Глава 23
Даная
– Не так! Ниже приседай, ниже…
От усталости горят мышцы, я перехватываю штангу покрепче и делаю очередной выпад. Тренер у меня – зверь. Но я пошла к ней по доброй воле, решив, что не могу подвести команду своими лишними килограммами. В конце концов, мне предстоит играть мать неизлечимо больного ребенка. Измученную и несчастную.
Поправочка… Возможно, мне предстоит играть. Ведь контракта, в отличие от сценария, я так до сих пор и не видела.
– Вот так! Молодец. Еще разок, и заканчиваем.
Ну, наконец-то. Выпроваживаю Люсю и бреду в ванную, чтобы смыть пот. Стаскиваю пропотевший тренировочный костюм, залипаю на собственном отражении в зеркале. Подхожу ближе и очень-очень внимательно себя осматриваю. Может быть, дело во внешности? Может, я изменилась за последний год, подурнела? Ведь по какой-то причине мне перестали предлагать роли… Говорят, беременность старит. Что, если я, сама того не заметив, вошла в ту гадкую пору, когда молодых играть уже поздно, а до пожилых еще нужно дорасти? Раньше мне присылали по два-три сценария в неделю. Теперь – ни одного. Если говорить о действительно стоящих. Потому как всякого мусора и теперь хоть отбавляй. Того мусора, на который раньше я бы даже время тратить не стала, и который зачем-то читаю теперь. То ли создавая видимость, что востребована, то ли бог его знает, за каким чертом.
Нет, все же внешне я ничего – рельефная, тонкая, подтянутая. И даже грудь вроде бы не особенно изменила форму. Стала чуть мягче, возможно, но не обвисла. Лицо… наверное, тоже без изменений. Если и появились новые морщинки, то это от того, что я забыла, когда в последний раз нормально спала. То к Ваньке подскакиваю, то просто лежу, глядя в потолок. И накручиваю себя, накручиваю – вот ты, Дадина, и дождалась. Вот тебя и вывели на чистую воду. Тоже мне, актриса! Да таких, как ты, очередь, вон. Какого черта ты решила, что тебя станут ждать? Отпуск захотела? Ну-ну, получай. Отдохнула?
Да… Отдохнула. А с декабря вернулась в спектакли. Подумать только, во второй состав. Уже даже отыграла несколько. Знал бы кто, каких мне это стоит усилий! Незадолго до этого Эльке, наконец, вынесли приговор. Схлопотала она, смешно сказать, условный срок. И опять в прессе всплыли и подробности ее на меня нападения, и прочие высосанные из пальца сплетни и, уж конечно, мой провальный спектакль, который послужил наглядной иллюстрацией к рассказам о том, как мне, бесталанной, помогали строить карьеру сначала мать, а потом влиятельные мужики.
Так, может, дело в моей репутации, которую кто-то так старательно и методично втаптывает в грязь? Я просто отказываюсь верить, что эти потоки чернухи образовались сами собой. Так не бывает. Этими процессами кто-то руководит. Возможно, те, кто напал на Галку, и кто теперь, если верить Астахову, угрожает мне.
Или же мне просто так хочется думать?
Вопросы, вопросы, вопросы… На которые ни у меня, ни у кого-то другого нет ответов. Смаргиваю слезы с глаз и шагаю под душ. Нет. Я не буду плакать. Это не конец. Мы еще поборемся. Я поборюсь… В конце концов, в моем вынужденном затворничестве и безделье есть и свои плюсы. Мой сын растет у меня на глазах. И все, чего он добился в своей маленькой жизни, происходило при мне. При мне он впервые схватился за погремушку, улыбнулся, перевернулся на живот, сел. Может быть, только прожив вместе с ним все это, каждый трепетный миг, я сумела познать их истинную ценность. Понять, как много важного могла бы упустить. А осознав это, прийти к выводу, что я не хочу, не могу допустить такого.
Я решила, что в будущем буду принимать участие только в самых важных, самых перспективных проектах, сняв с себя основную нагрузку, как вдруг оказалось, что никто мне этих самых проектов, похоже, не собирается предлагать.
Утыкаюсь лбом в прохладный мрамор. Это ничего… Наверное, ничего. Ну, не конец же света настал, ей богу. К тому же, может быть, Соррентино все-таки позвонит. Может быть, еще выгорит что-то стоящее. И я докажу, всем докажу, что…
– Ты? В актрисы? Для этого нужен талант! – звучит холодный голос матери в голове, а следом за ним до меня доносится шум из коридора. Наверное, из школы вернулся Егор.
Быстро одеваюсь и выхожу из душа.
– Привет. Голодный? – стучу в дверь его спальни.
– Нет.
Егор, в чем был, лежит на кровати, отвернувшись к окну. Рюкзак валяется посреди комнаты, как будто тот его с психу швырнул. Ну, бывает. Переходный возраст, гормоны и куча связанных с этим «прелестей». Наверное, лучше парня не трогать. Отворачиваюсь вроде как уходить, но все-таки напоследок интересуюсь:
– У тебя все в порядке?
– Лучше не придумаешь, – горько усмехается тот. Непривычные, злые нотки в голосе пасынка заставляют меня подойти ближе.
– Хочешь поговорить?
На секунду он оборачивается ко мне:
– Нет! – и снова отворачивается к стенке. Но что уж теперь? Я успела рассмотреть и его разбитую губу, и свезенную скулу.
– Ты что, подрался? Или на тебя напали? Гор, пожалуйста, не молчи.
– Никто на меня не нападал. Я сам. Так надо было.
– Надо было драться? Знаешь, не хочу показаться занудой, но это не самый лучший способ выяснения отношений. – Сажусь на его кровать и осторожно касаюсь плеча парня.
– Раз на раз не приходится, – фыркает тот и дергается, сбрасывая мою руку.
– Ладно. Можешь ничего мне не говорить. Но хоть раны-то твои я могу обработать?
– Это сущие пустяки.
– В любом случае их лучше продезинфицировать. Я сейчас…
Взволнованная, выхожу из комнаты. Аптечка у нас хранится в шкафчике в ванной. Там точно есть мирамистин и заживляющая мазь. Я мазала соски, когда те трескались при кормлении. Боль была жуткая.
– А что, Егор не идет обедать? – выходит из гостиной отец Алексей за руку с ковыляющим Ванькой.
– Не в настроении наш парень. Он с кем-то подрался. Как думаете, Георгию звонить? Или лучше не отвлекать его от работы? Сама я пыталась. Но мне Гор ничего рассказывать не стал. Ой, а может, вы попробуете? С вами-то он наверняка поделится. А то мало ли, что они не поделили…
– Конечно, о чем речь?
Меняемся с отцом Алексеем. Он мне вручает сына, а я ему – аптечку. Ванька тут же цапает меня за волосы.
– Ах ты ж, маленький поросенок! Маме больно.
– Ма-ма-ма-ма…
И ни капельки ему меня не жалко. Вон, как улыбается, шельмец. Хохочу в ответ, несмотря на не отпускающую тревогу. Целую сахарные щечки. Люблю его до обморока, до перехватывающего горло спазма. Сердце обливается нежностью, та сочится из меня елеем.
За спиной щелкает замок. Кого еще принесло? За исключением нашего папочки, который наверняка придет ближе к ночи, домашние в сборе.
– Жора? Вот так сюрприз. Правда, Вань? Смотри, наш папочка приехал…
Завидев отца, Иван, напрочь забывает обо мне и настойчиво тянет к нему ручонки. Астахов усмехается и с не меньшей радостью распахивает объятья.
– Смотри, у него сладкие руки. Может тебя запачкать!
– Ничего. Я сегодня больше никуда не собираюсь.
– Серьезно?
– Ага. Ты же, наверное, забыла, а я, между прочим, помню, что у нас сегодня первая годовщина свадьбы.
Комично приоткрываю рот. И краснею, краснею, краснею…
– Прости. Я просто… Черт. Я так зациклилась на этом Соррентиновском контракте, что забыла обо всем на свете.
Астахов кивает. Разувается, наступая на задники. И на меня не смотрит.
– Это, кстати, тебе.
Чувствую себя – хуже некуда. Я-то ему ничего не купила. Достаю из пакета футляр. В носу печет. Это так трогательно. Астахов никогда не дарит мне цветов, потому что их мне дарят другие, но что касается остальных подарков, он весьма и весьма щедр. Впрочем, не в этом дело. Дрожащими от эмоций пальцами открываю замочек.
– Жора…
– Нравится?
– Это великолепно. Но и дорого очень, и… Ну, зачем?
– Да вот увидел, подумал, кому, как не тебе, в этих бриллиантах ходить? Примеришь?
– Боюсь, Ванька сломает.
– Он может! – хохочет Астахов, ероша пальцами кудри сына. – Тогда вечером, да? Для меня… – его взгляд тяжелеет, наполняется страстью, которая в одно мгновение перекидывается на меня. Люблю его. Так сильно люблю...
– Ой, кстати, там Егор…
– Что?
– Он с кем-то подрался. С ним сейчас отец Алексей, потому что со мной он не стал делиться.
– Подрался? Та-а-ак… Ну-ка, подержи, пойду узнаю, что приключилось.
– Ты только не дави на него!
Астахов останавливается на мне внимательным взглядом. Ванька, не пришедший в восторг от того, что его царственной персоне уделили так мало внимания, протестующе вопит. Я уже привыкла, что из нас двоих он всегда выбирает отца. И даже не обижаюсь.
– Не буду, – тихо и крайне серьезно обещает Георгий, касается на прощание моей щеки пальцами и уходит. Год… Уже целый год этот сильный сложный и ужасно гордый мужчина мой. Подумать только… Уже целый год! И ведь не надоел ни на грамм, не приелся, не разочаровал. Одно удовольствие быть с ним. Под ним. Мне так чудовищно не хватало именно такого мужчины. Все не везло, все какие-то слабаки мне встречались. Неуверенные, закомплексованные, ревнивые – и к профессии, и вообще. А тут он… Да, не самый легкий. Но и не может человек его масштаба личности легким быть… Он же – скала. И еще неизвестно, как бы моя жизнь сложилась, и вообще была ли бы у меня эта жизнь, если бы он не закрыл меня ото всех.
Ой! Это ж праздник! Нужно на стол собрать. Идем с Ванькой в кухню. Тому на руках уже не нравится. Какой там, когда на полу его ждет столько открытий чудных! Шкафчики всякие, неосвоенные ящики. Пока сынишка громит кухню, я накрываю на стол.
– Ух ты. Кто-то решил устроить целый пир!
– А что? Праздник ведь! Как Гор?
Астахов хмурится.
– Да так. Обычное мальчишеское. Ничего особенного.
– Ну, ты же сказал ему, что до драки дело лучше не доводить?
– Нет.
– Нет?
– Он по делу дрался.
– По какому такому делу, Жор? Ну-ка, посмотри на меня!
– Это наше. Не лезь туда.
Потрясенно приоткрываю губы. Между нами было много всякого, того, что и не хочется вспоминать. Но никогда он не проводил границ между мной и своим сыном. А тут… «Это наше». С таким же успехом Астахов мог сказать – «ты ему, Даная, никто».
– Из-звини. Я думала, мы семья.
– Ну, конечно, семья. Я не так выразился. Ч-черт. Глупость какая…
– Не хочешь, не говори. Все. Я умываю руки.
– Да я просто не хотел, чтобы ты себя винила.
– Я? Себя? – удивляюсь. – Но почему?
– Он вроде как твою честь отстаивал. Кто-то из приятелей ляпнул в твой адрес что-то непозволительное, вроде как, знаешь, у мальчишек бывает – «я бы ей вдул», ну, этот и полез. Правильно сделал.
– Боже мой, какой кошмар!
– Ну вот. Ты еще спрашиваешь, почему я тебе не хотел говорить. Глупость такая, а ты расстроилась. Ну-ка, иди сюда.
Шагаю в раскрытые объятья. Может, конечно, это действительно глупость, но Егор пострадал, и мне чудовищно стыдно, что это произошло из-за меня. Хотя я прекрасно понимаю, что заткнуть всем рот невозможно, что я абсолютно не защищена перед чьими бы то ни было нападками. И слова – «я бы вдул» – далеко не самое худшее, что мне доводилось слышать. Но я привычная к тому, а Егор – нет…
– Я поговорю с ним. Объясню, что на это нельзя реагировать.
– Забей. Я все уже объяснил. Мы есть будем?
Несмотря ни на что, этот день уходит в копилку самых чудесных дней моей жизни. Мы ужинаем, потом смотрим Пиксаровский мультфильм, в котором я озвучивала одного из героев. Купаем Ваньку, сидя вдвоем с Астаховым у ванны. Укладываем сына спать. И, наконец, остаемся одни… У нас по плану – примерка подарка. И… десерт.
Астахов ложится на кровать и из-под опущенных век наблюдает за тем, как я раздеваюсь. Выходит неплохо. Все же я занималась танцами. Абсолютно голая шагаю к нему. Сажусь спиной, поднимаю спадающие на спину волосы:
– Наденешь?
– Конечно.
Замочек колье щелкает, аккурат когда у меня начинает звонить телефон.
– Забей! – сипит мне в шею Астахов. А я не могу. Я каждый раз вздрагиваю. Вдруг это что-то важное? Вдруг меня пригласят в проект?
– Я всего на минутку, – улыбаюсь, прикладывая трубку к уху. На том конце связи – знакомый голос с все тем же чудовищным британским акцентом. Вслушиваюсь в слова.
– Контракт? Нет. Не получала. Вы точно присылали?
– Да! Абсолютно.
– Но я ничего не получала. Может быть, статисты что-то напутали?!
– Очень странно. Может быть, письмо каким-то образом попало в спам?
Не отключая связи, захожу в почту. Пролистываю снова и снова. Входящие, папку спама. Пальцы дрожат, и я открываю удаленные. А вот и то самое письмо! Отмеченное, как прочитанное. Но я не читала его! Не читала… Тогда кто это сделал? Оборачиваюсь к мужу. Нет… Пожалуйста, нет… Скажи, что это не ты! Но всем своим видом он говорит мне об обратном.