Глава 21

Даная

Лето в этом году чудное. Хотя жара стоит адская. И даже в конце августа палит так, что Ванька в своей люльке по большей части голышом лежит. Астахов его зовет Маугли и смеется. И целует пятки, и рожи корчит, и не спускает с рук, когда у него появляется возможность оторваться от работы и уделить время сыну. Благо у меня и без Жорки помощников хоть отбавляй – Егор, отец Алексей, Нюта, которая перенесла заботу обо мне и на Ванюшку, так что теперь только держись, все она знает – и как кормить, и как животик массировать, и как правильно мелкую моторику развивать. Да с таким энтузиазмом она за все это дело берется, что иной раз становится даже совестно, ведь самой-то мне его как раз недостает. Вынуждена признать, что я немного не рассчитала – совмещать работу с ребенком не так-то и просто, как я поначалу думала. Но фокус в том, что пока этого не ощутишь на себе, не поймешь. Чувствую себя загнанной лошадью. Это при том, что съемки, на которые я подписалась, отложили на неопределенное время, и на текущий момент я занята лишь в театре и делами Фонда.

– Ой, смотри! Мам, смотри, он садится! – кричит Егор.

Его «мама» – самое лучшее, что я когда-либо слышала. Без шуток. Когда он спросил, можно ли называть меня так, я, конечно, сдержалась, но потом два часа рыдала у Астахова на плече. А тот нервно дергался, не зная, как меня успокоить, и пугал тем, что если я не перестану лить слезы, у меня пропадет молоко.

Резко подскакиваю с шезлонга. То ли от этого стремительного движения, то ли от солнца, голова идет кругом. Я зажмуриваюсь на секунду, чтобы прекратить это кружение, а когда открываю глаза, Ванька уже не в своей корзинке, а в руках отца.

– Это кто у нас такой молодец?! Иван Георгиевич?

Иван Георгиевич хохочет и пускает слюни. У Ивана Георгиевича вот-вот вылезут зубы. Жорка утыкается малому в живот и вертит головой, как пес, делает «б-р-р-р-р». И снова у меня глаза на мокром месте. От этого тихого-громкого счастья. Натягиваю на нос солнцезащитные очки, спускаю ноги на недавно подстриженный газон, немного пожухший в преддверии осени, и иду к ним.

– Есть хотите? – у нас первый выходной за бог его знает сколько времени. Я его зубами выгрызла, отчетливо понимая, что мой муж не в восторге от моего графика. Нет, к счастью, мы больше не ругаемся из-за занятости. И всеми силами пытаемся проводить больше времени вместе. Но с таким ритмом жизни на семейные посиделки и разговоры нас банально не хватает. Астахов это, конечно, замечает. И злится. Я знаю, что злится. Хотя и сдерживает себя. Но ведь я, успев довольно неплохо его изучить, вижу – и как он брови хмурит, и как порой мрачнеет лицом. А еще я знаю, научена жизнью, что с мужчинами так нельзя. 

Как-то, желая немного выправить ситуацию, я сбагрила Ваньку Нюте и попыталась устроить мужу романтик. Свечи-музыка-ужин-красивое белье. А в итоге… Я просто уснула, пока Астахов принимал душ.

Отказаться бы от всего вовсе! Но от одной этой мысли у меня в груди стынет. И тревожность от того, что я и так достаточно серьезно сбавила обороты, сковывает меня липким страхом. Нет, ужасом перед будущим. А что, если меня забудут? А что, если я никому не нужна? Оказалось, что когда ты долгие-долгие годы живешь работой, зрителем и ролями, не так-то просто уйти со сцены. Даже если чувствуешь, что это тебе в самом деле нужно. Даже если не навсегда. Даже если выгорел, кажется, в пепел, так что никаких сил не осталось. Невозможно… Нереально страшно… Остановиться.

– А что у нас на обед?

– Борщ с пампушками. Я сама приготовила.

Астахов удивленно приподнимает брови. Да знаю я. Знаю! Нужно чаще. Хотя бы раз в неделю что-то стряпать самой. Не полагаясь на домработницу. Знаю, что от этого ему будет приятно, но… Но! За это время я могу помочь стольким людям! Позвонить спонсорам Фонда, или встретиться с депутатами, которые сумели бы пролоббировать очень важные законодательные инициативы, или поработать над ролью, которая мне все никак не дается… Это только я могу, понимаете? А борщ умеют варить едва ли не все.

– Ну, тогда, конечно, пойдемте.

Кормлю своих мужчин. У меня раньше ни одного не было, а тут сразу четыре!

– А когда Ваньке можно будет борщ?

– Где-то ближе к году, – авторитетно заявляет Анюта.

Что может быть лучше вот таких посиделок за круглым столом, накрытым ажурной скатертью, которую собственными руками вышила покойная жена отца Алексея? Когда легкий ветерок колышет занавески, пригревшись на солнышке, дремлет соседский кот, а в тарелках – холодный зеленый борщ со сметаной? И разговоры, разговоры, разговоры…

Подаю Астахову хлебную корзинку, когда у него звонит телефон.

– Хм… Отец. Да?

Ванька, сидя в специальном стульчике, хулиганит, стуча по столу ложкой. Мне не слышно, что Георгию говорит Святослав Алексеевич. Да и занята я другим. Подкладываю что-то, то зелень, то буженину. Не сразу откликаюсь, даже когда, завершив разговор, Астахов зовет меня:

– Даная…

– М-м-м?

– На Галку совершено нападение.

– К-как? – из рук вываливается ложка, которой я мешала салат – из выращенных здесь же, на огороде, огурцов, помидоров и перца. – Откуда ты знаешь?

– Отец позвонил. Собирайся. Нам нужно ехать.

Подлетаю к столу.

– Не понимаю. А он откуда узнал?

– Я не в курсе. На месте разберемся. Галка тебе ничего не говорила?

– Нет. Иначе я не интересовалась бы у тебя, – наверное, сейчас глупо тратить время на такие бесполезные разговоры, но я так растеряна… Да что там? Я в шоке! И поэтому говорю что-то не то. – Насколько все серьезно?

– Она в реанимации.

К горлу подкатывает огромных размеров ком. Дыхание замирает в горле. Моя единственная подруга… Тело немеет, скованное ужасом. На разгоряченной августом коже выступает холодный пот. Спокойно, Дадина. Не время киснуть.

– Нют, Ваня на тебе. Он недавно ел, но если захочет…

– Я разберусь, Данаюшка Васильна. Вы об этом не беспокойтесь, – испуганно хлопает глазами моя помощница.

– Пойду, выгоню машину, – хмурится Макс. И как-то так с намеком, что ли, смотрит на Астахова. Что, черт его дери, происходит?!

Дурацкая привычка держать спину прямо, как бы ни била жизнь, приводит к тому, что у меня на подъезде к городу капитально сводит мышцы. Хочу поднять руку, чтобы как-то их размять, и с удивлением понимаю, что все время пути мою ладошку сжимал Астахов. И это так странно, что я не одна. Что мне есть на кого положиться в трудную минуту, что от охватившего меня вдруг облегчения обмякает все тело.

– Я рядом.

Да… Он рядом. Я не одна. Господи, какое же счастье!

В больнице нам не сразу удается узнать подробности происшествия. Кто, зачем на нее напал – непонятно. Сумка с кошельком, телефон – все осталось при Галке.

– Ну, не убить же ее хотели! – с остервенением тру лицо.

– Нет. Это вряд ли. Иначе бы выбрали более надежный способ. Например, пистолет. А это больше похоже на акт запугивания.

– И кому же это понадобилось?

– Без понятия. Там уже работают менты. И мои ребята… – Астахов хмурит брови. Подносит к уху зажатый в руке телефон, когда тот, наконец, оживает. – Да, Степаныч, что у вас?

Что у них, я не слышу. Мысли окутывает туман. Кому это могло понадобиться? Да мало ли. Скольким нечестным на руку уродам поперек горла наш Фонд? А сколько на нас обиженных? Десятки. Может быть, сотни. К сожалению, мы не можем помочь всем желающим. Кому оплатить операцию или другое жизненно важное лечение, выбирает специальный совет, состоящий из высококлассных профессионалов. Лучших из лучших, каждый в своем направлении. Мы беремся только за тех детишек, у кого есть реальный шанс выжить. Кому-то это кажется жестоким. Но другого выбора нет. Мы не боги. И наши возможности весьма ограничены.

И кстати, может, это нападение вообще никак не связано с профессиональной деятельностью. Но почему-то в это мне совершенно не верится.

– Это вы ее нашли? – интересуюсь у свекра.

– Я. Спугнул этих мразей, не то бы… – обычно холеный, сейчас Святослав Алексеевич выглядит довольно помято. На первый план выступает возраст. Четче обозначаются морщины на лице, заломы у губ.

– И как вы там очутились?

– Ну, мы… Как бы… Кхе-кхе, встречаемся. Галина задержалась на работе. Поэтому мы зашли, считай, один за другим.

Моя старшая подруга и мой свекор? Ну, кто бы мог подумать. Ну, партизанка, ну, ты у меня получишь, когда очнешься! Только очнись, а? Галка… Только очнись.

Дверь реанимации открывается, и из нее выходит мрачный доктор. Худой и невысокий.

– Она пришла в себя и, несмотря на все мои возражения, очень настойчиво требует вас.

– Меня?! Да, конечно. Уже иду.

Жорка шагает за мной, но его останавливают.

– Нет. Только одна. И буквально на пару минут.

Пышнотелая фигура Галины кажется непривычно маленькой и хрупкой на фоне комфортабельной больничной кровати. Подхожу ближе. Мне нужны все мои актерские таланты, чтобы не зареветь, глядя на ее перебинтованную голову.

– Галка… Галочка! Я здесь.

– Тише. Слушай меня внимательно. То, что со мной случилось – привет тебе и мне.

– З-за что?

– Думаю, за организацию визита президента в онкоцентр.

Так быстро?! Этого ведь еще в новостях даже не показали. Наверное, не могли объяснить, что заставило приехать первое лицо государства в больницу с неофициальным, можно сказать, даже тайным визитом. Мы затеяли это совместно с врачами центра с той целью, чтобы он своими глазами увидел, в каких условиях содержатся пациенты на самом деле. Сравнил данные отчетов с реальностью. И поддержал наши инициативы, которые бы поставили точку в извечном вопросе распила бабла в этом небезызвестном учреждении. Да и, в общем, в сфере.

– Ты уверена, Гал? Может, в другом дело?

– Нет. Мы… разворошили осиное… гнездо. Что я тебе объясняю, если ты сама все знаешь? – вижу, что с каждым новым словом ей все трудней говорить. Галка, моя Галка… Верный друг, жилетка, стена… Боевой товарищ.

– И что же делать? Мы не сможем отмотать назад. Не можем прогнуться. Кто, если не мы, Гал?

– Вот именно. Но если наш план сработает, неизвестно, чем это… обернется для нас. За Фонд я не беспокоюсь, с той стороны… к нам не подберутся, а вот тебе лучше поберечься. Мужу передай. Он защитит.

Вывалив на меня это все, Галка отключается. Не знаю, какого усилия воли от нее потребовал этот непростой разговор. Не знаю даже, насколько имеют под собой почву ее опасения. Что я знаю наверняка – так это то, что я не могу от них отмахнуться. Осторожно целую подругу в щеку и иду сдаваться мужу. Охрану с меня тот и не думал снимать. И, может быть, это спасло от нападения меня и поставило под удар Галку.

Я передаю Астахову нашу беседу и в ужасе замираю, вдруг по-настоящему осознав, какой опасности подвергаюсь. Понимает это и мой муж. Меры, что он принимает, настолько беспрецедентны, что кажутся даже излишними. Я не могу прятаться! Да, несколько дней – почему бы и нет? Но дальше? Это же ненормально…

– Ты должна отказаться от участия в спектакле!

– С ума сошел?! У нас премьера! Ты себе даже не представляешь, сколько в этот спектакль вложено денег, сил. Да и банально… Я же не одна. Эта роль под меня написана. И другие… Другие артисты при чем? Нет-нет, театр не должен страдать из-за моих прихотей.

– Ты понимаешь, что обеспечить полную безопасность в таком месте довольно проблематично?

На самом деле у нас всегда дежурит полиция и установлены рамки на входе. Я утешаю себя именно этим, когда выхожу на сцену. Но получается плохо. Ни милиция, ни рамки не спасли, когда меня облили кислотой.

Свет в зале гаснет. Нужно начинать, а я не могу. Софиты выжигают глаза, слепят. А что, если там, в зале, убийца? Что, если Астахов прав?

Партнер по сцене откашливается. Я вздрагиваю. Каким-то чудом даже начинаю свой диалог. Но не могу собраться, и все рушится на глазах. Бывает так, что ничего не выходит. После первых пятнадцати минут начинают уходить люди. После антракта битком набитый зал остается заполненным хорошо, если наполовину. В тот вечер в меня стреляют разве что полными недоумения взглядами.

Это фиаско. Провал. Которого я так ждала, и который случился.