Глава 26

Аверин впился в нее немигающим взглядом.

— Что значит, не может? И почему я должен об этом знать?

— Не может, это значит, что я не способна зачать ребенка, — пояснила Оля тоном, каким разговаривают с больными людьми. Или недалекими. — Точнее, зачать его естественным путем. И я была уверена, что в твоем архиве давно хранятся распечатки записей моего гинеколога.

Сказала и устыдилась. Почему она так уверена, что Косте это было настолько важно и интересно? Не стоило говорить о досье, не стоило….

— Ты считаешь, я за тобой шпионил?

— Извини, — она окончательно смутилась, — ты прав, вряд ли со мной происходило что-то, способное тебя заинтересовать…

— Нет, не так, — перебил ее Аверин. — С тобой ничего не происходило такого, о чем бы я не мог у тебя спросить.

Он еще немного погипнотизировал ее своими черными сканерами, затем огляделся, стащил с полки еще один плед и бросил на ковер к камину. Оля отвернулась и присела на корточки у очага.

Дрова лениво потрескивали, она подбросила еще поленьев. Засмотрелась на огонь, но ее запястье обхватила цепкая рука и потянула к пледу.

— Сядь, — Костя смахнул с пледа несколько прилетевших пепельных чешуек. Сам уселся рядом, сложил руки на груди и привалился к камину. — Рассказывай.

Закрыл глаза и приготовился слушать.

— Тебе как, с медицинской точки зрения или чтобы было доступнее для понимания?

Он смерил ее изучающим взглядом и снова сомкнул веки.

— Говори так, чтобы дать как можно более широкое представление о проблеме. Не волнуйся, я не одноклеточный.

— Костя, — позвала она его тихонько, — а почему ты все время закрываешь глаза, когда слушаешь?

— Так мне проще уловить нюансы, о которых сам рассказчик не подозревает. Иногда это кроется даже в интонации… — он открыл один глаз и подстегнул нетерпеливо: — Ну же, не отвлекайся, Оля.

Она вздохнула. Что ж, исповедь за исповедь. И начала рассказывать. Стараясь не развозить, бегло объяснила, что такое аутоимунное бесплодие, обрисовала в общих чертах собственные проблемы и поверхностно прошлась по способам их решения.

В последний момент дрогнула и полностью скатилась в медицинскую терминологию. Ну не поворачивался у нее язык говорить с Костей на эту тему более приземленно.

— Ммм, — заерзал он, когда Оля закончила, — я правильно понял, что для тебя остался один возможный способ, поскольку ЭКО ты отвергаешь?

— Да, — она постаралась не покраснеть. Ничего особенного, для доктора Траханковой, к примеру, инсеминация — рутинная рабочая процедура. — Это как раз тот метод, который успешно применила твоя третья бывшая. Только она обошлась в домашних условиях внутривлагалищной инсеминацией. В моем случае желательна внутриматочная, катетером, это делается только в условиях клиники. Биоматериал донора тоже желательно подготовить. В клинике его дважды прогоняют через центрифугу…

— Оля, — Аверин открыл глаза и потрясенно на нее посмотрел. — Какого донора? Ты была замужем! Вы поэтому развелись?

Боевой запал сразу куда-то улетучился.

— Да. Не знаю. Наверное, — она растерянно заморгала. — Богдан хотел детей. Очень. Но у нас ничего не вышло, и он нашел мне замену.

— Он тебя не любил? — пристальный взгляд заставил отвернуться. И задуматься.

— Любил. Как раз он любил.

— Интересная любовь, — хмыкнул Аверин, выпрямляя спину.

— А какой должна быть любовь, по-твоему, Костя? — подняла она голову. — То, что было у тебя с Дианой? Так это как угодно можно назвать, только не любовью!

Она запнулась, спохватившись, что собиралась сказать совсем другое. Ну какая ей разница, что там было у Кости с Дианой? Речь шла о них с Богданом, и как раз за бывшего мужа она собиралась заступиться.

— Продолжай, — поощрительно взмахнул рукой Аверин. — Так что там у нас было с Дианой?

— Не знаю, — осмелела она, раз уж ему так хочется послушать, — но вы как будто соревновались, кто больше боли причинит другому. Ты сам сказал, что эти отношения тебя изматывали. А любовь не должна опустошать. Когда человек влюблен, ему хочется обнять весь мир. Хочется, чтобы все вокруг тоже были счастливы. От любви человек становится чище, светлее.

Аверин слушал с вниманием и, кажется, даже с интересом, лишь крепко сжатые губы выдавали скрытое напряжение.

— Это ты в теории рассуждаешь или из собственного опыта?

Оля поняла, как опасно близко заскользила на краю, едва не скатившись в пропасть признания.

— Из опыта, — теперь она тщательно подбирала слова. — Разного.

Пристально изучающие ее глаза сузились.

— Это ты его так любила, мужа?

— В том-то вся и проблема, Костя, — она вздохнула, — в том-то и проблема, что я его не любила. А он меня любил.

— Зачем же замуж пошла? — вопрос прозвучал резче, чем должно быть, но она списала это на общий повышенный градус разговора.

— Мне было хорошо с ним, комфортно, — Аверина передернуло, но Оля решила сделать вид, что не заметила, — я считала, что мне любить не обязательно. Его чувств вполне хватит. Но не хватило, Богдан предпочел решить проблему на стороне.

— Значит не любил, — Аверин не сводил с Оли горящего взгляда. — Что это за бред, Оля? Когда любишь женщину, сделаешь для нее все. Все, чтобы она была счастлива. Ты хочешь ребенка, и ты будешь самой лучшей мамой на свете, только это сделает тебя счастливой. И как я раньше… Разве он этого не знал?

— Я не виню Богдана. Он просто устал бороться. Это на самом деле нелегко, все эти обследования… — попыталась оправдать Оля бывшего мужа.

— Нелегко! — фыркнул Аверин. — Его что, пытали? Выкручивали руки, подвешивали над костром за яйца?

— Ты неправ, Костя! На это не каждый пойдет. Ты бы согласился? — она просто так спросила, безо всякого умысла. Но глаза сидевшего рядом мужчины яростно сверкнули.

— Я бы на что угодно согласился, если бы знал, что в глазах женщины, которая мне дорога, снова зажгутся звезды.

Она передвинулась ближе, села напротив и внимательно вгляделась в его лицо, чтобы проверить, не смеется ли он над ней. Но Костя казался предельно серьезным.

— Тогда, — во рту вдруг пересохло, она облизнула губы, — тогда я предлагаю тебе встречный контракт, Аверин. Если твое предложение остается в силе, конечно.

— Остается, — он даже дыхание затаил.

— Я соглашаюсь на твои условия, а по истечении контракта ты проходишь со мной все эти процедуры.

Аверин не сводил с нее немигающего взгляда.

— Ты подумай, — продолжила Оля, приставив указательный палец к широкой, обтянутой рубашечной тканью, груди, — хорошенько подумай. Тебе придется воздерживаться по несколько дней, от трех до пяти. Потом ехать со мной в клинику, идти с баночкой в комнату с материалами эротического содержания…

— Оля, — перебил он ее, — я знаю это лучше тебя. Большинство мужчин хотя бы раз в жизни сдают спермограмму. Дальше! Это все?

— Это может быть не раз и не два, Костя. Потому что могут возникнуть разные ситуации, и ты должен быть готов…

— Я тебя спрашиваю, это все? — он схватил ее за плечи и чуть тряхнул. Она моргнула и кивнула. И тогда он выдохнул. — Я согласен.

***

— Детали обсудим потом, — деловым тоном сообщил Аверин, вставая с пледа, — а пока давай спать.

Оля огляделась. За камином в нишу был утоплен деревянный топчан, на котором лежали свернутые в рулон и упакованные в чехлы спальные мешки.

Костя достал один мешок, развернул, а она подошла и присела на топчан.

— Тут холоднее, — заметила, кутаясь в аверинский пиджак. Ее вряд ли спасет спальный мешок, но не говорить же об этом Аверину!

Костя озадаченно посмотрел на топчан, на ковер перед камином, потом на Олю.

— Думаешь? По-моему, здесь достаточно тепло от печки.

Она скептически хмыкнула и поежилась.

— Ты сам как та печка, Аверин, вот тебе и тепло.

На языке так и вертелся вопрос, где он собирается лечь. Тем временем Костя еще раз окинул придирчивым взглядом Олин прикид: вечернее платье, сверху пиджак, на ногах теплые вязаные носки. Мужские, больше похожие на валенки.

— Да, я не слишком теплолюбив, — рассеянно кивнул он. — И у меня хороший метаболизм.

— Любишь ты хвастаться, Аверин, — буркнула Оля, на что стоящий рядом мужчина только приподнял бровь.

Она подобрала ноги, и от него это не укрылось. А ее в жар бросило, когда сообразила, что сморозила. Он и правда был горячий, очень горячий, когда они вот так же сидели вдвоем у камина.

Тогда не валил за окном снег, обстановка была в разы роскошнее. Между ними еще не наворотился огромный ком непонимания. И он любил ее — резко, жадно и горячо.

А сейчас вертит в руках спальный мешок и поглядывает на Олю как на недоразумение…

— Значит, ляжем у камина, — кивнул головой, как будто завершил неведомый диалог. Сам с собой.

«Это… как? Что значит ляжем?»

Но Аверин уже доставал второй мешок, расстегивал молнии по всему периметру, разворачивал мешки и складывал их на ковре один на другой, как матрасы. Свернул валиком свое пальто, затем Олину шубку, положил вместо подушек, а она лишь молча наблюдала. Взял плед и указал ей на место под камином.

— Ложись, я тебя укрою.

— А ты? — она нерешительно поднялась с топчана.

— А я лягу с этой стороны, чтобы тебе было теплее. Ну что ты стоишь, Оля, — он потянул ее за руку, укутал пледом и силой уложил на импровизированную кровать на ковре.

Оля опустила голову на шубу и постаралась не дышать, когда Костя улегся рядом.

Совсем рядом. В нескольких сантиметрах. Если протянуть руку, можно коснуться его лица, волос. Погладить упрямо сжатый рот, пробежаться по скулам, поласкать колючую щетину на щеках и подбородке. Запустить руку в волосы и помассировать, цепляя ноготками кожу…

Она даже руку высунула из-под пледа, правда, вовремя опомнилась. В полумраке разглядывала профиль лежащего возле себя мужчины и щипала себя за запястье.

Это сон. Это не может быть явью. Она спит, и ей приснились погоня, вертолет, заснеженный лес с сугробами. Этот домик тоже приснился. Аверин со стеклянным взглядом и чужим голосом, говоривший о любви всей своей жизни.

В этом перемешанном с реальностью сне она предложила Костя контракт — сумасшедшая! Он и сейчас ей снится — веки плотно сомкнуты, глубокое дыхание сипло вырывается из высоко вздымающейся грудной клетки. Разве спящие так дышат? Они дышат ровно и размеренно.

— Ты почему не спишь? — его рука нашла под пледом ее подрагивающие пальцы и накрыла, сплетаясь.

— Не могу уснуть, — прошептала в ответ сухими губами. Вдруг стало жарко, а ведь она только что мерзла…

Костя повернул голову, подложил под нее локоть и уставился на Олю.

— У тебя такие холодные пальчики, ты все еще мерзнешь?

Он придвинулся ближе и ей почудилось на выдохе: «Видит Бог, я пытался…» Да нет, послышалось, скорее всего.

Костя уложил ее себе на грудь и накрыл своим пледом.

От его тела исходило тепло, которое вмиг окутало от кончиков пальцев ног до макушки. Оля вдруг поняла, что ей некуда девать руки. Осторожно положила руку ему на грудь и замерла, ощутив, как гулко стучит сердце прямо ей в ладонь.

— Это я виноват, столько жути нагнал… — Аверин говорил с закрытыми глазами, но его расслабленность казалась обманчивой. — Что тебя так впечатлило, Оленька?

— Я никогда не могла подумать, что ты однолюб, Костя, — призналась она, — я думала, ты просто бабник.

Он растянул губы в улыбке, и Оля приподняла голову.

— Да, Костя, да, самый обыкновенный бабник. А ты, оказывается, всю жизнь любил одну женщину, — она лукавила даже перед собой, и конечно ей хотелось услышать совсем другое.

— Я тоже думал, что однолюб, — кивнул с закрытыми глазами Костя, и надежды с грохотом обвалились, как мартовские сосульки с крыши. — Но однажды… Однажды меня привезли в больницу с большой дырой в груди. И когда я лежал на каталке перед операционной, увидел девушку. У нее были большие глаза, очень красивые и грустные. Они так поразили меня, что я не заметил, как девушка вытащила мое сердце, а дыру заштопала. Очень аккуратно заштопала.

Оля слушала, затаив дыхание, а Костя сильнее прижимал ее к груди и гладил спутанные волосы. Его движения становились все резче и напряженнее.

— Я не знаю, зачем оно ей понадобилось. У меня не самая удачная модификация, да и само оно не в лучшем виде. Изношенное, потрепанное, с рубцами и шрамами, такое… непривлекательное. Но оно мое, и оно живое. Не знаю, где она держит его. Только где бы я ни был, меня тянет туда, где бьется мое сердце. К ней.

— Костя… — прошептала она в полном смятении, но он прервал ее, вжав голову себе в плечо.

— Так где же ты держишь его, милая? Ты ведь его не выбросила?

— Нет… — прошептала она, как зачарованная.

— Знаю, иначе меня давно бы уже не было на свете. Может, ты носишь его в сумочке? Или положила в коробку и затолкала на самую дальнюю полку, как ненужный хлам? Признавайся.

Он обхватил ее лицо и приблизил к себе, руки напряглись, дыхание со свистом вырывалось сквозь сжатые зубы.

— Костя, — повторила она ошеломленно, глядя ему в глаза.

Черные-черные, с застывшими бликами догорающего огня. Зрачки совсем съели радужку, они и ее готовы были поглотить. Всю, без остатка. Внезапно Оля обнаружила, что между ними больше нет преграды из толстого пледа, и она всем телом прижимается к телу Аверина. Горячему даже через рубашку и брюки.

Жар стремительно заползал под кожу, растекался по венам. Казалось, вокруг все плывет от него, и воздух в легких тоже стремительно нагревается.

Костя дышал ей в губы, их лица едва соприкасались, но она чувствовала, что внутри него бушует настоящий пожар. И если не снять рубашку, то огонь, вырвавшись наружу, испепелит ее в одно мгновение.

— Ты делаешь только то, что хочешь, — одними губами сказал он. Она сглотнула.

— Мы еще не обсудили детали контракта. Разве ты не помнишь?

— Нет, — он уже нависал над ней, терся щекой о ее лицо и дышал над ухом, — я обо всем забыл. С тобой так всегда. Я так хочу тебя, Оля, я так устал без тебя… Хочу так, чтобы не помнить, ничего не помнить, только тебя, только с тобой. Без контрактов… Мы потом все решим, потом…

Упирался локтями, пальцами зарывался в волосы, придерживая затылок. Терся висками о щеки, ловил губами губы, целовал лицо и снова накрывал ее рот своим.

— Как же я задолбался без тебя, моя милая, нежная девочка…

Она обнимала его за талию, гладила спину и каждой клеточкой кожи хотела почувствовать его тепло. Без мешающей ткани, без надоевших преград.

— Ты сказал, — задыхаясь от желания, она все же смогла отодвинуться, — что мы параллельные, а они… не пересекаются.

— Не пересекаются, — согласился он, переводя дыхание, и убрал с ее лица прядь волос, — но, если их двигать навстречу друг другу, в плоскости или в пространстве, не важно, однажды они совпадут в каждой точке. Тогда все точки будут общими, Оля, они совпадут по всей длине, до бесконечности, понимаешь?

— Да, — прошептала и потянулась к нему губами, — да, понимаю…

Платье само куда-то делось. А она так долго не могла застегнуть молнию, когда одевалась… Брюки тоже исчезли. Дольше всего снимали рубашку — у Оли дрожали пальцы, когда расстегивали пуговицы.

Хоть рассудок был на грани, она все-таки вспомнила о защите. В себе Оля была уверена, но вот в нем….

— Ничего не надо, — хрипло выдохнул Костя, подминая ее обратно под себя, — у меня никого не было после тебя.

— Как это? — она попыталась из-под него выглянуть. — Не может быть…

— Может, Оля…

Тяжелое тело вдавило в пол, и казалось, они действительно слились в каждой точке. Губы в губы, пальцы переплетены. И больше проникнуть друг в друга невозможно.

А главное, они сливались там, где заканчивались тела и начиналось сбитое дыхание, капли пота на висках, хриплые крики и стоны, горячий шепот и цветные точки в глазах.

— Вместе, Оля, — отозвалось на краю подсознания, и она впилась ногтями в тугие мышцы спины.