишком высокое. Он ведь и сейчас уверен, что перехитрил отца.

— Ты вообще никаким способом не будешь мешать моей свадьбе с серси Сумати, — повторяет Аджит нейтрально, — ни придуманным ранее, ни придуманным после этого разговора. И дашь мне ведьмовской Зарок в этом.

Викрам строит скорбную мину — он еще не научился достойно проигрывать. Но соглашается. Поднимает согнутый мизинец, на самом кончике которого загорается белая искра. Слава Аспес Зароки у ведьминских детей имели не такую силу, как на взрослых ведунов. Дети не умирали в случае неисполнения. Дети просто не могли свой зарок нарушить.

— Что ж, в таком случае я разрешаю тебе провести до заката время с ведьмой, — Аджит кивает и сцепляется с сыном мизинцем.

Строго говоря, Аджит не особенно рассчитывал на вразумление сына. Викрам собрал урожай двойного упрямства от обоих родителей — увы, этого пагубного влияния ведьмы отрицать было нельзя. И если ему приспичило — имело смысл выторговать хоть что-то взамен. Аджит предполагал, что Викрам гарантирует ему послушание во время летней высылки к дяде Арраситу, в подчиненный воле младшего брата раджа военный гарнизон, но у наследничка нашлось более интересное предложение. Союз с лесами Сариата имел большое значение.

— Что ж, — Аджит коротко кивает подбородком, подводя черту в заключенной сделке, — я пошлю за ней. Оговорю условия её общения с тобой. После — можете заниматься чем хотите. Твои занятия сегодня отменяются.

Ох, вот бы у него получалось и при Сумати вот так же сиять всем своим существом, как он при мыслях об этой ведьме так сияет…

Вопреки обещанию, покинув комнату сына, Аджит подзывает к себе первого попавшегося слугу не для того, чтобы отправить его за ведьмой. А чтобы спросить — оставалась ли она в отведенных ею покоях, согласно его распоряжению. Мысли о том, что он чересчур рьяно ищет в поступках ведьмы малейшие признаки непокорности, за которые можно было её покарать, Аджит из своей головы старательно гонит.

А пока ждет новостей — возвращается в свои покои и находит змеиный обруч. За двенадцать лет темное золото, из которого отлит артефакт, помогающий нагу обращаться в человека, почернело. Он ведь распоряжался, чтобы его даже не чистили. Чтобы ничьи руки не касались этого напоминания о безумном порыве, о том, как он сам ответил на зов ведьмы, решившей заклясть их судьбу. Кто знает. Может, это безумие, это неосмотрительность, беззрассудная глупость действительно наполняют все, что прикасается к телу.

Следует ли полагать, что одна примерка этой безделушки снова пошатнет его мироощущение?

Нет!

Обруч вновь падает в темный ящик и исчезает в недрах вычурного бюро.

Строго говоря, наги и без них могли превращаться в людей. Это было их второй ипостасью, примеряемой нечасто — только на время страстных свиданий между мужчинами и женщинами. Время, проведенное в этом облике без обруча, отнимало силы. И редкий наг мог провести в облике человека больше часа. Аджит за счет великодушия Аспес и силы верховного жреца был способен несколько часов. В обруче — несколько суток. Но зачем ему быть человеком столь долго? Разве есть в этом необходимость? Разве он все тот же молодой глупец, что едва мог вытерпеть время ритуального очищения истощенного обруча, чтобы снова напялить его на пустую голову и сорваться в лес, на очередное свидание с ясноглазой заклинательницей судьбы?

Нет.

Уже не тот, уже не таков. И быть человеком больше возможного по природе нет никакого желания.

— Ведьма оставалась в покоях, повелитель, — за спиной осторожно шуршит хвост верного слуги раджа.

— Просила другой обед? — Аджит отворачивается от бюро. И вроде не смотрит на него, но такое ощущение, что дух, подчиненный и заточенный в змеиный обруч, пронизывает взором синих своих сапфировых глазок сквозь дерево и даже кость черепа.

Ему бы хотелось, чтобы ведьма отказалась от предложенной ей пищи, попыталась что-то из себя строить. В Махавире много было законов, позволявших недосточно благодарным гостям выписать пару неприятных уроков.

— Нет, повелитель. Отказалась от еды под предлогом того, что постится перед особым защитным ритуалом.

Вот ведь… Ведьма!

Отказ от угощения можно было бы счесть за оскорбление, если у гостя не было весомой причины пренебрегать хозяйским гостеприимством. Пост перед ритуалом весомой причиной был. Приравнивался к посту религиозному. Ведь по сути тем и была магия — обезличенным, отзывчивым божеством, которое было щедро со всеми, кто ей поклонялся.

По всей видимости, ведьма не забыла ни единого из их законов, что Аджит ей рассказал. Можно считать, что сам себе яму вырыл.

Ему не привыкать к неприятным гостям. Ему не привыкать надевать на лицо маску учтивого хозяина и пускать в дом даже кровных врагов.

Другое дело, что враги никогда не посещали его настолько незванными.

Да и в маске сейчас нет нужды. Ведьма и сама знает, что ей здесь никто не рад. Настолько не рад, что даже предупреждением о визите её радж не удастаивает. Пусть терпит, раз уж явилась, раз хитростью спасла собственную шкуру — а её наверняка прикончили бы, не воспользуйся она старой уловкой, вверявшей жизнь незваного гостя в руки раджа.

Впрочем…

Когда она стремительным движением поднимается из кресла при первом его появлении — в её лице не видно ни малейшей тени досады. Ничего в нем не видно. Только ожидание. Ворон, сидевший на шкафу и еще минуту назад что-то трещавший — из-за двери было слышно, притворяется спящим.

— При общении с моим сыном не смей называться его матерью, — проговаривает радж, глядя на ведьму с высоты своего роста, — по официальным источникам для моего народа — его мать умерла в родах.

И десять лет Аджит носил официальный траур, положенный всем жрецам Аспес в случае гибели их нареченных, только год назад заключил договор наложницы с Аширой. Только зачем об этом ведьме рассказывать?

У неё возмутительно выразительное лицо. По крайней мере ехидство проступает в нем, хотя сама ведьма вроде как и мускулом не двинула.

— Ведьма? Умерла в родах? — она говорит ужасно учтиво, но даже это безмерно раздражает. И кажется издевкой. — Простите за дерзкий вопрос, ваше могущество, в Махавире не знают, что ковенные ведьмы не умирают так просто?

— Знают, — он отвечает хмуро, но не без удовольствия, — про то, что мать Викрама может быть ведьмой, в Махавире не знают.

— Он ведь ворожит. Свободно ворожит, — неожиданно импульсивно ведьма встряхивает головой, — это невозможно утаить. И просто нельзя. Если ты заставляешь его скрывать магию…

Кажется, все его жилы гудели, выжидая именно этого. Чтобы бросить вперед тяжелый хвост, чтобы снова стиснуть ведьму в тугих его кольцах. Лишить хрупкое тело опоры и сдавить, примериваясь к биению жизни в её теле. Жизни, которую особенно просто оборвать.

— Мне послышалось, или кто-то тут забыл, что у него нет права обращаться ко мне не то что “на ты”, но и даже по имени? — выдохнул, получая глубокое удовлетворение от выпускаемой наружу ярости.

Смотреть в её глаза свысока, и с такого расстояния, видеть в них страх…

Двенадцать лет назад он и не допустил бы мысли, что это будет приносить такое удовольствие. Но она ведь сама выбор сделала. Он ведь предлагал уйти из ковена, предлагал дать любые откупные. Он душу за неё бы отдал тогда, только этого оказалось недостаточно, чтобы её убедить.

Вот только ведьма, даже бледная, не спешит молить о пощаде. Каким-то удивительным усилием умудряется вытянуть из хватки нага руку и, совершенно обнаглев, тянется к его лицу. К виску. Чтобы коснуться двумя прохладными своими пальцами его кожи. И обжечь её…

Перед тем, как реальность подернется дымкой, Аджит успевает заметить, как бежит по каштановым ведьминым волосам серебряная дорожка. Тонкая, три или четыре волоса, но такое быстрое поседение не может не броситься в глаза, а потом…

Воздух начинает кипеть жаром и тьмой…

Кажется — будто небо закрыло непроницаемым покровом тьмы. И тьма эта кричала тысячей пронзительных голосов. Леденящих, болезненных, совершенно нечеловеческих. Да и нелюди… Аджит мог поклясться, что ни один из семи народов, называемых “нелюдью”, не мог кричать вот так. Даже на вопль дикой баньши это не походило.

А еще баньши не умели создавать такой вот черный дождь, от прикосновений капель которого дымились травинки…

Постепенно органы чувств привыкли. Глаза начали различать в окружающем мраке очертания горящих домов. Уши — выбирать из нестерпимого воя отдельные человеческие стоны. А потом Аджит понял, что движется. Или это видение ведьминское пришло в движение?

Да. Пожалуй, так.

Сначала были видны только руки. Тонкие руки, что цеплялись за сухую траву и ползли вперед. Из тьмы в сумрак. Судя по всему — из завала на волю. Потом с тихим болезненным покряхтыванием маленькая хозяйка глаз, которыми сейчас смотрел на навороженное видение Аджит, встала на босые свои ноги, покрытые ссадинами и ожогами. Судорожно дернула головой влево. Вправо. Припадая на одну ногу, шагает по узкой улочке, состоящей из алеющих жаром, догорающих остовов домов.

— Мама… — голосочек, точно девчоночий, дрожит и срывается. Страх и паника слышатся в нем очень хорошо. Мамы нет. Не отвечает, не находится. Зато черная, сплошная туча, что закрывает небо, топит деревню под собой гораздо более яростным пронзительным воем.

Если бы Аджит стоял тут сам — он сгреб бы малявку в охапку и бросился вперед, стремясь унести маленькую человечку от смертельной угрозы, что совершенно точно ей угрожала. Но он тут не стоял. Он смотрел её глазами, смотрел, как торопливо дрожит мир в глазах девочки, бегущей со всех ног куда глядят глаза. И замер одновременно с ней, когда босые маленькие ножки выносят её на площадь. Здесь много людей. Лежит вокруг без движения. И все они сплошь — черные, обугленные, неузнаваемые. И крохотный силуэт посреди этой преисподней — мальчик лет десяти с остриженной налысо головой. На голых плечах полосами лежат синяки. Сам он одет в какие-то откровенные лохмотья. Стоит спиной к зрительнице, у каменной чаши фонтана, из которой будто разом испарилась вся вода.

Стоит и плачет.

— Динь? — девочка окликает через страх, дрожащим голоском. Окликает, потому что узнает. И тут же всхлипывает, цепляясь в подол когда-то нарядного, расшитого заботливыми руками матери подола. — Динь, это ты? Динь, я так рада… Я думала… Все умерли… Что тут случилось?

Она не получает никакого ответа. Только странный и неприятный то ли всхлип, то ли стон, перед тем как стоящий спиной Динь разворачивается к окликнувшей его девочке.

И не смотрит на неё абсолютно черными, будто отлитыми из одной только тьмы глазами…

Видение выскальзывает из мыслей, оставляя в голове ощущение холодного прикосновения. Такое бывает, если пытаешься сгрести за хвост не желающую с тобой знакомиться змею.

Аджит тяжело дышит, глядя на ведьму. И все, что ему хочется… Нет. Не сжать её сильнее за недозволительную дерзость. Хотя стоило бы…

— Что это было, задери тебя Муссар!

— Мракоплет, — тихо откликается ведьма, едва шевеля губами, — так зовут их люди. В ковенах называют мракобесами, чтобы не связывать даже с разумными колдунами, плетущими чары сознательно. Мракобесы — порождения подавленной магии. Когда магией не пользуются столько лет, что она, не находя выход, становится тем, из чего родилась когда-то. Тьмой. Тьмой смертоносной. Тьмой, пожирающей своего носителя. И все, что его окружает.

— Я не слышал от тебя о них… раньше, — вопреки еще не покинувшему кровь страху — ужасу маленькой девочки, которой в лицо, голосом закадычного дружка взвыла на десять горл неведомая тварь. Аджит все еще недостаточно выбит из колеи. И все еще способен испытывать смутные сожаления о том, что у него и Ведьмы имеется в арсенале несколько месяцев летнего безумства и беспредельных откровений.

— Я не люблю это воспоминание, — она смотрит куда-то в сторону, и в ярких зеленых глазах будто дрожат на невидимых ветвях березовые ветви, — совсем не люблю.

— Так это была ты?..

Чуть помедлив, Отрада снова касается его виска. Эти видения короткие, считанные мгновения. Только взгляд на черную, покрытую некрасивой темной коркой кожу тонких детских запястий. И взгляд на лежащую ничком почти с ног до головы покрытую похожей коркой женщину. Он и женщину-то в ней опознал, только благодаря жалобному детскому всхлипу: «Мама». А жизнь в ней зафиксировать — из-за дрогнувших ресниц лежащей.

— Только нас двоих ковену удалось достать из того, что осталось от деревни Малые Медовки, — тихо проговаривает ведьма, прижимая к себе ладонь, — и маму они буквально вымаливали у духов, несколько месяцев, прежде чем смогли, наконец, заняться нормальным исцелением.

— Почему это вышло? — тихо спрашивает Аджит, пытаясь не пускать в душу того, что рвалось туда с истинным упорством. — Если ты с матерью жила там, откуда взялось… это!

— Не там, — ведьма качает головой, — это окраина Димиса. Еще до усугубления противоведьминской политики. Тогда еще ведьмам было только запрещено селиться в деревнях, но можно было — в лесах, неподалеку. Правда не ближе чем за четыре версты. И приходить в деревню не чаще раза в неделю, чтобы сбыть зелья и наговорные амулеты. Тот день… Мы как раз пришли. Мама зашла к подруге, я отпрашивалась погулять. А потом проснулся мракобес. Это всегда как гроза на ровном месте. Предсказать, предчувствовать — нельзя. Спастись, в общем-то, тоже.

— Ты его знала? — тихо спрашивает Аджит. — Того мальчишку?

— Его звали Нардин, — у ведьмы болезненно кривятся губы, — сын отставного солдафона, деревенского старосты. Ему запрещали водиться с ведьминским отродьем, то есть со мной, но он все равно водился. Судя по всему, это — не все, что ему запрещали…

— Разве можно запретить чаровнику чаровать?

— Если бить смертным боем за малейшую чару, конечно, можно, — ведьма чуть прикрывает глаза. Она все еще в тисках нажьего хвоста, но ей, кажется, больно совсем не от этого, — Господин Ланнис и чужому ребенку не гнушался отвесить пинок или затрещину, а жена его даже к молочнице частенько приходила с синяками. Так что… Диню тоже доставалось, видимо. От вояки-то, который «ведьмино отродье жег без разбору». Кажется, именно после Малых Медовок димисский царек принял закон об обязательной проверке всякого рождающегося младенца на ведьмин дар. И если магия находилась…

— Их убивали? — на языке у раджа становится сухо. Ведьм в Махавире не любили в основном из-за принципиальной взаимности, и руки рубили за любое наносящее вред нагу колдовство, но до казней не доходили. Просто просили принять под свое крыло терпимых к многим недостаткам соседей, да и своих, в том числе, вароссцам.

— Нет, зачем, — ведьма едко кривится, — зачем убивать тех, кого можно заковать в ошейники и сделать магическими рабами. Солдатами Димисской Короны, так они это называют. По факту — все маги, оставшиеся в Димиссе — или рабы на побегушках военных, или просто — вне закона.

— Вы переселились в Варосс после этого?

Он говорит, а сам вспоминает, что Димис не такая уж окраина мира. Между прочим, даже соседи по дальней юго-западной границе. Союзниками нагам они не были, вооруженный нейтралитет всегда устраивал обоих соседей.

Что ж, теперь сохранять этот нейтралитет будет, пожалуй, чуточку сложнее…

— Нас забрал ковен. Таково было… — ведьма запинается, а потом повторяет свои слова, но уже чуть-чуть по-другому, — так было лучше для нас. С ковеном мы были не так уязвимы.

Что-то мерещится Аджиту в её глазах, что-то утаенное, и хочется сначала добиться от неё истины, хоть даже приказать — она сама вверила ему свою судьбу, в конце концов. Но… Пожалуй, нет. Не та эта тайна, которую хочется вырвать из её груди любым способом.

Сам не замечает, как распускает хвост, опуская ведьму на пол. Гнев иссяк, как не было, а то, что пришло на его место — к этой женщине испытывать нельзя. Не к лицу высшему жрецу Аспес сочувствовать и уж тем более испытывать вину перед какой-то человеческой ведьмой.

— Я прошу прощения у великого раджа, — негромко, но твердо произносит она, опуская глаза, — я забылась. Позволила себе обвинять вашу светлость. Очевидно, что судьба мракобеса не ожидает… — она запинается, будто пытаясь подобрать нужное слово, и тратит на это добрую минуту, но все-таки заканчивает, — наследника престола древнейшего Махавира.

Такое ощущение, что эту ведьму кто-то учил…

Хотя почему кто-то, Аджит же и учил. Когда они замерзали валяться в мокрой, покрытой росой траве, когда уставали терзать друг друга молодой кипучей страстью — приходило время и для разговоров. И он охотно говорил ей про Махавир. Был уверен, что ей еще долго жить здесь рядом с ним. А она охотно слушала. Запоминала. Ведьма все обратит на свою пользу. Даже знание, полученное от отвратительного нелюдя.

И все же…

— Я не запрещаю Викраму колдовать, — отстраненно произносит Аджит, — просто мы делаем вид, что не видим в этом ничего необычного. Согласно нашей легенде — он рожден свободной волшебницей.

Ведьма скептично качает головой — судя по всему, и к этому пункту выдуманной истории у неё находятся замечания. Слава Аспес — она удерживает свои замечания при себе.

А ведь если бы кое-кто не предал свою судьбу — никаких сырых и не выдерживающих критики легенд придумывать бы не было необходимости!

— Не передумал ли великий радж позволить мне встречу с вашим сыном? — ему казалось, что он будет рад, если ведьма осознает свое место, и не будет заявлять свое отношение к Викраму. Нет. Раздражает. Будто красной линией подчеркивает, что она уже от него отказалась.

Так зачем ей сейчас с ним встречаться?

Вот только если никто не осудит раджа, отказавшего ведьме, то отцу, нарушившему данное сыну обещание, вернуть прежнее доверие будет сложно.

— Первое мое условие я тебе произнес. Встреча не должна выходить за пределы моего замка. И если я узнаю, что ты для чего-нибудь его используешь…

Он не стал договаривать, но ведьма почему-то именно этому возмутилась больше всего.

— Например, для чего? Через Викрама вымолить прощение вашего могущества? — в её тоне стало столько насмешки, что вполне можно было бы счесть это за дерзость. Но в этот раз Аджит не стал выпускать ярость наружу. Еще не хватало выглядеть несдержанным, как юнец, в глазах этой ведьмы. Она-то — сама сдержанность сейчас…

— Например, использовать его волосы или кровь для каких-нибудь своих ритуалов, — холодно кривит он губы, — вы ведь не один ритуал на крови нелюдя за все века существования ваших богами проклятых сект создали?

— Да, не один, — тон ведьмы звучит как-то по-мертвому и в лице не двигается ни один мускул. Даже губы она едва-едва разлепляет.

— Что ж, значит, ты меня поняла, — Аджит позволяет себе еще одну ледяную улыбку, — твое время, отведенное на встречу с Викрамом, уже пошло.

Она сдвигается с места. Шагает мимо него к дверям, за которыми уже ждет её служанка для нежеланных гостей, предупрежденная о том, куда надо проводить ведьму.

Замирает только у самой двери, когда на плечо ей со шкафа черной беззвучной тенью слетает ворон.

— Ты будешь нужен мне на закате, — произносит она таким тоном, что в древние времена сам Аджит находил плохим симптомом. Вот и сейчас он должен бы сделать ей очередное замечание про забытые формальности, но вместо этого язык его выдает короткое:

— Зачем?

— Я буду создавать для Викрама особую защиту, — ведьма говорит все так же отчужденно, — и в этом ритуале используется кровь…

— Нелюдя? — саркастично уточняет Аджит.

— Обоих родителей, — совсем уж ядовито роняет ведьма. И закрывает за собой дверь.