Глава 9. У расставанья горький привкус

— Та-а-ак, а что у тебя с владением стихийной магией?

Викрам дурашливо встряхивает головой, изображает панику — этакий подмастерье, не выучивший урок, а потом с нарочитой, такой мальчишеской расслабленностью встает в классическую боевую стойку заклинателя воды.

Мы сидим на берегу ручья, что течет сквозь огромный сайт великого раджа. Так кстати!

Мальчишеская пятка скользит по правильному полукругу, и он совершенно верно мягкими чашами держит ладони.

Стихия воды не терпит резкости, с ней работает только плавность, расслабленность и готовность принимать её условия.

Пальцы моего сына прядут воздух, мягко, но настойчиво. Водное веретено между его ладонями формировалось из нескольких капель, но уже разрослось до приличных размеров.

— Так, ну и что же дальше? — лукаво прищуриваюсь. — Это все, что ты придумал, малыш?

— Я не малыш! — Викрам топает ногой, и сгусток воды, что послушно крутился между его ладонями, возмущается таким поведением своего заклинателя — взрывается и обдает его веером брызг. Холодных брызг — ветер доносит даже до меня.

Вик бычится и зыркает на меня с истинно отцовской мрачностью.

— Ты меня нарочно отвлекла.

— Разве великого заклинателя так легко отвлечешь? — фыркаю, но поднимаю на колени, лежащую на земле сумку. — Иди сюда, у меня полотенце есть.

Наш с ним обоюдный обман. Я за полотенце выдаю лоскут льняной ткани, который всегда лежит на дне сумки у любой практикующей травницы. Вик — делает вид, что не может щелчком пальцев заставить капли с его лица испариться.

Он ведь может.

Но демонстративно кривится, даже не сушит тонкую ткань туники, хотя мокрый шелк не приятен для кожи. Подставляет лицо моим пальцам с тканью.

Маленькая игра. Маленькая возможность быть ближе друг к другу.

Я не заслуживаю, чтобы он этого хотел, но он хочет. Мой сын хочет моих прикосновений, моей ласки!

Я не могу его обнять — Аджит это запретил, и я точно знаю, что за нами ведется наблюдение, сорвусь — и время у меня и Вика кончится мгновенно.

Но вот так — так контактировать можно.

— Отец нанимал тебе учителей-чародеев? — спрашиваю тихо, промакивая потеки воды на его щеке.

У меня вообще-то сложилось ощущение, что Аджит относится к магическим талантам Викрама как к цветам, которые никто не выращивал — они просто выросли в идеальном саду как сорняки. И садовник пожалел их, не стал срезать, но и удобрений не насыпал.

Расти, как растется…

— Официально не нанимал, — Вик корчит очередную свою недовольную гримаску. Их у него штук двадцать, разной степени недовольства. — А не официально — из Варосса, Радении и Тельмана частенько приезжали дипломаты-маги. И они… Гостили у нас.

— Просто гостили?

— Это называлось визит вежливости, — Викрам зарывается пальцами в челку и лохматит собственные волнистые волосы еще сильнее, — когда официальных вопросов не решали, но папа водил господина посла на охоту, или выезжал с ним в какой-нибудь из наших личных дворцов.

— А у посла находилось время дать тебе пару уроков? — понимающе киваю я.

— Находилось, — Викрам нахально улыбается, — а когда времени не находилось — я подглядывал.

— Ах ты, негодник! И в кого это ты такой неслух? — я не удерживаюсь, и все-таки сама треплю его по макушке. Вихрастой, как его нажье имечко.

А Вик — порывисто подается вперед, вцепляется в меня руками.

Я…

Я задеваю взглядом солнце, что уже наполовину закатилось за линию горизонта, и без оглядки на все надиктованные Аджитом правила стискиваю сына в объятиях.

К чему бояться наказания за нарушение правил, если это наказание все равно вот-вот потеряет всякую актуальность.

Господин великий радж разгневается и придумает для меня другую кару? Пусть. После сегодняшней ночи мне будет совершенно нечего терять.

Но я хотя бы обниму сына. Один раз. Я и так с ним столько всего упустила!

Как же быстро сгорел этот день. А казалось, впереди — вечность, время до заката, но… Что мы успели? Я была с Викрамом во время обеда — сама есть не стала, продолжала держать заявленный Аджиту пост, но с удовольствием смотрела на расправу над пирожными. А потом — мы гуляли. Блуждали по саду Его Сапфирового Могущества, дурачились, щипали травки, болтали о ерунде.

У Вика было много вопросов — я видела по глазам. И сама же своими глазами умоляла их не задавать.

Теперь я знаю — мой сын любит пирожные со взбитым кремом. С пяти до десяти лет был уверен, что станет бродячим рыцарем, и будет волшебным огненным мечом расправляться с нечистью. Он на самом деле лукавит, когда говорит, что от змеиного обруча у него болит голова. Не болит. Но золотой обруч — тяжелый и бесит. В десять лет Викрам первый раз вошел в святилище Аспес своими ногами. И первый раз пел с отцом ритуальную песнь Аспес.

— Ваше высочество? — за нашими спинами раздается чопорный голос Лигуна, личного ассистента моего сына, что следит за исполнением расписания дня наследника махавирского престола.

Быстро он явился. Минуты не прошло. Кажется, у придворного чародея Махавира пара лишних свитков телепортации завалялась. И ведь не жаль же было тратить на такую ерунду.

Хватка Викрама становится совершенно отчаянной. Я и сама чувствую эту же боль, которой очень-очень хочется вырваться наружу горячим и ядовитым туманом.

— Минуту, пожалуйста, — прошу, поднимая глаза. Да, я всего лишь ведьма. Чужая ведьма, которой никто при дворе раджа не рад. И Лигун знать не знает о моем родстве с наследником раджа, так чего ради ему идти мне навстречу.

— Его Высочеству пора готовиться ко сну, — почти безразлично и так предсказуемо откликается наг, но потом — не торопится сгрести непослушного мальчишку за шкирку, а заинтересованно склоняет голову, глядя на что-то в стороне от нас, — это что, звездоцвет Кассия Редискиса?

И почему я слышу вместо этого вопроса: минута пошла?

Объятия с сыном после того, как двенадцать лет его не видела. Накануне того, как исчезнешь из его жизни еще на восемь лет.

У меня один вопрос — вот зачем я отправила Каркушу в Завихград? Зачем отпустила? Его временные таланты пригодились бы мне сейчас. Растянул бы эту минуту. Хоть на сколько-нибудь. Хотя мне все равно было мало.

А так — Ясминка получит сбор для зелья заклинания судьбы до полуночи. Каркуша мне всеми богами клялся, что успеет.

Но…

Как же жаль, что эта минута не бесконечна.

— Останься, — шепчет Вик торопливо, спешно, будто захлебываясь словами, — останься с нами, мама. Останься. Я упрошу отца. Он позволит.

Мама…

И вот как после этого слова можно разжать руки? Как говорить то, что должна?

— Я не могу, малыш, — произношу потерянно, — я не могу.

— Ты не хочешь! — Вик толкается от меня так резко, что я едва удерживаюсь на ногах. — Ты просто не хочешь. И папа был прав! Я не нужен тебе…

Маленький мой дурачок, так необдуманно швыряет эти слова на волю, при совершенно постороннем. Ему это простительно, он и так слишком долго старался быть взрослым.

Иссинь премудрая, как бы я хотела сейчас броситься за ним вслед. Догнать. Сгрести в охапку. Рассказать все, от и до…

Ага, чтобы седые волосы были не только на моей голове, но и у моего сына тоже!

— Его Могущество вас ожидает, — покашливает над плечом налюбовавшийся на цветочки посыльный.

— Сейчас, секунду, — делаю вид, что собираю рассыпавшиеся по земле связки трав, нащипанных мной для зелий, на самом деле — вытираю лицо. Хотя, конечно, вряд ли мой рукав уничтожит все следы слез… Но и Аджит не будет искать их на моем лице. Зачем ему?

Слава богу, явившийся по мою душу наг не задает ненужных вопросов. Просто молча вьет по зеленой траве свой бронзовый хвост, оставляя мне возможность молча шагать за ним, с бессильным и бестолковым гневом впечатывать в мягкую землю босые пятки.

Ненавижу. Ненавижу, когда не могу ничего поменять. Когда закон подлый, несправедливый, отвратительный!

— Окстись, Отрада, — шепчет рассудок, — кто знает, выжила бы ты, если бы Елагины тебя не выходили. Сколько магии сестер ковена было потрачено на исцеление от увечий двух дальних родственниц? Они себя не уговаривали явиться к вам на помощь. Кровь позвала — явились. Спасли. А ты…

А я устала…

Я просто хочу быть с сыном.

Двенадцать лет хотела. А сейчас — готова в землю корнями врасти и деревом стать, лишь бы он каждый день под моими ветвями книги читал.

Господин великий радж — как и договаривались, ждет меня в библиотеке, так кстати находящейся над покоями Викрама. И когда тяжелые дубовые створки дверей отворяются достаточно, даже соизволяет приподнять свой взгляд от золоченого талмуда.

Ну-ну…

— Ваше Могущество, вы книжку вверх ногами держите, — мрачно роняю я, скрещивая руки на груди. И плевать уже, что нарываюсь. Ритуал он мне даст провести. А там… Да пусть хоть руки рубит, хоть язык, хоть все вместе!

Нужно отдать господину великому раджу должное, он настолько надменно приподнимает бровь, будто спрашивая: и что с того? — что сразу возникает подозрение, что именно у этой книги есть какой-то секрет, и в перевернутом виде её страницы открывают нечто совершенно запредельное.

Если бы еще я не знала, что вот это зеркало, что висит по правую руку от раджа, не просто так не отражает свет и подергивается магической дымкой.

А еще да простит меня Аспес — морда лица у Аджита на редкость удовлетворенная. Таким довольным за все время моего к нему визита он еще не был. Значит — видел неудавшееся мое прощание с Викрамом. Видел его побег. Слышал последние слова. И очень ими доволен.

Ладно, Твоя Хвостатость, радуйся. Ты победил. И я — вот-вот уйду, как ты того и желаешь. Надеюсь, ты сможешь после этого перевернуть нашу с тобой страницу снова.

— Ты точно уверена, что язык тебе нужен для ритуала? — спрашивает Аджит с таким подтекстом, что усекновение оной части тела кажется чуть ли не милосердным жестом с его стороны.

— Можно подумать, если я скажу “точно нужен”, Ваше Могущество поверит мне на слово. Но конечно, можно проверить на практике…

Я многозначительно развожу руками.

Мол, решение твое — тебе и за последствия отвечать, если что.

Впрочем, я и так понимаю, что будь последствиями только ущерб репутации — Аджит бы подмахнул мой билет к палачам не задумываясь.

Из-за стола он поднимается неторопливо. А я все с той же мрачностью наблюдаю. Раньше я любила наблюдать, как движется мой предначертанный в своей истинной ипостаси, но сейчас мысли совершенно о другом.

— Все ли приготовили из того, что я просила? — спрашиваю, старательно высушивая голос. Нужно просто сделать то, что должна, обеспечить моему сыну защиту.

Аджит не тратя слов вытягивает руку в сторону маленького столика, стоящего неподалеку от двери. О! Отлично! Белые свечи, флакончики с маслами, нож из древесины, ритуальный уголь, пахнущий жженым дубом. Двенадцать круглых чаш без ручек. Кувшин с прозрачной родниковой водой. Арсенал у нажьего чародея хороший. Правда не ведьминский — это сразу видно.

Перебираю предметы задумчиво, хотя уже вижу, чего нет. Просто… Просто даю себе время придумать выход.

Впрочем, выход только один, я его знаю.

— Я могу рассчитывать, что сюда никто не войдет?

Аджит нарочито небрежно пожимает плечами. Он, мол, не давал такого высочайшего распоряжения, и если кто-то и придет — это мои проблемы. Ладно.

Леший с ними.

У меня мало времени до полуночи, мне еще Каркушу обратно из Завихграда по связи с фамильяром вызывать. А к тому времени нужно все подготовить.

Паркет в библиотеке и вправду старый. Даже можно сказать древний. К нему бы надо относиться трепетно, а не царапать его березовым ножом и капать на пол капли белым воском.

Хотя, кажется, на этом полу даже кого-то убивали, чего уж там мой скромный ритуальчик.

Многие считают, что ведьмы копят ритуалы веками, записывают семейные заклинания в толстенном талмуде, но нет.

В ведьмовских книгах записываются личные рецепты. В ведьмовских книгах, как в тетрадях ученых арифметиков — ведутся расчеты и делаются выкладки. Потому что как и чародейство, ведовство — не система заученных правил. А способ. Способ взаимодействия с миром и получения нужного мне результата.

Я не знаю чар “черного зеркала”, которые способны отразить удар черной магии обратно и умножить его стократ. Но я знаю чары обманки, чары подмены, и один раз охотящегося на Вика неведомого убийцу я почти провела только за счет пары капель своей крови.

— Надо же. А я и забыл, что ведьма за работой выглядит очень даже безопасным существом. Почти нормальной женщиной, — хмыкает Аджит над моей головой, но я не поднимаю голову ровно до того, как заканчиваю последний знак.

Смотрю на повелителя нагов снизу вверх, стоя на коленях, сжимая в руках огрызок ритуального угольного карандашика. Сдуваю волосы с носа, и не говорю ничего. Вот совсем ничего! Пусть сам догадывается, что я думаю про его неунимающееся хамство.

Хвост он, понимаешь ли, длинный отрастил, теперь что, все можно, что ли?

Встаю на ноги, оцениваю проделанную работу. Красивая и сложная двойная звезда, внутри которой пляшут руны. Какие сложности и все ради того, чтобы даже не защитить моего сына от черномагии, а затянуть петлю на горле желающего лишить его жизни.

А если бы я была плохой девочкой и знала б черномагию — все эти премудрости не были б нужны.

Расставляю чаши с водой между лучами, на вершинах лучей — свечи. А потом разворачиваюсь к Аджиту, киваю на затянутое темным звездным покрывалом Иссини небо.

— Нам пора начинать.

— Я тебе мешаю? — насмешливо уточняет радж.

— Нет, что ты.

Я поворачиваюсь к нему спиной, хотя это все безумно глупо — ритуал мы все равно будем проводить лицом к лицу. Но хотя бы расстегивание первых пуговичек я сделаю не перед его глазами.

Аджит и понимает, что я делаю, только когда я спускаю с плеча расстегнутое платье.

— Что ты делаешь, ведьма?

— Ну как что, — фыркаю и раздраженно сбрасываю платье к самым ногам, — собираюсь соблазнить великого раджа прямо тут. Всю ночь хочу вымаливать прощение. Его Могущество против?

Это, конечно, грязная игра.

Мы предназначены друг другу. Это факт. Судьбу не перепишешь, не перекроишь по своей воле, ей можно только не следовать, но это не значит, что тебе будет легко.

Вот и Аджиту сейчас нелегко.

Я знаю, что смотреть на меня ему так же непросто, как и мне на него.

Как во мне не было равнодушия, когда я застукала его в будуаре его наложницы, так и он не может не испытывать ничего, когда я перед ним раздеваюсь.

Я слышу шелест чешуи о теплое дерево. Ощущаю, как Аджит замирает за моей спиной.

Это могла бы быть страстная сцена воссоединения двух предназначенных. Увы…

— Бесшовной рубахи не принесли, — проясняю я тихо, потому что странное подозрение, что Аджит воспринял мои слова всерьез, никак не унимается, — единственная одежда, что позволена на теле при беседе с духами — это она. Или ничего.

Ни слова.

Ни вздоха.

Только снова теплый шелест чешуи, текущей по деревянным половицам. Я инстинктивно отворачиваюсь снова, никак не находя в себе сил открыться перед глазами собственного предназначенного настолько беззащитной.

Вздрагиваю и поворачиваюсь, только когда слышу скрежет. Обнимая себя за плечи и прикрывая самые уязвимые места, гляжу, как тяжелая ладонь Аджита задвигает в пазы тяжелый дубовый засов на дверях в библиотеку.

А…

Он просто не хочет, чтоб сюда вошли. Потрясающее благородство. И потрясающее вероломство сейчас смотреть не на меня, а куда-то в сторону, теребя какую-то пряжку на поясном ремне.

— Вашему Могуществу кстати тоже раздеться надо, — из обострившейся мстительности просвящаю я, — в ритуальной печати не должно быть ни единой стриженой нити.

В прошлой жизни я не смогла бы смотреть на такое сосредоточенно-раздраженное лицо Аджита. Ткнула бы Его Хвостатость пальцем под ребро, заставила бы улыбнуться, выклянчила бы у него “морду лица попроще”.

Впрочем…

Судя по всему, двенадцать лет сильно сказались на стремлении Аджита Махавирского затевать пустые споры. А может — он просто хочет от меня избавиться. Потому что одарив меня жгучим взглядом, Аджит распускает шнуровку на горле. С такой страстью, будто с удовольствием этот шнурок затянул бы на чьем-то горлышке. Даже не сомневаюсь, на чьем именно…

Я отворачиваюсь.

— Аспес, как же долго ты себя уговаривала на наши ночи, если даже взглянуть на меня настолько неприятно, — насмешливо роняет Аджит, и темно-синий шерван — традиционная нажья альтернатива камзолам и сюртукам, с парчовым шорохом падает на пол.

— Кажется, согласно правилам этикета для нежеланных гостей недозволительно указывать хозяину на его неправоту, да? — произношу это так, будто действительно озадачена этим вопросом.

— Хочешь сказать, что я неправ, ведьма? — мрачности в голосе Аджита становится больше. — Знаешь, языки в Махавире рубят и за меньшую ложь, сказанную раджу.

— На все воля Его Могущества, — коротко вздыхаю я.

— Воля? Ну что же, ведьма, не сетуй на мою волю, — хмыкает Аджит ядовито, и я слышу, как падает на пол что-то легкое. По всей видимости — нательная сорочка, они тут из шелка их шьют. Остается, получается…

— Хочешь доказать мне, что я тебе не противен, ведьма? — я чувствую, как голос Аджита преисполняется жестокого предвкушения. Господи, да что он еще задумал?

— Его Могуществу нужны доказательства? — тихо спрашиваю я, ощущая, как частит в груди сердце. Да… С нареченной судьбой шутки плохи.

Сейчас, когда я стою босыми ногами на деревянном полу, посреди печати для заклинания духов, когда вокруг меня кружит магия, трепетно касающаяся голой кожи, близость мужчины, с которым я связана нерушимой магической связью — она уже выводит из равновесия.

А он еще и всячески пренебрегает всем, чем можно. Приближается ко мне, склоняется над плечом, к самому уху.

— Развяжи мой дахот, гостья, — мягко шепчет Аджит, судя по всему — упиваясь собственным коварством.

Господи…

Твоя Хвостатость, совесть-то есть у тебя?

Я ведь не могу отказать!

Я — гостья, явившаяся без приглашения, а ты — радж, высший жрец великой богини, благословленный ею. Любое прикосновение к твоему телу считается честью и благом.

Я просто не имею права отказать.

Я просто не имею права не сделать то, что делать мне нельзя.

Ладно.

Я удержусь.

Я в глаза ему говорила, что никогда в жизни не смогу его любить. Я требовала отпустить меня, когда тело мое стискивали жадные витки его тела, а сам он — не собирался потакать моим дурацким прихотям. Я уходила от него, оставив и его, и свое сердце растоптанным.

А тут — всего-то и надо — развязать пояс.

— Как пожелает Великий Радж, — несмотря на веру в свои силы, голос мой звучит обреченно.

Самое сложное — первый шаг. Так говорят.

Но что если каждый шаг — как первый? Всего-то и надо — развернуться к нему лицом. Протянуть руки вперед, прикоснувшись к плотной гладкой ткани дахота — пояса, которым наги драпируют место перехода змеиного тела в человеческое. Нащупать узел мелко подрагивающими пальцами.

И не слушать…

Не слушать тихого восторженного шепота…

Духи, что видят нашу связь — видят, как разгораются от близости друг друга наши ауры, напитываются этим сиянием и восторженно горлопанят всякую мистическую дурь, а я слышу их песни как колыхания воздуха и обрывки слов.

Узел оказывается сложным. А может — всему виной мои дурацкие ватные руки, которые от близости Аджита совершенно перестали меня слушаться. Мгновения текут, луна за окном разгорается, я — слышу, как с тихим шелестом ложатся вокруг меня витки тяжелого нажьего хвоста.

Он может просто сжать его — и от меня останется мокрое место.

Вот только… Дрожь, что с каждой секундой бьет мое тело — она вызвана совсем не страхом. Это воля судьбы, однажды нам с Аджитом Махавирским изъявленная, требует внимания к своим решеньям. Она хотела, чтобы мы были вместе. Она сказала нам, что никто иной не подойдет нам лучше. А что мы? Почему мы такие непослушные?

Я справляюсь с узлом и испытываю немыслимое облегчение от этой победы. Наконец-то я могу сделать шаг назад, наконец-то удастся противостоять воле настойчивой магии, наконец-то…

В этот раз хвост Аджита сжимается вокруг меня совсем легко. Чтобы удержать, но не причинять боли. Он подтягивает меня выше, так, что между нашими лицами остается всего один палец в длину. Смотрит в упор. Молчит. Делает хуже.

Если бы он язвил, я бы сосредоточилась хотя бы на его голосе, на его ядовитых замечаниях, на том, чем он во мне недоволен. А он…

— Ты дрожишь… — хрипло замечает Аджит, не спуская с меня почти невыносимого взгляда, — почему ты так дрожишь?

Он по-прежнему чтит свой обет, он по-прежнему не называет меня по имени, но и пресловутого, любимого нажьего оскорбления “ведьма” я из его уст не слышу.

Впрочем, как это мне поможет?

Правильно — совершенно никак. Даже хуже!

В ритуальном круге связи чувствуются острее. Мы должны были соприкасаться двумя ладонями, а соприкасаемся телами — и площадь соприкосновения безумно велика, безумно, и безнадежно. Сил сопротивляться воле требовательной судьбы у меня в эту секунду не остается. Я просто прикрываю глаза и позволяю себе “втечь” в плотный кокон нажьего хвоста, меня обнимающего.

Даже чуть-чуть хочу, на самом деле, чтобы он сжал меня крепче. С откровенной жадностью. Чтобы я ощутила, как в моей душе эхом отражается, как он истосковался.

А может…

Мир полыхает, когда теплые мужские губы касаются моих губ. Полыхает, заливается огнем от края до края, и бежать становится некуда и незачем. Потому что если говорить честно, я… Я скучала. Ох, Иссинь всемогущая, как же я скучала! По терпким его губам, со вкусом лещины и хмеля. По крепкой шее, вокруг которой обвиваются мои руки. По тяжелому шелку его волос, в которые я зарываю пальцы с откровенным удовольствием. Судьба бьет в колокол, и он не звучит беззвучно. Глубоким эхом застарелой, некормленной и озверелой страсти скручивает нас с Аджитом, лишает воли, швыряет друг в друга.

Нельзя игнорировать судьбу по двенадцать лет. Она та еще стерва и совсем не понимает намеков.

Жара… Лихорадочная, лютая, прожигающая насквозь… С каждой секундой она все сильнее, и тумана в голове все больше. И наш поцелуй — откровенный, но все ж таки просто поцелуй, с каждой секундой становится тем, что не должно случиться этой ночью. Безумием бесконечным…

— Кра-а-аха-ха!

Глухой вороний хохот на окне служит идеальным средством вытрезвления. И я, и Аджит, вцепившиеся друг в друга, одержимые волей судьбы — приходим от этого смеха в себя и шарахаемся в разные стороны.

Судя по сбледнувшей физиономии великого раджа — ничего из произошедшего он не планировал. Только достать меня хотел, а получилось…

— Нам пора приступать, — слышу свой голос будто со стороны, — мы должны закончить ритуал до рассвета.