Глава 22

Георгий

– Даная! Да постой же ты!

– Не трогай меня. Убери руки. Мне нужно побыть одной. – Даная отталкивает мою ладонь и мчится дальше, через парк, шурша только-только начавшими осыпаться листьями.

– Ты не понимаешь. Это может быть небезопасно.

– Замолчи! – она резко оборачивается, отчего я, не успев притормозить, врезаюсь в нее всем телом. – Вот просто помолчи! Это из-за тебя. Это ты во всем виноват, господи! Превратил меня в какого-то параноика.

Поднимается ветер, листья взмывают ввысь. Я будто в замедленной съемке наблюдаю за их кружением. За тем, как тонкие руки моей жены ударяют мне в грудь. За тем, в каком отчаянии кривятся ее губы. Дрожат. Будто еще чуть-чуть, и она заплачет. Растерянно откидываю упавшие на лоб волосы, из-подо лба оглядываюсь по сторонам. Свидетелей у этой безобразной сцены сколько хочешь. Благо это вроде бы наши люди. То есть ее охрана, да.

– Ты можешь обвинять меня во всех смертных грехах, но давай это делать не посреди гребаного парка!

Даная застывает, будто вообще напрочь забыла, где мы находимся. Ее руки тяжело опускаются вдоль тела. Ветер треплет волосы, швыряет в лицо. Пахнет осенью, дымком и скандалом. Не знаю, что горчит на языке сильней.

– Потом. А сейчас мне нужно побыть одной.

– Послушай, это просто спектакль! Один из многих. Ну, не вышло, и…

– Пожалуйста, больше не надо. – Даная выставляет перед собой ладонь, призывая меня к молчанию. – Господи, чем я думала? Ты же никогда не поймешь… Никогда не поймешь.

– Тебе так важно, что скажут люди? – ору ей в спину. В отчаянии пинаю брошенную мимо урны бутылку. Та прокатывается по мощеной дорожке со звоном, отлетает к бордюру и разбивается. Даная вздрагивает, оборачивается в последний раз, глядит на меня… не знаю, как, в тусклом свете фонарей не разобрать, но мне почему-то кажется – разочарованно, и, сунув руки в карманы тренча, прибавляет шагу.

– Георгий Святославыч, – окликает Макс, провожая нахмуренным взглядом кинувшуюся за Данаей Нюту. – Что ребятам делать? Идти на расстоянии?

– Да. Пусть идут.

 Тут все просто. А вот что делать мне? Бежать за ней собачонкой? С остервенением растираю лицо. В стороне с ноги на ногу переминаются отец и поправившаяся Галка. Для нее это первый выход в свет, после нападения. Удивительное дело, но отец все это время был с ней. Даже не знаю, что думать.

– Есть сигарета?

Макс, недовольно кряхтя, достает из кармана припасенную пачку Captain Black. Зачем он ту с собой таскает – понятия не имею. Сам он не курит. Находится и зажигалка. Высекаю язычок пламени, а тот гаснет. Пробую еще, прикрыв от ветра ладонью. И, наконец, в легкие просачивается дым. Тьфу ты! Со вкусом вишни… Тогда как мне хочется чего-нибудь ядреного. Способного перебить горечь, собравшуюся во рту.

«Это из-за тебя. Это ты во всем виноват, господи! Превратил меня в какого-то параноика»...

Серьезное обвинение. И несправедливое. Хотя бы потому, что Даная, в отличие от меня самого, правды все же не знает. Не знает именно потому, что я не хочу… не могу допустить, чтобы она испытывала тот же ужас, который испытываю я с тех пор, как узнал, что ее заказали. Как я это выяснял, каких людей задействовал, какие связи и где – отдельная история. Да и вовсе это не главное. Лучше спросите, чего мне стоит день за днем ее отпускать?! Понимая, что ей грозит. Чего мне, мать его, это стоит!

Сигарета шипит. Дым выедает глаза. Чертыхаюсь и, пока это не поздно, устремляюсь вслед за женой.

Сколько мы так гуляем? А хрен его знает. Я ухожу, лишь когда Даная жестом подзывает одного из приставленных к ней парней и просит подогнать машину. Мы же возвращаемся домой вместе с Максом. Получается чуточку раньше. Как раз успеваем к кормежке Ивана. Отпускаю няню. Беру сына на руки. И пока тот сосет бутылку, сладко причмокивая губками и жадно рыча, хожу из угла в угол. Маленькое тельце в руках, его сладкий младенческий аромат успокаивают меня получше всяких лекарств. Пока все хорошо. А Даная… ничего, успокоится. Когда-нибудь и это пройдет.

– Расскажи жене все, как есть, – рекомендует Макс.

– С ума сошел? Она и так запугана.

– Да, но тебе не кажется, что пока ее в большей мере пугает именно неизвестность?

– То есть лучше пусть ее пугает имя заказчика? Ты об этом? – я невольно повышаю тон. Только-только прикорнувший Ванька недовольно хмурит темные брови. Нет, в отличие от Егора, он похож на меня весьма отдаленно. Скорее, Иван взял больше от матери. Но когда малец вот так недовольно хмурится – я вижу в нем себя гораздо отчетливее.

– Вырастешь девкам на погибель… – трусь лицом о мягкие, как пух, волосики. Да так и замираю, потому что из коридора доносится звук открывающейся двери.

– Ты уже его покормил?

– Да. Это проблема?

Даная проходится пальцами по груди. Как и обещала, она кормит грудью. Полгода по-честному, без прикорма.

– Вроде бы нет, – она подходит к нам, осторожно целует сына в щечку. – Я тогда спать. Уложишь его? Я что-то сегодня совсем без сил.

– Да, конечно. Иди.

На все про все уходит минут пятнадцать. К моменту, когда я возвращаюсь в спальню, Даная уже лежит в постели. Укладываюсь рядом. Не могу… Недосказанность связывает кишки узлами. Тянусь к ней, а она каменеет. Желание скрутить ее и оттрахать, указав на место… одно единственное место, которое отведено ей в этом мире – не в кадре, и не на сцене, а, мать его, подо мной, сильно. Но еще сильнее ужас от того, какие в моей голове рождаются мысли. Я не знаю, оправдывает ли их любовь. Или лютый страх потерять, что мне дышать не дает полной грудью.

Говорю себе, что утро вечера мудренее. Перекатываюсь на спину и слепо гляжу в потолок. Впрочем, утром поговорить у нас не получается. Даная делает вид, что спит, а я не могу задерживаться, ведь кроме семьи и прочего, у меня большой стремительно расширяющийся бизнес. И тысячи людей в подчинении. Заходя в свой кабинет, я стараюсь оставлять за дверью свои тревоги.

В тот вечер я возвращаюсь поздно, зная, что Даная давным-давно дома, ведь о ее передвижении мне оперативно докладывает охрана. Бросаю в прихожей портфель, прохожу в кухню, на которой жена развила бурную деятельность. На плите что-то булькает в кастрюльке, шипит гриль… Ванька хулиганит, сидя в своем стульчике. Милая сердцу любого мужика картина.

– Привет. Не ожидал, что застану тебя дома так рано.

– Я взяла отпуск.

– Ты что?

– Я взяла отпуск. В театрах. – Не прекращая рубить капусту, Даная стирает плечом выступивший на лбу пот.

– Серьезно? Это из-за меня?

– Нет! – она отбрасывает лопаточку. – Это потому, что я не смогла выйти на сцену. Просто не смогла. Застыла у кулис… и не смогла сделать ни шагу! – последние слова Данаи доносятся неразборчиво, потому что, не справившись с эмоциями, она прячет в ладонях лицо.

С опаской кошусь на сына. Но тому до нас, кажется, дела нет. Он с остервенением грызет выданную ему морковку.

– Ты в этом винишь меня? – переформулирую.

– Что? Нет… Я не знаю. Все так запуталось. Может, я просто устала? Или меня накрыло послеродовой депрессией. Помножь ее на то напряжение, в котором я нахожусь каждый божий день… В общем, нет. Ты не виноват. Я же понимаю, что ты хочешь как лучше. Стараешься для меня. Заботишься, как можешь. Но все это… как-то слишком. Понимаешь? Ты постоянно твердишь, что мне угрожает опасность. А я не привыкла бояться. Это превращает меня в истеричку! Все буквально валится из рук. И кажется, что моя привычная жизнь рушится на глазах.

– Я понимаю. Это пройдет. Ты отдохнешь, побудешь дома, восстановишься, и все пройдет, вот увидишь.

– У меня никогда не было страха сцены. А теперь я ее боюсь. Ты представляешь, что это значит для артиста?

– Т-ш-ш. Мы же сошлись на том, что ты просто устала. Отдохнешь – и так соскучишься по своей сцене, что куда только денется страх. К тому же за это время ситуация может поменяться.

– Да. Наверное… Я просто ни разу не уходила из театра так надолго. Ни разу. Знал бы ты, как я злюсь!

– На что?

– На себя! На то, что недостаточно сильная, чтобы это преодолеть. На то, что не настолько талантливая, чтобы играть, во что бы то ни стало. Ведь раньше актеры даже на фронт ездили. А я, смешно, испугалась каких-то проходимцев. Права была мама – ни черта я не могу.

– Можешь! Слышишь? Даже думать не смей. Да любая другая актриса на твоем месте уже давно бы сдулась.

– Я и сдулась! Ты видел рецензии на спектакль?! – Даная выключает плиту, добавляет соус в макароны. Смешивает салат. – Ладно. Это неважно. Мне нужно просто отдохнуть. Вот и все. Ты прав. На худой конец, буду до конца жизни играть роль домохозяйки.

– Не высоко же ты ценишь эту возможность, – горько усмехаюсь я.

– Прости. Я просто в растрепанных чувствах.

– Понимаю.

– Жор, ну я же совсем не то хотела сказать! Не обижайся. Пожалуйста…

Я не обижаюсь. Я просто не могу себе отказать в удовольствии насладиться ей, старательно заглаживающей вину. Мне нравится, как она ухаживает за мной за столом. Нравится наблюдать, как она возится с сыном. И как потом, прикрыв за нами дверь спальни, идет ко мне, на ходу развязывая тоненький поясок халатика. Да я о таком и мечтать не мог… Но вот она подо мной. Такая доверчивая, такая открытая, нежная моя девочка. Я не представляю, что буду делать, если не смогу ее защитить. Мои люди роют землю носом. Потому как, что бы я ни говорил Данае, так действительно не может продолжаться долго. Ни одна охрана не сможет защитить, если профессиональный киллер получит команду «фас». А значит, нужно как-то решить, чтобы ее не последовало. Надавить, прижать этих уродов. Мы как раз ищем способ. И мне так на руку ее отпуск!

А ко всему, господи, это же так круто, когда приходишь домой, а там – она. Болтает о чем-то с дедом, или помогает Егору с сочинением, или с Ванькой дурачится, который растет не по дням, а по часам. И хлопочет-хлопочет вокруг тебя. Полная сил и энергии, истомившаяся от безделья, ловит каждое слово и нежной кошечкой трется в поисках ласки и внимания.

– … я поначалу думала, меня разыграли. Ну, знаешь, еще ведь этот британский акцент, я еле разобрала, о чем речь вообще! – прослушав начало предложения, моргаю.

– Постой. Ты это о чем?

– О съемках у Соррентино! Я думала, все, после того ужасного спектакля меня уж никуда не позовут. Да, глупость, конечно, редкая. Знаю. У кого не бывает неудач, правда? Но ведь отчаялась. А тут от Соррентино звонят, только представь? Я ведь пробы еще в том году проходила. Потом от них ни слуху ни духу. И вот они, такие простые, главное, будто у меня без них дел нет! – Даная непривычно возбуждена и счастлива. Ходит-бродит туда-сюда, а за ней, придерживаясь за диван, на нетвердых ножках шагает Ванька. – В общем, обещали на днях прислать контракт. А там и до съемок недалеко. Но прежде, конечно, примерки. Фильм костюмированный, так что это крайне важно.

– Какие съемки? Какие примерки? Где? – туплю я.

– Италия! Рим, Неаполь, Венеция… А я, наверное, совсем не в форме! Нужно связаться с тренером. Я действительно себя запустила.

Вот еще пять минут назад она была со мной. А теперь нет… Нет. Она где угодно, но только не рядом.

– Погоди. Это невозможно. А как же твоя безопасность?

Ванька заваливается на попку и от обиды, что не устоял на ногах, начинает голосить. Даная подхватывает его с пола.

– Я не могу сидеть дома до скончания века и бояться. Мы что-нибудь придумаем, хорошо?

Да-да, конечно, она права. Мы что-нибудь придумаем. Я как раз этим и занимаюсь, глядя в потолок, когда у Данаи посреди ночи оживает телефон. Не знаю, за каким лешим открываю присланное ей письмо. То самое. С контрактом. Зачем внимательно читаю его, пробираясь сквозь тернии подзабытого за последнее время английского. А после удаляю к чертям. Нет контракта – нет и проблем.