Глава 10. Ритуал
Её вкус истаивает с его губ слишком быстро. Его пальцы слишком стремительно теряют её тепло. Он сам… Он сам ощущает, как шумно бурлит в крови та жажда, что еще несколько минут назад нашептывала, что это так кстати, что на них нет ни единого клочка одежды…
— Начинай же, ведьма, — Аджит хотел бы говорить неприступно, бесстрастно, но уверенный голос раджа, кажется, решил ему с кем-то другим изменить.
Она такая красивая…
Раньше была нежным бутоном, сейчас — как в полную силу расцветшая роза. Спелая, зрелая, роскошная… И длинные, густые волосы струятся по голой спине почти до бедер.
— Давай сюда!
Тело нага само радуется услышанному приглашению. Само тянется к ведьме, и только потом он понимает, что обманулся как наивный мальчишка.
Она звала не его. Этого своего пернатого паршивца, которому место в супе, а никак не на этой тонкой красивой руке.
…Он ведь так любил целовать эти запястья…
Глупец. Так долго сопротивлялся воле судьбы, сколько аскез вынес, лишь бы Аспес даровала хоть какое-то ослабление этой тянущей, одержимой связи.
И так глупо ринулся в бездну, как только оказался к ней слишком близко!
Ведь ничего не поменялось!
Она изменница, предательница, она предала их предназначение, бросила Викрама как беспутная кукушка.
Желать её — позор и бесчестье для него. Он это понимает. И желает. Так, что чудом чешуя с хвоста не лезет.
Впервые за много лет действительно, по-настоящему хочется перевоплотиться и прижаться своей наготой к наготе её. Предназначенной.
— Ты доставил мои травы куда нужно?
Аджит настолько напряжен, что слышит даже шепот ведьмы.
Впрочем, ворон даже и не думает делать из обсуждаемой темы секрета.
— Кра-кра-кразумеется! — и косится на Аджита нахальным блестящим глазом.
Ну, можно и не в похлебку. Ритуальная метелка из перьев ворона — один из очень востребованных инструментов высшего жреца. И у великого раджа Махавира она как раз истрепалась.
— Тогда начнем, — ведьма разворачивается к Аджиту и замирает, глядя ему в глаза. Он близко, слишком близко, и сам это понимает.
Он еще помнит, как эти губы произносили множество жестоких откровений. Помнит, как она сознавалась в том, что не может себе представить, каково это — всю жизнь свою посвятить нелюдю. Как сама судьба решила за неё, и лето, что было между ними — это лето начарованное, ненастоящее, фальшивое.
Лишь один раз она написала ему после того разговора. И он прибежал, как мальчишка примчался, потому что верил, что она передумала, пожалела, соскучилась по нему хотя бы вполовину так же, как он по ней тогда — до лютого голода, до бессонных ночей.
Нет.
Не передумала.
Без лишних слов поставила между ними корзинку, в которой спал свернушись клубочком наворожденный нажонок с синим хвостом.
— Я не могу его растить, — она говорила это безразлично, — он принадлежит твоему народу.
Так просто отказалась.
Так просто ушла.
Зачем же сейчас она все это делает?
— Храни меня, мой страж, — негромко произносит ведьма, и ворон перелетает с её руки на левое плечо. Распахивает крылья, будто воздвигая над головой ведьмы корону из перьев.
А потом она протягивает вперед ладони. К Аджиту. И взглядом просит сделать то же самое.
Задачка посложнее, чем может показаться с первого взгляда.
Да-да, смешно, можно ухохотаться.
Высший жрец Аспес, прославленный воин, великий радж — и боится соприкоснуться с ладошками собственной заклятой.
Потому что знает, что обречен испытать при соприкосновении. Знает. И хочет оттянуть этот сладкий момент хоть на несколько мгновений еще.
А потом — без оглядки берет ведьму за руки.
Пьет до дна налитую чарку пьянящей горечи.
А она начинает говорить. И тут уже он вспоминает, как сильно любил смотреть, как она колдует! Потому что в эти моменты никого красивей этой ведьмы и в помине нет!
Её глаза — наливаются зеленым сиянием. Её голос становится крепче и глуше. Каждый звук, что она издает, каждое слово, что она произносит на непонятной ведьминской нави, речи, которую понимают их духи, начинает ласкать слух, словно прекраснейшая мелодия.
Он не вслушивается в заклинания. Не запоминает. Ему они бесполезны — человечьи духи на его призыв не откликнутся, даже если повторит звучание заклинания до мельчайшего нюанса звука.
Он просто наслаждается звучанием её голоса.
И когда она встает на колени — наг опускается вслед за ней.
— Ты превращаешь меня в одержимого мальчишку, — так он хотел бы сказать. Если бы она не застукала его сегодня с наложницей, если бы его не связывали узы брачного обета, если бы не…
Тысяча причин не говорить. И одно нестерпимое желание их всех перевешивает. Только одна ниточка — знание, что в ход ритуала истинному нелюдю вмешиваться нельзя — заставляет его молчать.
Он опускает ладони на пол вместе с ней.
Он вместе с ней сжимает в пальцах острие и рукоять деревянного кинжала, что все это время лежал между ними. Так, чтобы четыре их ладони покрывали деревянное острие целиком.
Он впитывает каждую секунду её близости, потому что… Это все, что он может себе позволить.
Даже если бы и хотел её не отпускать — не осталась бы. Убежала бы в свой драгоценный ковен, лишь бы не глядеть в глаза нелюдю-присужденному. А в груди опять ворочается и рычит сердитый зверь.
Не сбежит, если удержать силой.
Запереть, приковать, не дав и шанса на побег.
Он никогда не хотел лишать её выбора, но…
Это было давно.
Она толкает его пальцы мизинцем. Аджит впивается в её лицо вопросительным взглядом. Не говоря ни слова, ведьма тесно сжимает собственные ладони на деревянном кинжале, да с такой силой, что на библиотечный паркет тут же капают четыре тяжелые алые капли.
Понятно!
К удивлению Аджита, простое дерево в ходе ритуала приобрело поистине магические свойства. И рассекает кожу на ладонях просто, легко, и почти безболезненно, прижигая края раны необъяснимой магической прохладой.
Его кровь на паркете смешивается с кровью ведьмы. По белым линиям ритуальной печати к крови тянутся темные, едва заметные тени. Духи, голодные, некормленные, жаждущие хоть каплю крови слизнуть с теплых половиц.
— Мы сажали семя четырьмя руками, — ведьма переходит с нави на человеческую речь, — Чтоб оно тянулось к солнышку ветвями. До поры, до часу наш росток — не древо, до поры, до часу, рано птице в небо.
Когда-то она объясняла, что духи очень любят вот такие простенькие стишки. Их завораживает ритмика, она их расслабляет, и духи становятся более послушны воле ведьмы, что на ходу сочиняет очередное заклинание.
Их даже учили их сочинять, кажется.
Чтобы не каждый раз по учебнику искать, чтобы изъявить волю духам на понятном им языке.
Он даже помнил некоторые стихи, которые она писала для него. Наивные, смешные и такие чувственные стихи влюбленной юной ведьмы. Или…Нет! Зачарованной юной ведьмы. Так вернее. Так мозг ощущает хоть глоток трезвости.
Она продолжает сочинять на ходу, она излагает духам, собирающимся вокруг них, что их общего сына пытаются убить, что по их же законам любое дитя защищается родителями. Духи уже выросли вокруг высокими темными тенями. От лиц их видно только белые пятна с щелями глазницами. Они переглядываются, перешептываются, качают головами, соглашаясь.
В какой-то момент Аджит успевает заметить, как истончается и покрывается серебром один из волос в густой гриве рассыпчатых волнистых прядей ведьмы. И еще один. И еще…
А потом понимает, что этих прядей на её голове много. Слишком много! Она ведь женщина, не старуха. Тогда откуда столько?
Он находит взглядом браслет на её запястье. Единственное, что осталось на ведьме, хоть она и вошла в печать.
И тут до него доходит.
Все это время она колдовала.
С Ведьминым Замком на руке.
Что в принципе невозможно!
Но как?!
— Согласны, согласны, они согласны! — ворон умудряется каким-то макаром даже это выкаркать, хотя ведь ни одной раскатистой “р-р-р” в этой фразе нету.
Ведьма тихонько выдыхает. Давит на нож, заставляя Аджита опустить его на пол. Складывает вместе окровавленные ладони.
— Дай мне ключ, фамилиар, — претенциозно и высокопарно произносит она, — дай мне то, что ты хранишь в своей утробе. Отдай мне то, что поглотил ты за малую плату, чтобы получить большую.
Ворон слетает с её плеч, взлетает к потолку библиотеки, распахивает клюв.
И из этого клюва на пол вокруг печати сплошным потоком начинает течь тьма. Много тьмы.
Кажется, самое главное веселье этой ночи только начинается.
Кажется, что такого страшного может представлять тьма? От чего может у бывалого воина по спине ползти ледяной, промораживающий насквозь священный ужас?
От черных живых щупалец, множеством окончаний прилипших к незримому барьеру, окружающему ведьму и нага.
От того лишь, что они задели только пару синих чешуек на хвосте великого раджа и он ощутил, как возмущенно откликнулось защитное благословение. Такую гадость благословленному богами трогать не полагалось.
Чистая скверна — чья-то чужая ненависть, смертоносная, ядовитая…
— Сиш. Ахад. Нуа. Миссат!
Голос ведьмы звучит глухо. Голос ведьмы звучит зло.
Она снова говорит на нави. Она сжимает в руках рукоять деревянного ножа так, будто уже сейчас готова вспороть им кому-нибудь брюхо.
И плевать, что тот нож деревянный, у неё непременно получится.
Она заклинает тьму — вдруг понимает Аджит. Видит, как чернь, текущая и плещущаяся вокруг печати, замирает, вытягивается, медленно, но верно собирается в подобие человеческого силуэта, движущегося по границе ведьминского круга зеркально с заклинательницей.
Господи, да сколько же времени она может седеть? Волосы покрываются серебром все гуще, все плотнее. Уже не одну прядь можно найти в густой каштановой гриве. Ведьма поднимает нож на уровень груди. Продолжает говорить на гортанно-шипящей нави, грубой, будто причиняющей дурноту одним своим звучанием.
И все же дурноты недостаточно, чтобы Аджит не заметил тонкую струйку крови, протянувшуюся по запястью ведьмы. От браслета.
Нет, ему не кажется. У него получается разглядеть сияющие глазки заточенных в тело металлических змей духов. Вот кто пьет из ведьмы жизнь и силу! Но Аспес, как она умудрилась договориться с этими духами? Они ведь не подкупны! Точнее сказать — у смертных нет ничего, что могло бы подкупить духов. Духов можно заклясть, зачаровать, но… Пойти на сделку? Да еще и в обход наложенных условий пребывания в мире смертных?
По идее сейчас духи, заточенные в этих змеях, должны испытывать сильную боль, карающие чары, вплетенные в браслеты, чутко следят за соблюдением сделки. Но кровь ведьмы, видимо, дороже.
Она замирает. Замирает прямо напротив существа, слепившегося из черноты. Держит нож острием вперед. Замолкает. Вдох и выдох Аджита происходят в абсолютной тишине. А потом ведьма шагает вперед. За линию ведьмина круга. Прямо внутрь черной фигуры, вспарывая её деревянным своим ножом.
Она исчезает там, в черноте, и некоторое время у Аджита не получается даже дышать.
Она… Что с ней?
Тьма сожрала её?
Викрам защищен?
Неужели она такой ценой решила его защитить? Жизнью?
Краем глаза он замечает, что в сердце тьмы, в которой сгинула ведьма, вдруг начинается теплиться белый свет.
Сначала наружу пробивается один тонкий лучик, потом еще один, и еще…
Тьма будто лопается изнутри, покрывается ранами, исходит сквозными дырами, истаивает и истоньчается, дымом улетает к распахнутому окну, уползает в щель под дверьми библиотеки.
— Бр-р-раво, бр-раво! — звонко гаркает ворон, приземляясь на пол внутри печати. — Шикар-р-рная чар-ра!
Кажется, ворон и тот понимает в этом заклинании больше Аджита…
А значит — можно говорить.
Можно, только слов все еще нет.
Глаза Аджита вглядываются в темную фигуру по ту сторону ведьмина круга.
Аспес, ну хоть чуть-чуть покажи! Хоть что-то кроме клятого света! Что-то, что даст понять — ворон прав, ведьма жива.
Жива…
Пока еще…
Он осознает это, когда силуэт вдруг пошатывается и падает на колени, заходясь густым кашлем.
— Пр-родолжай, — каким-то образом в голосе ворона начинает звенеть паника, — иначе все напр-расно! Ты все пр-р-ровалишь! Она вер-рнется!
Кашель прекращается. Будто кто-то там, внутри затолкал его поглубже под ребра и сжался в комок.
Тьма, переставшая было таять, снова начинает утекать прочь густыми струями.
Но её… Все еще много. И все — ползет к ведьме, все остатки, которых оказывается бесконечно много, все тянутся к ней, будто голодный до ласки кот, которому непременно, непременно нужно дотянуться до кожи хозяина.
Когда Аджит наконец начинает видеть лицо ведьмы — понимает, что дело плохо. Она бледная, почти прозрачная, и по коже вовсю ползут черные змейки скверны. Будто часть тьмы не утекает, а остается в ней. И глаза — тоже поражены этой тьмой. Ведьма кажется слепой, и совершенно не похожа на человека. А еще её волосы… Среди облака серебра больше нет ни единой каштановой пряди.
— Др-р-рянь, др-р-рянь, др-рянь! — ворон панически встряхивает крыльями, взлетает ведьме на плечи, обнимает её голову крыльями. Черные прожилки, ползущие по её щекам, замедляют свой ход. Но не останавливаются.
— Как ей помочь? — слышит радж напряженный свой голос.
Он смертельно устал быть простым наблюдателем. До этого молчал — боялся помешать, но если птице можно болтать, значит, и нагу можно.
— Это все бр-р-раслет, бр-раслет, бр-р-раслет! Он крадет дар-р, дар-р, дар-р! Отр-р-разит не все — все, что ушло, вер-р-рнется!
Аспес, да неужели хоть какой-то прок от этой болтливой летучей трещотки?
Ведьмины замки создавали не в Махавире. Ведьмины замки создавали сами ведьмы, заклиная духов, заточив их в деревянные или металлические тела. В змей. И ведь никогда не задумывалось ведьмино племя, что высший жрец Аспес, великой Кобры, из чьего яйца вылупился весь их мир, может диктовать свою волю любой змее или тому, кто в облике змеи заточен.
Аджит тянется вперед, накрывает ладонью руку ведьмы, скрытую во тьме. Тьма холодная, но жгучая. Но она его пропускает, позволяет нашарить тяжелый браслет. Сжать пальцы на головке первого попавшегося змея-духа.
— Слушай. Остановись. Освободись.
Кажется, ведьмы придумали свою навь только потому, что практически у каждого нелюдя был свой язык, а у них не было.
Змеиный язык — язык, который каждый наг знает при рождении, и первые три года жизни общается только на нем. Только на четвертом году начинает способен к обучению человеческим языкам.
Дух и сам, кажется, не понимает, когда сдерживающие его чары лопаются, и он с металлическим звуком падает на пол. От страха инстинктивно встает на дыбы, распахивает крошечную пасть, приходит в себя.
— С-с-спас-с-сибо, повелитель, — успевает прошипеть он, пока его сущность, торопливо разрушающая свой внешний панцирь, не истончилась и не исчезла.
А Аджит сжимает пальцы на втором змее…
Ситуация меняется резко.
Стоит второму духу упасть с запястья ведьмы — как свет, почти померкший под её кожей, вспыхивает с новой силой. И тонкие-тонкие ручейки утекающей тьмы снова становятся реками. Потоками. А потом исчезают совсем! Заканчиваются! Она отразила их все? Теперь они поразят того, кто пытался убить Викрама? Кажется, она говорила что-то такое.
Ворон поднимает восторженный гвалт. Без внятных слов, ограничивается простым характерно ликующим карканьем.
Кроме него не радуется никто.
Ведьма не поднимается с колен.
Скверна испарилась, больше не проступает в её венах, но бледность не исчезла.
Аджит, все это время не отпускающий её руки, вглядывается в неё пристальнее.
— Как ты? — сжимает пальцы на её коже.
Молчит. Молчит. Молчит.
Дрожит.
А кожа-то горячая. Раскаленная даже! У неё жар!
— Др-рянь дело, — настроение у ворона снова утекает в минус, — чароплетка, у нас договор-вор-р-вор-р. Если ты сдохнешь, кто мне имя р-разыщет?
Так странно смотреть в её лицо, прекрасное, не постаревшее ни на день, и видеть волосы, серебряные сплошь. Странно и страшно.
— Она ведь не умрет? Что с ней?
— Мр-рак, мр-рак, мр-рак! — кратко, но емко откликается ворон. — Чар-ра высосала всю её жизнь-жизнь-жизнь! Долго она не пр-ротянет!
— Нет! — Аджит и сам осознает, что быстрее дергает ведьму к себе, чем формулирует все свои возражения. — Она не может не протянуть! Она…
Он затыкается, спотыкаясь о насмешливый взгляд ворона.
Тот будто язвительно предлагает: “Ну, давай, расскажи-ка магии, почему она не должна брать с этой ведьмы плату. Она ведь тебя послушает!”
— Рада! — её имя ложится на язык само по себе, без всякого противления. Имя, которое он зарекался называть, имя, которое жаждал забыть навсегда, но увы не вышло.
Потому что вот сейчас он будто ощущает сам — под его ладонями, в её груди теплится из последних сил искра, которая вот-вот погаснет.
Она шевелится тихонько, роняет голову ему на плечо. Издает первый, сознательный и такой жутковатый звук. Смешок.
— А клялся, что по имени звать не будешь, Твоя Хвостатость, — шепчет она ехидненько, явно это ехидство по сусекам у себя собирая.
— А ты — что никогда меня не любила, — Аджит и сам удивляется, насколько тревожно, а не оскорбленно звучит его голос. По давней традиции, он отчаянно пытается заставить её поговорить с ним хоть на минуту подольше.
— Молодая была, — фыркает Рада и жмется щекой к его голой коже, — врушка. Как бы я смогла тебя не любить, мой радж? Ты же судьба моя. Я сама тебя призвала. Сама поклялась любить тебя, кем бы ты ни был.
Когда она говорит вот так, вымученно, очевидно уже осознав вставшую за плечом смерть, становится чудовищно стыдно. Потому что он-то верил, как идиот верил все это время…
— Аджит, — Отрада тихонько шевелится и слабеет еще сильнее, — не говори Вику, что я… Я рада, что он меня нашел. И к тебе привел.
— Не смей, — наг сжимает её все более безвольное тело, — не смей даже думать об этом. Ты скажешь ему все сама. Я не отпущу тебя, ведьма!
— Я не…
Он не дает ей говорить. Просто притягивает к себе. Просто накрывает губы ртом. Просто одним усилием воли размыкает все внутренние замки, что держат его энергию в узде.
У каждого народа есть ритуал разделения жизни. Эльфы поят друг друга слезами, вампиры — обмениваются глотками крови, наги…
У нагов все чуть сложнее. У высшего жреца Аспес все сложно настолько, что дальше просто некуда.
Впрочем, когда нажий хвост Аджита сменяется ногами — у Отрады уже есть силы отвечать ему взаимностью. Её руки уже обвивают его шею. И сама она ему отзывается.
Луна смотрит на них в распахнутое окно снисходительно.
Аспес шепчет на ухо: “Не останавливайтесь”.
Останавливаться нельзя.
Впрочем — никому и не хочется.