15 ГЛАВА

Каждый день я думала, как выскользнуть из дома, который стал для меня тюрьмой, необходимые вещи давно были собраны и спрятаны в детской. Куда Кирсанов практически не заходил. Ждала подходящий момент, и он подворачивался не раз, но я, будучи тогда слишком трусливой, упускала подвернувшийся шанс. Стала бояться каждого шороха, засыпая, прислушивалась, а нет ли никого за дверью детской, и необъяснимый ужас вызывала возможность столкнуться с мужем. Бродила по дому как мышка, не издавая ни звука, выясняя, кто из охраны дежурит, как долго отсутствует Андрей. Все в доме делали вид, что ничего не произошло. Но я зачастую ловила на себе странные взгляды прислуги, и моя фантазия толковала их как: "Ну что, вот и ты наскучила". Не помню, насколько тогда меня мучила боль от его предательства, самыми тяжелыми были первые сутки, а потом мои мысли занял побег. Неизвестность душила, но больше давило то, что мне было не по себе находиться с человеком, которого я считала самым родным и, как оказалось, совершенно не знала. Был момент, когда я благодарила Бога за то, что послал мне Кирсанова, ведь он стал семьей, которой у меня никогда не было. Не знаю, чем я таким провинилась и отчего все потом обернулась так… Наверное, просто нельзя быть такой наивной и верить в счастье, которого, по сути, нет. Жизнь раскрывает глаза, но порой это происходит слишком поздно, настолько, что наши окровавленные души уже не подлежат реабилитации. На чем учиться, как не на своих ошибках? Согласна! Но снова "но"! Учиться на своих ошибках порой катастрофически больно, эти ошибки выжигают клеймо на душе раскаленным металлом, и она начинает гнить в том месте, где не заживает рубец. В большей степени я виновата сама, никто не толкал меня в объятия к этому подлецу. Я лично прыгнула в омут с головой, позволив себе ослепнуть. Но все же то, что было дальше… Ни один человек не заслуживает такого… Именно человек, а не такая падаль, как Кирсанов.

Собралась наконец с духом и, выяснив, что Андрей в очередной раз не ночевал дома, утром попросила подготовить машину, чтобы поехать на осмотр в поликлинику. Оттуда-то я и собралась бежать. Вещей было по минимуму, чтобы не вызывать подозрения. Конверт с небольшими сбережениями (деньги, которые были выплачены мне государством как сироте по выпуску из колледжа) я положила на дно сумки. Сжимая дрожащими руками переноску, я ждала, когда водитель подгонит машину. Была зима, начало февраля, но день выдался на редкость теплый. От высокой температуры снег размяк, и помню, как мои ноги то и дело утопали в нем, только это было позже, когда Кирсанов выгнал меня. А в его дворе дорожки, вымощенные плиткой, были идеально чистые.

Водитель все так и не выгонял машину из гаража, и я стала жутко нервничать. Время шло, и несмотря на тепло на улице меня изрядно била дрожь. Чувствую, как сейчас в воспоминания врывается бешеный стук моего сердца, оно долбит так, что в ушах стоит этот звук. Бух. Бух. Бух. Да и руки трясутся спустя столько лет не меньше, чем тогда. Ведь в тот день я последний раз видела сына… Это болезненные и в то же время дорогие воспоминания.

Я вздрогнула вместе с дрогнувшими воротами, прежде чем те стали разъезжаться. Помню, как затаила дыхание, глядя на черную машину мужа, все больше открывающуюся моему взору. Накрыла дикая паника, и последней частицей здравого разума поняла, что Андрею доложили о том, что я собиралась уехать. Как узнала позже, он запретил выпускать меня без его разрешения. Все внутри меня кричало, раздирая голос: "Беги!" Но бежать мне было некуда, в дом, где стану легкой добычей для мужа, прочь в ворота, из которых вряд ли выпустят. Мне было страшно, как никогда прежде, ужас перед лицом человека, которого безумно любила, пробирал до костей. Нервно сжимала переноску с сыном, который то ли от того, что почувствовал мое настроение, то ли от голода начал капризничать. Грудную клетку распирало от жуткого предчувствия, и слезы машинально накатились на глаза. Не успела моргнуть, как муж выпрыгнул из машины с выражением, от которого в венах стыла кровь. Его лицо холодное и равнодушное, а в глазах пылала ярость. Бежать бы от этого чудовища, но я стояла в остолбенении. Андрей подошел и схватил меня за локоть с такой силой, что я поморщилась от боли. А потом потащил в дом, не думая, что может навредить плачущему малышу. Если на улице я еще надеялась на спасение, то внутри меня ничего хорошего не ждало. Только мы вошли в гостиную, как он с силой вырвал из моих рук переноску. Я метнулась, чтобы отнять Егора, готовая наброситься на обидчика, как любая мать, защищающая свое дитя. Но Кирсанов одним движением руки отшвырнул меня в сторону. Не совсем понимала, что происходит, шок туманил глаза и разум.

— Забери его, — гаркнул муж домработнице, появившейся в неподходящий момент. — Отнеси в детскую и успокой.

Та метнула испуганный взгляд в мою сторону и неуверенно забрала переноску.

— Он голоден, — воскликнула я голосом, сорвавшимся на рыдания.

— Займись этим, — снова бросил он женщине, не обращая внимания на меня. Она хотела было возразить, но, поджав губы, направилась к лестнице.

Каждый стук ее туфель сопровождался сумасшедшим ударом моего сердца, и его словно выковыривали вилкой из груди. Желание вернуть сыночка притупило инстинкт самосохранения, и я злобно закричала:

— Что ты творишь? Ты же знаешь, он на грудном вскармливании!

Но ему было плевать, Кирсанов не слышал мои слова. Пощечина обожгла кожу, и меня ослепило вспышкой дикой боли. Показалось, что он сломал мне челюсть, а из глаз сыпались искры.

— Я предупреждал тебя? — произнес Андрей ровным голосом, но звучащими так зловеще, что хотелось свернуться в клубок и где-нибудь спрятаться.

— Предупреждал? — повторил муж, повысив тон.

— Мы… мы в поликлинику… — ответила я с трудом, чувствуя во рту металлический вкус крови от разорванной изнутри щеки.

— В поликлинику? — усмехнулся он и вырвал у меня сумку, в следующую секунду ее содержимое посыпалась на паркет. Среди вещей Кирсанов сразу же заприметил конверт, открыл его и следом разорвал. В ужасе смотрела, как мои последние деньги медленно клочьями падают к ногам мужа.

— В поликлинику говоришь? — зашипел он злобно, подскочив ко мне.

Пощечина, и теперь я упала на пол, затаила дыхание, дожидаясь, когда отступит боль. Вот именно тот момент, точка невозврата, когда он выбил своей поганой рукой всю любовь, которая была во мне. Убил прошлое, разрушил будущее, оставил шрам на губе, на исправление которого у меня после ушло немало средств. Но шрамы на лице мелочь по сравнению со шрамами внутри, и нет, там даже не шрамы вовсе, месиво из органов, разрубленных на мелкие куски.

Утерла ладонью рот, размазывая кровь, хлынувшую из разбитой губы, но подняться так и не решалась. В тот момент я была как затравленный зверек, который боится пошевелиться, чтобы не получить очередной пинок. Но "любимый мужчина" сам резко поставил меня на ноги, довольно заглянув мне в лицо. Видимо, наслаждался своей кровавой работой.

— Какая же ты тупая, Лера, сидела бы и молилась на то, что есть. Но нет, ты, блядь, бежать удумала, — ухмыльнулся муж.

— Ты предал меня! Я так любила тебя, а ты предал, — расплакалась я как маленький перепуганный ребенок. И действительно, мне было до жути страшно, потому что не знала, что еще ждать от этого психа. И телесные повреждения ничто по сравнению с душевной болью.

Андрей продолжал сжимать мое плечо, но я уже не обращала на это внимания. Смотрела ему в глаза, пытаясь найти в них хоть что-то от того мужчины, который нежно обнимал и шептал, что любит. Искала и не находила в его равнодушии и злобе ничего. И надежда достучаться до мужа развеялась сама собой.

— Пусти, — взмолила, пытаясь скинуть его руку. — Я хочу к Егору.

— А его ты больше не увидишь, — отрезал уверенно он.

И от этих слов впору было шлепнуться в обморок, потому что одна мысль о том, что я не увижу сыночка, вгоняла в такой ужас, что терялся рассудок.

— Что ты такое говоришь? — задыхаясь, выдавила я, не ощущая слез, заливающих мое лицо.

— Ты родила мне сына, спасибо, но на этом твоя работа закончена, — отпустил, и я отшатнулась, потеряв равновесие.

— Андрей, пожалуйста! Да за что ты так со мной? — воскликнула, рыдая в голос. Раньше при мелких ссорах я всегда ждала, когда он прижмет меня к себе, успокаивая, прогонит все сомнения и печали. Но в тот момент уже ничего не ждала, потому что от этого монстра ждать нечего.

— Ты сама покинешь мой дом? Или приказать тебя проводить? — после этих слов я не выдержала и у меня началась истерика. Господи, как же страшно, когда тебя хотят разлучить с ребенком.

— Ты с ума сошел! Какое ты имеешь право отнимать у меня сына! — кричала я, задыхаясь от рыданий и страха. — Не особо он тебе нужен, ты вообще не уделял ему внимания!

Кирсанов стоял напротив и перегораживал мне путь к лестнице, ведущей на второй этаж, где находилась детская Егора. Но я все же попробовала прорваться к сыночку, и естественно, он не позволил. Скрутил и потащил к двери на улицу. С каждым шагом, отделяющим меня от ребенка, я извивалась и кричала сильней. Здесь стерлись последние грани контроля. Я царапалась, вырывалась, била Андрея, как только могла.

— Я уйду только с Егором! Ты не можешь его забрать у меня! Не можешь! — орала я охрипшим и пропадающим местами голосом, сходя с ума от ужаса. — Я нужна ему, Егор ест только из груди, соску и бутылку вообще не признает!

Муж не отвечал, дыша как бык, вывел меня на улицу, а потом крикнул охране подойти. Я рыдала, кровь со слезами размазалась по лицу, зрелище не для слабонервных.

— Пожалуйста, я умоляю тебя! — уже не понимала, что говорю, что происходит, жуткая паника завладела мной. — Я сделаю все, что скажешь, только не забирай моего мальчика. Умоляю, Андрей!

— Поздно, — гаркнул Кирсанов и швырнул меня охране, сказав: — Вывести, и сюда больше не пускать ни под каким предлогом!