Глава 20

Агния

Если бы не Мирон, я бы рассыпалась на части. Всё, что происходило после того кошмарного звонка, в памяти осталось отрывками. Только сын не давал мне впасть в отчаяние, только благодаря ему я находила в себе силы держаться. Пока мы ехали в больницу, я прижимала его к себе, ища в нём опору. Мама сидела рядом, отец вёл машину.

Только мы оказались на месте, я бросилась к стойке больничного администратора.

— Данил Каширин, — обратилась я к грузной женщине. — Мне звонили.

Она глянула на меня из-под нависающих век и на удивление быстро принялась просматривать бумаги.

— Мне сказали, что он в операционной. Пожалуйста…

Что значило это «пожалуйста», я и сама не знала. Может быть, оно было просьбой поторопиться, а может, мольбой. Наверное, всем сразу. Женщина послюнявила пальцы и перевернула очередной листок.

— Пятый этаж, — наконец сказала она. — Поступил в тяжёлом состоянии. Судя по данным, которые у меня есть, операция ещё не закончена. Но вы можете…

— Спасибо, — слушать дальше у меня не хватило выдержки.

Я осмотрелась в поисках лифта, но не увидела ни его самого, ни указателей. Мама стояла в нескольких метрах от меня, гладила по голове Мирона и что-то говорила отцу.

— Девушка, — окликнула меня работница регистратуры. Я уже успела забыть о ней. — Лифт справа, за углом, в конце коридора. Как только операция закончится, врач поговорит с вами.

— Спасибо, — шепнула я. Подошла к родителям и пересказала всё услышанное.

Мирон хмурился. В машине он несколько раз спрашивал, что случилось, почему я так переживаю и куда мы едем. Но всё, что я могла — повторять, что всё будет хорошо. Обязательно. Всё обязательно будет хорошо. Должно быть.

Вчетвером мы поднялись на нужный этаж. Мама остановила медсестру, выяснила, где операционная. Сама я почти ничего не соображала. От рациональности осталось только понимание — нужно ждать.

— Он крепкий парень, девочка, — отец положил ладонь на моё плечо.

— Пап… — сдавленно проговорила я. Сорвалась, всхлипнула.

Это я должна была поддерживать его, а не он меня. Отец потрепал меня по щеке и взглядом указал на стоящую у стены скамейку. Я уселась. Он же, взяв с собой Мирона, пошёл в другой конец коридора. Мы с мамой проводили их взглядом.

— Он к Наташе поехал, — еле слышно сказала я. — Она ему позвонила. А он… Он сказал, что вернётся. Что он всегда будет возвращаться. Мам…

— Тихо-тихо, — мама взяла меня за руку. — Если Данил так сказал, значит, так оно и будет.

— Но если состояние тяжёлое…

— Так всегда говорят, Агния. Хорошо, что тяжёлое. Если бы всё было совсем плохо, сказали бы, что его доставили в критическом состоянии. А так… всё хорошо, — мама сжала мои пальцы. — Повтори.

— Всё хорошо, — едва шевеля губами, выдавила я и тут же шмыгнула носом.

Мама ласково погладила меня по руке. Посмотрела мне в глаза и ободряюще улыбнулась одними уголками губ. Затем перевела взгляд на отца с Мироном и вздохнула.

— Я его люблю, — прошептала я дрожащим от слёз голосом. — Мам, я его так сильно люблю. Если что-нибудь случится, я не переживу.

— Я знаю, девочка моя. Знаю. Но если любишь, ты не должна думать о плохом. Ты должна верить в него.

— Я верю, — я кивнула. — Верю.

Мама опять улыбнулась. Я кивнула ещё раз, самой себе.

* * *

Вернувшись, папа протянул мне бутылку воды. Она оказалась неожиданно холодной. Не открывая, я положила её рядом. Общее настроение передалось Мирону. Он стоял с упакованным в яркую обёртку круассаном в руках, но даже не пытался развернуть его. Я вдруг поняла, что начисто забыла про завтрак. Время словно стало абстрактным в момент, когда я ответила на звонок.

— Давай разверну, — я хотела помочь сыну, но отец остановил меня.

— Сам развернёт, если захочет. Взрослый парень.

Конечно, взрослый.

— Я пить хочу, — заявил Мирон. Но когда я подала ему бутылку, не взял. — Не хочу воду. Она невкусная и холодная.

— А что ты хочешь? — спросила я.

Обёртка зашуршала у сына в руках. Я опять подумала, что ему надо позавтракать. Я должна была по возможности оградить его от плохого, только как, если отойти от двери было сродни самоубийству?

— Горячий шоколад хочу, — он посмотрел на меня из-под тёмных нахмуренных бровей. — Или то, что ты всё время пьёшь. Только чтобы было много сахара.

Мирон говорил о кофе, но вряд ли в больнице было кафе, чтобы купить его. В свои шесть Мирон, к моему удивлению, любил иногда сделать пару глотков из моей шашки во время завтрака. И кофе я всегда варила сама, а тут… В лучшем случае удалось бы найти кофейный автомат. Я решила сказать Мирону, что с кофе придётся подождать, но он, словно забыв о своей просьбе, отвернулся в другу сторону.

— Я видел эту тётю, — вдруг сказал он. — Когда мы уезжали от бабушки, она выходила из такси.

Я резко посмотрела туда, куда был устремлён взгляд Мирона. Надежды, что сын ошибся или я неправильно поняла его, испарились в долю секунды. Звук быстрых шагов заполнил холл больницы.

Охваченная бешеной яростью, я поднялась. Мама попыталась остановить меня, но я отдёрнула руку. Пошла навстречу.

— Что ты тут делаешь?

— Где Данил?! — нервно, почти истерично спросила Наташа. — Где он?! Я позвонила ему, а мне сказали…

— Что бы тебе не сказали, тебе здесь не место.

— А тебе место?! Тебе везде место?! Где Данил?

— В операционной, — всё-таки ответила я.

Наташа приоткрыла губы. Тихо заскулила, сжала концы болтающегося у неё на шее шёлкового шарфика с такой силой, что кожа на костяшках её пальцев побелела. Бледная, с неаккуратно лежащими волосами и лихорадочно блестящими глазами, она отступила на полшага и затрясла головой.

— Нет, — прошептала она едва слышно и тут же повторила громче: — Нет! Это… Я не хотела, — снова шёпот. — Я…

— Что ты сделала?! — я бросилась к ней. — Что ты не хотела, Наташа?!

— Ничего, — она словно пришла в себя. — Ничего не хотела! Только, чтобы он со мной был, понимаешь?! Со мной! Почему всегда всё тебе должно доставаться?! Почему, Агния?! Я должна была за него замуж выйти, а ты…

— А я вернулась?! Да, я вернулась! И Данил решил…

— Если бы не ты, он бы ничего не решил. Мы бы поженились, у нас была бы семья! Я его любила всегда, ты это понимаешь? Я…

— Это я его всегда любила! — на глазах выступили слёзы. — Я!!! Любила и люблю, а ты…

Наташа громко всхлипнула. Замотала головой, и её лежащие на плечах волосы беспорядочно разметались по сторонам. В руках она продолжала держать свой шарф.

— Нет!

— Да, Наташа!

Она повернулась, увидела родителей. Подбородок её вдруг затрясся, губы дрогнули. Не обращая на нас внимания, мимо прошла медсестра. Другая вышла из дверей операционной. Вид у неё был уставший, на халате виднелось пятно засохшей крови. Сердце моё заколотилось так быстро, что я едва не потеряла сознание.

— Как Данил? — я рванула к ней. — Скажите, как он? Как прошла операция?

— Операция ещё не закончилась, — устало ответила медсестра. — Появились некоторые сложности. Как всё закончится, с вами поговорит хирург.

— Какие сложности?! — меня начинало трясти. Вспомнились птицы, которых я видела утром, вестники беды. Рёв «харлея» и слова Дани, сказанные перед его отъездом. Его поднятая ладонь. И моя тревога.

— Какие сложности? Что с ним? Скажите! Пожалуйста! — Медсестра шевельнула рукой, и я поняла, что схватила её за рукав. Отпустила и с мольбой, почти беззвучно, повторила: — Пожалуйста, скажите. Он…

— Кровотечение, — сдалась она.

Я прижала пальцы ко рту, сдерживая готовый сорваться с губ вскрик. — Извините, девушка. Дождитесь конца операции, врач всё вам расскажет. Я не имею права.

— Он же не умрёт?! — рядом оказалась Наташа. — Он не должен умереть! Я не хотела. Я… Это я виновата. Я сказала… — Я резко развернулась к ней. За спиной слышался удаляющийся звук шагов. Наташа пыталась держаться, но рот её искривился. В конце коридора снова кто-то появился. Я не видела ничего — только бывшую подругу и катящиеся по её лицу слёзы. — Это я виновата, — повторила она. И вдруг закричала: — Я! Я всем приношу только зло! Сначала Владик, теперь Даня…

Владик? Я перестала что-либо понимать. Смотрела на Наташку, не в силах сообразить, что она имеет в виду.

— Владик? — прошлое вернулось и больно кольнуло сердце. Вечер, мокрый борт бассейна и тело маленького мальчика. Бездыханное, холодное. Попытки привести его в сознание и вой скорой.

— Что ты сказала Данилу?! При чём тут Владик?!

— При всём! — закричала Наташа, плача. — Это я виновата в том, что он утонул! Я! Тем вечером… Это я, а не ты! Я разрешила ему поиграть у того проклятого бассейна! Я! А сегодня… Я Дане наговорила ерунды! Только я не хотела… Я так боялась сказать про Влада…

По моим щекам тоже катились слёзы. Сердце готово было выскочить из груди. Боже, я столько лет думала, что брат утонул по моей вине, а она…

— Он же был маленький, — прошипела я. — Как ты могла?!

Плач Наташи стал громче.

— Прости, — я надрывисто зарыдала. — Я…

— Хватит! — по холлу прокатился голос мамы. Она резко схватила Наташу за руку, но тут же отпустила. В глазах её стояли слёзы, голос дрожал. — Никто не виноват! Никто из вас! В смерти Влада виноваты мы с отцом. Вы были детьми. Нам нужно было оставить с ним няню, а не перекладывать на вас свои обязанности, — она почти шипела. Зло и отчаянно, но злость эта не была направлена на Наташу. — Вы не виноваты, — повторила она, посмотрев на нас по очереди. Мой сын умер много лет назад. Оставьте его в покое. Его нет. И вашей вины в этом тоже нет.

Наташка отрицательно замотала головой. Несколько раз подряд повторила «простите». Мама взяла её за руку и посмотрела в глаза.

— Ты не виновата, — сказала она уже совершенно твёрдо. Затем повернулась ко мне. — Я тебя почти потеряла из-за прошлого. Данил уехал. Влад умер. Его нет. Но мы есть, и я не хочу снова потерять кого-то из вас.

Подошедший к нам Игорь взял Наташу за плечи. Она дёрнулась, но он удержал её. Я вдруг вспомнила, что сама позвонила ему и попросила приехать в больницу. Сейчас я не очень понимала, зачем. Мама замолчала. Её всё ещё влажные от слёз глаза были полны решимости. Отец же всё это время хранил молчание. Воцарившуюся тишину нарушало только свистящее дыхание Наташи.

— Пойдём, — Игорь потянул её в сторону.

Наши с ним взгляды встретились. До меня вдруг дошло, что руки его лежат на её плечах не так, как лежали бы руки друга. И тела их соприкасаются тоже не так. То ли у меня окончательно помутился разум, то ли…

— Пойдём, Наташа, — сказал он настойчиво, а затем повернул голову ко мне. — Лучше я увезу её. Позвоню тебе позже.

Кажется, я кивнула. На большее меня просто не хватило. Прижалась к стене и закрыла глаза. Из груди вырвался стон. Владик… Я попыталась вспомнить его, живого, его смех, но в памяти был только холод. Его холодное мокрое тело, холодные пальчики, холодные мёртвые губы.

— Вы были детьми, — прозвучал мамин голос совсем близко. Я подняла веки и увидела её, стоящую рядом. — Никто не виноват. Несчастья случаются, Агния. Случаются, но нужно жить дальше. Мы с отцом живём. Отпусти и ты уже наконец прошлое. У тебя есть настоящее.

Настоящее… Бурое пятно на халате медсестры вспыхнуло алым перед глазами. Я повернулась к дверям операционной, мельком заметила держащего на руках Мирона отца. И тут краем уха я уловила шум. Сердце забилось ещё быстрее в миг, когда двери распахнулись. Из операционной вышла ещё одна медсестра, но не успела я броситься к ней, появился мужчина. Высокий, в салатовом, покрытом бурыми пятнами костюме. Уставший и безучастный.

— Родственники Каширина? — он посмотрел на маму. Не на меня.

— Да, — ответила я. — Я… Я его жена. Ч-что… — голос сорвался. Новый приступ истерики сжал горло железной хваткой, но я всё-таки смогла задать самый важный вопрос: — Он жив?

Взгляд врача оставался безучастным. Сердце покрылось ледяной коркой.

— Жив, — сказал хирург, и я сделала вдох.

Первый настоящий вдох за последние часы.

* * *

В палату к Дане меня не пустили. Как я ни умоляла, хирург остался непреклонен. Плевать ему было на мои слёзы и чувства. Оставалось только сидеть у двери палаты интенсивной терапии и ждать. Из слов врача я поняла только, что отделался Данил легко. Если бы не шлем, разговаривать было бы не о чем. Вернее, не о ком.

— То ли ваш муж в рубашке родился, то ли так хорошо справился с мотоциклом. Бригадир скорой сказал, что тридцать сантиметров в сторону, собирали бы его по всему асфальту.

Про чёрный юмор врачей я была наслышана. Но этот не шутил.

— Он гонщик, — ответила я. Сперва тихо, а потом увереннее: — Хороший гонщик. Ягуар.

Поймала непонимающий взгляд врача и, ничего не отвечая, сделала знак, чтобы он не обращал внимания. Настаивать на продолжении разговора ему было не за чем. Свою часть работы он сделал. А мне оставалось ждать.

Время подходило к обеду. Мирон устал сидеть на одном месте и стал капризничать. Спрашивал, зачем сидеть в больнице, если к Данилу всё равно до завтра будет нельзя. А потом принялся валять дурака. У меня не было сил ни ругать его, ни останавливать. И в конце концов они с отцом поехали домой, а мы с мамой остались.

— Езжай и ты, — попросила я. — Папе нужна поддержка. Ты же понимаешь, что он просто не показывает свой страх.

— Конечно, понимаю. Но ты — моя дочь. И тебе тоже нужна поддержка. — Мама посмотрела на двери. Они оставались закрытыми.

Я облизала губы. Они оказались сухими, словно обветрились на морозе.

— Ты должна быть с папой, — настояла я. — А я… Со мной всё будет хорошо. Врач сказал, что жизни Дани ничего не угрожает. Так что со мной всё будет хорошо.

Мама промолчала. Только ладонь её опустилась мне на колено. Чувствуя её пристальный взгляд, я опустила голову.

— В тот вечер, когда Владик…

— Не надо, Агния, — тихо сказала мама. — Мёртвые мёртвым, живые живым. Его не вернуть, я это давно приняла. А вас я больше терять не хочу. Никого из вас.

Я глянула на неё из-под ресниц, боясь снова увидеть слёзы в родных глазах. Но глаза мамы были сухими.

— Наверное, мне действительно надо поехать к отцу, — она погладила меня по ноге. Уверена, что справишься?

Я кивнула. Положила руку поверх её ладони.

— Может быть, тоже поедешь домой, Агния? Что ты здесь будешь сидеть?

— Нет, — прошептала я. — Я останусь. Если уеду, с ума сойду. Может быть, всё-таки уговорю пустить меня к нему хотя бы на минутку, после пересменки. Я больше не оставлю его, мам. Никогда не оставлю. И не отдам никому.

— Если мужчина захочет, он уйдёт. Поэтому отдавать или не отдавать… — она вздохнула. — Человека нельзя отдать.

— Да. Я просто… Просто… — не зная, как сказать, что чувствую, я замолчала. Но мама поняла. Похлопала меня по руке и поднялась. Напоследок обняла, поцеловала в висок.

— Будь его музой. Будь его стимулом жить. Это самое важное, что может быть, Агния. Женщина создана для того, чтобы вдохновлять. На подвиги, на стихи или на жизнь, не имеет значения. Он должен знать, что ты поддержишь его во всём, что ему важно.

— Я поддержу, — мои глаза снова стали мокрыми. — Обязательно поддержу. И он это знает.

* * *

Почувствовав прикосновение к плечу, я резко открыла глаза и едва сдержала стон. Плечо затекло и теперь ныло, отзываясь болью на любое движение. Бессонная ночь дала о себе знать, и я, видимо, задремала.

— Вы родственница Каширина? — передо мной стояла молодая медсестра.

— Жена.

После сна и слёз голос был слабым. Я кашлянула в руку, потёрла локоть. Заметила на безымянном пальце девушки кольцо.

— Он пришёл в себя.

Ещё недавно я думала, что, когда услышу это, облегчённо выдохну. Но вышло иначе. Я не смогла сдержать слёзы. Они сами потекли по лицу, непрошенные и бесполезные.

— Простите, — я всхлипнула. — Я…

— Я понимаю.

Она избавила меня от ненужных слов. Нас обеих, потому что по её взгляду было ясно: действительно понимает.

Я всё-таки встала. Медсестра посмотрела в конец коридора и снова на меня.

— Я пущу вас к нему, но только на минуту, хорошо? И при условии, что вы будете держать себя в руках.

— Да, — торопливо ответила я. Вытерла слёзы. — Да, конечно. Даже не знаю, как вас благодарить.

— Не надо меня благодарить. Я знаю, как это — быть на вашем месте.

Больше ничего не сказав, она отвернулась и пошла к дверям. Я двинулась за ней.

— Спасибо, — шепнула я, когда она остановилась у входа и жестом показала на постель. Медсестра ответила коротким кивком.

— Минута, — напомнила она.

Писк приборов резал уши. Нерешительно я подошла к постели. Веки Данила дрогнули.

— Привет, — я подвинула к себе невысокий круглый стул.

Данил нахмурился. Втянул воздух.

— Узнали бы парни, что я тут, обсмеяли бы. Чёрт… — он попытался приподняться, и приборы запищали громче. Я поспешно остановила его.

— Тихо, Дань. Тихо.

Он поморщился и с недовольством опустился на койку. Выругался сквозь зубы. Вот теперь мне стало легче. Действительно легче: я касалась его, чувствовала живое тепло, и сердце отогревалось. Данил ещё раз ругнулся и всё-таки привстал.

— Хочешь, чтобы меня выгнали отсюда? — я хотела уложить его, но не успела. Он ухватил меня за шею и подтянул к себе.

— Вот чего я хочу, — просипел он и втянул носом воздух у моей щеки. Потёрся и коснулся губами уголка рта. Дыхание его было хриплым. Отпустив меня, он откинулся на спину.

— Хорошо меня приложило.

— Хорошо, — согласилась я, поглаживая его по плечу. — Если бы ты не вернулся…

— Вернулся бы, — даже сейчас его голос звучал жёстко и уверенно. — Я обещал тебе, что вернусь. Значит, вернулся бы. Хоть с того света.

— С того света не возвращаются.

— Не возвращаются те, у кого нет тебя. А я бы вернулся. К тебе.

— Дурак, — и опять глаза у меня стали влажными.

— Ещё какой, раз профукал столько времени. Но теперь я ни минуты больше не потеряю, — каждое слово ему давалось всё тяжелее, и я это понимала. Сжала его руку и хотела попросить не тратить силы, но знала, что он не станет слушать. Мои пальцы оказались в его.

— Выйдешь за меня, Рысь.

— Не лучшее время для этого вопроса, — я быстро смахнула слезу. — Дань…

— Это не вопрос. Я говорю тебе: ты выйдешь за меня. Как только я встану с этой койки, надену тебе на палец кольцо. Меня достало, что ты мне не родная.

— Хочешь, чтобы стала родная? — спросила я сквозь слёзы.

— Хочу, чёрт подери, — шумный вдох. — Хочу.