Глава 24
Георгий
Данае не требуется много времени, чтобы все понять. Её красивые глаза расширяются по мере того, как их затапливает неверие. Впрочем, довольно быстро она берет свои эмоции под контроль, и буквально спустя секунду те становятся совершенно пустыми. Кукольными. Как будто неживыми вовсе.
Даная отводит взгляд, непривычно сутулясь, выбирается из постели. Вертит головой, хватает небрежно наброшенный на спинку кресла халат и одевается, не отрывая трубки от уха.
Её английский хорош. Но если говорить об акценте, он у нее скорее американский. Наверное, для роли ей все же придется над ним поработать. Впрочем, я уверен, что с этим у нее не возникнет проблем. Даная Дадина – редкий профессионал. Да-да, Дадина… Не Астахова, что бы там ни написали в ее документах, она везде – и на афишах, и в титрах, и даже в дерьмовых статейках желтой прессы остается Данаей Дадиной.
Поднимаюсь следом за женой. Шагаю к примыкающему к комнате гардеробу, в котором она уединилась. Не решаясь открыть дверь, сжимаю пальцы в кулак. И касаюсь лбом прохладного наличника.
Ну, не уйдет же она?
Нет. Конечно, нет.
Я сейчас объяснюсь, и все будет, как раньше. Она вернется в постель, а уж там я наглядно продемонстрирую, как мне жаль. Я, наверное, потому и не удалил это письмо бесследно. Глубоко в душе надеялся, что правда всплывет наружу, и я смогу перед ней покаяться. Вот такой вот гребаный мазохизм.
За дверью оглушительно громко вжикает молния. На чемодане. Дергаю ручку, влетаю в комнату. Мое отражение в зеркале выглядит… диковато. Волосы всклочены, а от прилившей к голове крови лицо кажется непривычно темным. Демоническим.
– Что ты делаешь? – сиплю, как будто то, что она собирает вещи, может означать что-то другое.
Даная замирает. Комкает в руках свитерок. Кажется, от Диор. Не знаю, какого черта это лезет мне в голову.
– Я уезжаю.
Уезжаю – не ухожу, так? Тиски на сердце чуть разжимаются. Я шумно сглатываю.
– Куда?
– В Рим. Нюта уже заказывает билеты. Она полетит со мной. И Ваня… полетит тоже. – Говоря это, Даная вызывающе выпячивает подбородок, мол, попробуй только мне возрази. Возразить хочется. Очень. У меня на языке вертится – «только через мой труп». Но я понимаю, что нагнетать сейчас – себе дороже.
– Хорошо, – сипло замечаю я. – Позвони Нюте и скажи, что ничего заказывать не нужно. Я зафрахтую самолет. Для тебя и охраны.
– Это лишнее.
– Так будет комфортнее всем. И безопаснее, – сказал, как отрезал. Даже будучи виноватым, я просто не могу переступить через некоторые моменты. Особенно касающиеся безопасности. Ее и сына. – Когда ты вернешься?
Она до этого на меня не смотрела, а тут вскинула ресницы и… Нет. Ну, нет. Черта с два. Я не позволю. Понимаю, что пячусь и качаю, как баран, головой.
– Я не уверена…
– Нет! Поняла? Я не отпускаю.
– Не уверена, что вернусь, – упрямо стоит на своем. – Я уже вообще ни в чем не уверена! Даже в тебе.
– Во мне?! Да я же сдохнуть за тебя готов!
– Это просто слова, Жора. Глупые слова. Потому что тебе никто никогда не предложит такого выбора. Вопрос ведь не стоит – ты или я. Умирать за меня не надо. Я же у тебя вообще ничего не прошу. Только честности. И уважения к тому, что для меня важно. Я… не понимаю. – Ее губы кривятся. – Как ты мог? Видя, насколько мне плохо. Зная, как я жду хоть какого-то мало-мальски стоящего предложения, на которое я, вполне возможно, и не согласилась бы, но которое позволило бы мне чуточку воспрянуть духом и немного поверить в себя, в то, что это не конец моей карьеры, так вот, как ты мог лишить меня этого? Я же с ума сходила. Я же к телефону летела птицей, стоило ему зазвонить! Я ведь ночами не спала, господи! Я ведь даже толком не спала…
Стою, как дурак, в бессилии сжимая и разжимая кулаки. В груди огненным цветком распускается мучительно острое чувство боли.
– А ты разве показывала это?
– Ч-что?
– Ты разве показывала мне свое истинное состояние? Я видел перед собой счастливую, довольную жизнью женщину. А теперь вдруг оказывается, что это была игра?
– Нет! Я… Поверить не могу, что вынуждена оправдываться! Как ты так все умудрился перевернуть?
– Ты ведь и впрямь ничего мне не говорила. Да, я удалил это письмо. Но только потому, что боялся…
– Да-да, за мою безопасность. А еще тебе очень нравилось, что я сижу дома. И ты не хотел этого лишиться. Но, согласись, все было бы далеко не так весело, если бы я при тебе оплакивала свою загубленную карьеру. Собственно, поэтому я и не показывала тебе своих истинных чувств.
– А теперь упрекаешь в том, что я о них не догадался? Ты сама себе противоречишь, – замечаю устало.
– Да, наверное. Ты прав. Только что бы это изменило, Жор? Ты не стал бы удалять то злосчастное письмо? А может, наконец, принял бы меня такой, какая я есть? Настоящую? И полюбил бы меня такой.
– Я люблю тебя. Ты знаешь, как люблю. Не можешь не знать. Ты же умная женщина!
– Боюсь, ты любишь красивую картинку. Это нормально. Не ты первый, кто…
– Замолчи! Знать не хочу. – От ревности холодеет в затылке. – Я не они. Это ясно? И не нужно решать за меня, что да как.
Даная обхватывает предплечья ладонями.
– Знаешь, что самое смешное? То, что я была вполне готова добровольно отказаться от своей прежней жизни ради нашей. А ты зачем-то решил эту жизнь украсть… – ее голос звенит, и даже актерский талант ей не в помощь. Он не в силах скрыть боль.
– Даная…
– Послушай, думаю, нам не стоит продолжать. Не уверена, что мы придем к какому-то консенсусу, только еще больше все усложним.
– И что же ты предлагаешь?
– Побыть порознь – не такой уж плохой вариант. Я люблю тебя, Астахов. Правда. Но то, что ты сделал, не укладывается у меня в голове. Может быть, мы слишком разные, чтобы быть вместе?
– Не пори чушь! Решай свои дела и возвращайся. И да, я хочу ежедневно видеть сына. Хотя бы по Фейстайму.
– Какие еще будут распоряжения? – щурится Даная.
– Никаких. Иди спать. А мне нужно позаботиться о чартере и решить вопрос с охраной.
На самом деле я под благовидным предлогом сбегаю. И дураку понятно, что она не захочет сейчас ложиться со мной в одну постель. Так что своим побегом я просто не даю ей шанса это озвучить.
На то, чтобы организовать поездку Данаи в Италию, уходит остаток ночи. Ближе к утру я возвращаюсь в спальню. Укладываюсь рядом. Гоню от себя мысли, что, может быть, это последний шанс разделить с ней кровать. Сон. Один на двоих воздух, которого не хватает. Тянусь к ней, потому что не могу не касаться.
– Пойду, проверю Ваньку, – замечает Даная и вскакивает, прежде чем я успеваю хоть что-нибудь предпринять. Дверь за ней захлопывается с тихим щелчком. Я что есть сил ударяю кулаком в подушку. Обещаю себе, что это не конец. Но его ощущение один черт горчит на языке. Растекается ядом предчувствия.
Даная улетает утром. Мы расстаемся впервые с тех пор, как встретились. Это само по себе невыносимо. А если учесть то, как это произошло, то хоть вешайся. На работе еще как-то можно отвлечься. Притвориться, будто все по-прежнему. А дома – хоть вой, хоть на стенки лезь. И чтобы не сойти с ума, я звоню ей. Я ей пишу… Даная утверждает, что я не романтик, и, конечно, она права. Я не представляю, как выразить свои мысли. Как передать чувства. Существуют ли вообще такие слова?! Все они кажутся такими глупыми и пустыми. Тогда как я под завязку полон. Любви. Горечи. Страхов. Надежды…
Поэтому никаких признаний в любви в моих сообщениях нет и близко. Я пишу о всяких глупостях. Тех, из которых состоит моя жизнь без нее. Я пишу о том, как впервые за год пил без нее кофе. О том, что на террасу к нам опять прилетали синицы… И мне пришлось их кормить, чтобы те не нашли другого места кормежки до ее возвращения. Она же вернется, правда? А синицы тут как тут, да. Я много чего пишу. Жалуюсь, что мне пришлось вспоминать школьную программу по физике, потому что Егор не понял какой-то темы, и что я ходил в церковь. Впервые во взрослой жизни. В детстве-то я с подачи деда на каждую службу ходил.
Я молчу лишь об одном. О том, что мне, кажется, удалось найти способ разойтись миром с шакалами, что заказали мою жену. И даже получить гарантии ее безопасности. Удивительно, но в этом мне помогает отец. Перешерстив как следует свои давнишние связи, каким-то образом он добивается встречи с одним непростым, давно отошедшим от дел человеком, чьи влияние и авторитет в небезызвестной республике, откуда были родом те самые шакалы, до сих пор оставались, считай, безграничными, и… умудряется сторговаться. Какой ценой? Да, уж, конечно, немаленькой.
– Постой… Мы же год бились над этим проектом. Все силы на него положили. Деньги…
– Он просит долю. А мог бы попросить все. Считай, еще неплохо сторговались.
– Но это же невыгодно для компании. Ты хоть представляешь, сколько мы недополучим? Ты… недополучишь.
– Я получу гораздо больше, чем мог рассчитывать.
– И все-таки ты не понимаешь. Мы со старта потеряем… так сейчас, навскидку, и не скажу… – взволнованно тру лоб, прикидывая в уме предполагаемые потери. Это ведь и впрямь грандиозный проект. Большие деньги. Отец из-за них и вернулся, а тут…
– Я получу спокойствие моего сына.
– Может быть, пол-ярда… Миллионов шестьсот. Стоп. Что?
– Твое душевное спокойствие мне ценней любых проектов.
Обескураженно хлопаю глазами. Словно в замедленной съемке гляжу, как тот подходит, чтобы похлопать меня по плечу. Откашливаюсь.
– Даже не знаю, что сказать.
– Да я особенно и не жду слов. Черт с ними.
– Спасибо. За все.
– Не за что. Хочется уже, знаешь ли, спокойной жизни.
Спазм в горле мешает говорить. Я киваю. Растираю шею ладонью. Покой – это то, чего нам всем не хватало, да. Я уже и забыл, как жил без этого стылого чувства за грудиной. И только теперь, когда страх за нее чуть ослаб, в полной мере осознаю, в каком диком напряжении существовал все это время. Как неистово переживал в глубине души, не позволяя живущему во мне ужасу вырваться на поверхность. И теперь, вместе с растекающимся по телу облегчением, ко мне приходит также важное осознание. Осознание того, что именно этот страх, возможно, намагничивал, притягивал и удерживал рядом Данаю. В конце концов, если бы не то злосчастное нападение, мы бы еще долго могли ходить вокруг да около, приглядываясь друг к другу. И неизвестно, чем бы в этом случае все закончилось. Возможно, Даная гораздо раньше осознала бы, что я за фрукт.
Теперь же, когда она поймет, что ей нечего больше бояться, захочет ли она быть со мной? Или, вновь почувствовав себя вольной птицей, упорхнет – только ее и видели?
Нет… Нет! Я не могу этого допустить. Тогда что мне делать? Отступить? Черта с два. Уступить? Да бросьте. Отойти в сторону и позволить ей жить так, как она сама захочет? Надеясь, что в этой жизни найдется место и для нашей семьи? Может быть… Может быть! Но насколько хватит моей покладистости? Ненадолго – уж точно. К тому же не исключено, что она вообще не захочется вернуться. И что тогда? Война! С ней? Или за неё? С кем воевать надумал, а, Жора?
А главное, ведь некого винить. Сам все испортил. Она права. Мне так понравилось, что она всегда рядом, под рукой, что я банально смалодушничал. Пожадничал, хотел всего, а в итоге лишился даже того, что было! А ведь она предлагала немало. Намного больше, чем ничего.
Я так и не прихожу к решению, что мне делать, когда еду ее встречать. Мы не виделись всего неделю, но кажется, она изменилась… И даже Ванька, даже Ванька здорово подрос. Тискаю сына, бормочу всякие глупости. А сам не могу оторвать взгляда от Данаи.
– А где все?
– Все?
– Ну, да. Где охрана?
– Хм… Пока тебя не было, кое-что случилось. – На парковке аэропорта сильно не постоишь, я быстро устраиваю жену с сыном на заднем сиденье. Сам усаживаюсь рядом.
– И что же?
– Мы закрыли вопросы безопасности.
– То есть мне ничего не угрожает?
– Больше нет.
– Это правда?
– Да, уж какие шутки?
– Боже мой… Боже мой. Я… думала, это никогда не закончится.
А ведь она даже не в курсе, насколько все было серьезно. И хорошо, хорошо, что не в курсе. Или плохо? Ведь почему-то она молчит, тогда как мне хочется… Ну, не знаю. Возможно, чуть больше эмоций.
Дальше едем в полнейшем молчании. Только Ванька бормочет что-то на своем тарабарском. Пробок нет, доезжаем быстро. Поднимаемся в квартиру. А там Галка. И погром в гардеробной. Гляжу на полусобранные чемоданы. Дико озираюсь по сторонам… Зверь внутри ревет – не отпущу! Я хватаю Данаю за руку, заталкиваю в ванную. И закрываю за нами дверь на защелку.