Глава 16
Даная
– Для женщины, которая еще недавно меня стеснялась, ты удивительно раскованна.
Выключаю микроволновку и оборачиваюсь к развалившемуся под елкой Астахову. Тот лежит, подперев рукой щеку, а свободной – щиплет виноград, красиво разложенный на тарелке из антикварного сервиза. И так хорошо при этом выглядит, что хоть картину с него пиши. Или ваяй скульптуру. Хотя справедливости ради стоит отметить, что все же он не идеален в плане пропорций. Особенно в том месте, что принято стыдливо прикрывать фиговым листком.
– Ты жалуешься, я не пойму?
– Ни в коем случае!
– Тогда что тебя смущает?
– То, что я сотрусь, если еще хоть раз на тебя залезу, – смеется, откинув голову.
– Ты, как всегда, романтичен, – фыркаю я. И уже в который раз ловлю себя на мысли, что рядом с ним, таким неромантичным, мне удивительно хорошо. Все же я формировалась в определенной среде. Среде, насквозь пропитанной фальшью, неискренностью и душной завистью. Среде, в которой у каждого поступка – двойное дно. А у каждого человека – свои мотивы. И, наверное, меня трогает как раз то, что он не играет, не пытается выглядеть лучше, чем есть, чтобы произвести впечатление. На меня. Да и вообще на кого-либо.
– Эй! Попрошу! Между прочим, это я придумал этот пикник!
Астахов обводит рукой плед, на котором он возлежит, и разложенные вокруг закуски. Осторожно, придерживая тарелку с теплым пирогом, усаживаюсь рядом. Может, мне и впрямь стоило одеться – плед шерстяной, я тут же начинаю чесаться, как в детстве, когда мама заставляла надеть ненавистный колючий свитер. Впрочем, одевшись и раздевшись несколько раз за последние два часа, я решила, что это – мартышкин труд. Потому, собственно, я и голая. И по этой же причине – голодная. Угрозы моего муженька не были пустыми. Он действительно выжал из меня все соки.
Тянусь к исходящему паром пирогу с судаком. Тесто воздушное даже на вид, пропитанное маслом и травами. От аромата текут слюнки. Я открываю рот, но попробовать пирог не успеваю, потому как Астахов сметает его в одну секунду прямо из моих рук.
– Грабеж! – возмущаюсь я, беру второй кусочек и для надежности отползаю от Георгия подальше. Он жует, активно работая челюстями, и, ни капельки не раскаиваясь, улыбается.
На дворе третий час ночи. К чести Астахова стоит отметить, что он дал мне поспать. Пару часов, но все же. Я оценила, что он не стал меня будить, когда меня срубило мгновенно, после первого раза. Кажется, Георгий даже помог мне добраться до кровати. По крайней мере, проснулась я именно в ней. А отрубилась прямо на трюмо – волнения этого сумасшедшего дня не прошли даром.
Астахов смещается. Я отдергиваю руку с зажатым куском пирога, думая, что он опять провернет трюк с попыткой его отъема. Да только в этот раз у него совсем другие планы:
– Налью нам вина.
– Если только немного. Алкоголь мне нельзя.
– Я в курсе. – Георгий глядит на меня насмешливо, мол, это ты – еще девчонка неопытная. А я – взрослый дядечка, уже и не через такое проходил. Ну и ладно. Подумаешь! Мне нравится даже эта его снисходительность. Я и впрямь впервые за много-много лет чувствую себя молодой и глупой. Рядом с ним.
– Ну, за деда!
– Неожиданно, но давай.
– Почему неожиданно?
– Это первый твой тост после нашей свадьбы, – дую губы.
– Нет! После нашей свадьбы было много-много тостов. А этот тост – первый после брачной ночи. А кого, как не деда, мне за нее благодарить?
– Что-то я не улавливаю логики.
– А до меня, наконец, дошло, что задумал этот хитрец, наложив на нас епитимью воздержания. Ожидание сделало эту ночь особенной…
– Ну, нет. Отец Алексей точно о таком не думал.
– Ты его плохо знаешь, – усмехается мой муж.
– Он – священник, – терпеливо поясняю я, как будто для Астахова это – сюрприз.
– А еще – он большой хулиган. И мудрейший из всех живущих. Ну, дед! А я-то, признаться, так на него злился! А сейчас готов расцеловать. Оно того стоило.
– Хм…
– Что?
– Я-то наивно думала, что это ты так хорош. А тут, оказывается, все дело в воздержании.
– То, что я хорош, это бесспорно, – оскаливает зубы в хищной улыбке Астахов. – Ну? Чего молчишь?
– А что говорить?
– Ты хорош, о, мой любимый муж.
– Ну, не знаю. Я, кажется, не распробовала.
– Не распробовала? Ах ты ж… Ах ты ж… Нимфоманка! – Георгий резко меняет положение и, нависнув надо мной, заставляет откинуться на спину.
– У нас всего-то два раза было, – специально его подначиваю, ощущая в горле ненормальное распирающее счастье.
– Мне сорок три года, женщина! – в противовес собственным же словам, Жорка прижимается ко мне вполне рабочим инструментом. О-йо. Мне же и самой не восемнадцать! Я просто хотела его раздразнить… А теперь, похоже, придется расплачиваться.
Астахов соскальзывает взглядом на мою вздымающуюся грудь. Черты его лица заостряются, становятся хищными.
– Жора… – пищу я.
– Поздно. Ты нарвалась, Астахова.
– Не помню, чтобы я меняла фамилию, – задыхаясь, бормочу я, потому что его губы уже там… на вершинке. И зубы там, и язык. А если уж я нарвалась, то и терять нечего.
– Меняла–меняла, – отмахивается нетерпеливо. – Мы же поженились. – И снова возвращается к прерванным было ласкам.
– Погоди! – упираюсь ладонями ему в грудь.
– Ну, что такое?
– Ты же не серьезно? Про фамилию.
Он садится, глядя на меня из-под нахмуренных бровей. Я приподнимаюсь на локтях. И все, вроде бы, как и секунду назад – в окна метет снег, трещат дрова в камине. И не так. Потому что и моя голова трещит. Взрывается. Под этим его тяжелым немигающим взглядом.
– Почему несерьезно? Более чем.
– Но как? – обнимаю себя за предплечья, почему-то сейчас мне совершенно не хочется разгуливать перед ним голой. И уязвимой. – Для этого ведь нужно мое согласие. Нужно заполнить какие-то документы… – замолкаю, уже понимая, как наивны мои слова.
– Считай, что я избавил тебя от лишних хлопот.
– Ты меня даже не спросил.
– О чем?
Нет, это даже поразительно. Он действительно не понимает, что для кого-то его фамилия – вовсе не дар, ниспосланный свыше.
– О том, хочу ли я этого. А ведь я не хочу, Жора.
– В каком смысле не хочешь? Мы семья.
– Да, и в семье, как мне кажется, такие вопросы решаются вместе. Я не планировала менять фамилию. Ты хотя бы представляешь, какой это геморрой? У меня подписана целая куча контрактов на будущее. Мое имя указывается в титрах уже отснятых картин…
По мере того, как я говорю, Астахов мрачнеет.
– Ну, сделанного не воротишь, так?
– Я не знаю! Мне бы вообще-то очень того хотелось.
– Сожалею, – он залпом допивает прекрасное вино, будто это паршивая самогонка. – Но ты Астахова. И точка. Моя жена будет носить мою фамилию.
– А что еще будет делать твоя жена? Может, сразу выкатишь мне весь список? А то ведь, как оказалось, я многого не знала, соглашаясь на брак! – я вскакиваю, раздосадованная просто до невозможности. Оглядываюсь в поисках халата, который потеряла… а бог его знает, где? Меня немного потряхивает. И на глазах, вот это вообще – сюрприз, выступают слезы. Мне до ужаса обидно, что один из самых счастливых дней моей жизни закончился так.
– Стой. Ну, ты что? Куда ты? – Астахов ловит меня за руку на выходе из гостиной. Привлекает к себе. Волосы на его груди царапают спину. А ведь мои нервы сейчас до такой степени оголены, что это физически больно.
– Ты не имел права так поступать! Решать за меня… Не имел права.
– Я и подумать не мог, что у нас по этому поводу могут возникнуть разногласия.
Мог! В том-то и дело, что мог. Он – бизнесмен. И прекрасно понимает, что смена фамилии – юридически значимое действие. А значит, что? Значит, он просто отмахнулся от этого. Вот и все.
– Ты должен был.
– Ладно. Ладно. Твоя правда. Прости. – Он трется носом о выпирающий позвонок на моей шее, прикусывает, решив свернуть скандал известным способом. – Я рядом с тобой и правда плохо соображаю. Знала бы, что со мной делаешь…
Мед… Сущий мед. Да только скольким людям противопоказан сахар?
Идиотская ситуация. Злиться дальше – значит испортить все окончательно. Сдаться на его волю – значит спустить ему с рук то, что спускать не следует.
– Ой, там, кажется, начинается кино!
– Кино?
– Ну, да. Мы же хотели посмотреть.
Прямо сейчас Астахов явно жаждет другого, но осознав, что совместный просмотр кино – это все ж неплохое завершение нашего спора, соглашается и на фильм. Мы устраиваемся в подушках на полу и старательно делаем вид, что нас крайне увлек сюжет. Хотя я вообще вряд ли бы вспомнила, о чем была эта лента, если бы после кто-то меня спросил.
– Как думаешь, что она сейчас чувствует? – выдергивает меня из невеселых мыслей Георгий. Ко мне возвращается слух – слышу стоны и охи, зрение – на экране разворачивается горячая сцена, чувства – стекающий вниз по позвоночнику озноб.
– Она? Не знаю. Может быть, ей жутко холодно. Или, напротив, жарко. Или противно. Или у нее под гримом что-то ужасно свербит…
– Значит, никакого удовольствия?
– Астахов, ты получаешь удовольствие, когда платишь налоги?
Что ж, по крайней мере, мне удается поставить его в тупик.
– Это вряд ли.
– Вот и актерам не слишком-то по душе некоторые аспекты их работы. Думаешь, это такое счастье – имитировать страсть к человеку, которого ты в лучшем случае не знаешь, а в худшем – и знать никогда не хотел?
Георгию хватает совести смутиться. А у меня как-то совсем… вот совсем заканчиваются силы.
– Ты как хочешь, а я иду спать.
Вместо красивой шелковой рубашки, заготовленной специально для этой ночи, надеваю его футболку и забираюсь под одеяло. Георгий не спешит ко мне присоединиться. Прислушиваюсь к звукам, доносящимся снизу. Не может быть, чтобы он не пришел! Наконец, у двери скрипит половица. Я зажмуриваюсь, притворяясь спящей. Секунда – и он ложится рядом. Шуршит пододеяльник. Астахов подминает меня под бок, а рукой накрывает животик. Мои тревоги растворяются в его тепле, знакомом аромате духов с пряными нотками красного перца, и хищной силе. Сон врывается в приоткрытое окно, соскальзывает с подоконника и завладевает нашим сознанием.
Просыпаюсь от аромата кофе. Мой абсолютно неромантичный муж не поленился принести тот мне прямо в постель.
– Доброе утро, – смотрит настороженно и как будто бы виновато. Ну, тогда, по крайней мере, понятно, по какому поводу это все. Накосячил. А теперь хочет загладить вину.
– Доброе, – забираюсь повыше на подушки. Осторожно принимаю чашку из его рук. – М-м-м! Как вкусно.
– Я не умею готовить, но кофе варю отличный. Поэтому завтрак с тебя, – рапортует Астахов, забираясь обратно в постель.
– А почему ты решил, что я умею готовить?
– Потому что ты – женщина.
– Ты неисправим.
Если честно, я даже не знаю, плакать мне или смеяться. Делаю еще глоток. Ванька, как всегда по утрам, пинается. Ванька… Наверное, мне стоило ждать подвоха с фамилией, когда Астахов выбрал сыну имя, меня не спросив.
– Тебе не больно? – я млею от беспокойства, звучащего в его голосе. Все мои защитные инстинкты притупляются, и я изголодавшейся кошкой подставляюсь под его руки, когда тот, прислушиваясь, кладет их мне на живот.
– Нет. Совсем нет.
Под моим изумленным взглядом Астахов спускается чуть ниже. Касается ухом. Трется носом.
– Смотри, вот тут… Ну точно пяточка.
– Или локоток.
Гормоны делают что-то странное с моим восприятием реальности. Ничего такого в этой сцене вроде бы нет. Но на глазах выступают слезы. А когда Жорка принимается целовать напряженный, как барабан, холмик, я и вовсе всхлипываю.
– Эй… Ты чего?
– Н-ничего. Просто эт-то т-трогательно. А я б-была г-готова от всего этого отказаться. И м-могла не узнать, как…
– Как?
– Как ч-чудесно разделить эт-ти месяцы с кем-то.
Глаза Жорки темнеют. Он кивает. Мол, понял. Не сводя глаз, осторожно накрывает меня собой. И целует, нарываясь на такой пылкий ответ, которого вряд ли ждал. Мы растворяемся друг в друге, забывая обо всех проблемах. И кажется, те никогда больше нас не коснутся.