Глава 25

Даная

– Что это означает? – удивленно гляжу на захлопнувшуюся с оглушительным стуком дверь, которую, впрочем, практически в ту же секунду заслоняет собой широкоплечая фигура Астахова.

Ощупываю его жадным взглядом. Упавшие на лоб волосы, почти черные из-за затаившихся в них эмоций глаза, выступающие желваки на скулах, яростно вздымающуюся грудь, пульсирующую вену на мощной шее, сжавшиеся кулаки… Я так сильно по нему тосковала! И ничего… ничего ровным счетом не могло меня отвлечь от этой вселенской тоски по нему. Ни плотный рабочий график, ни красота Италии, прекрасной в любое время года, но особенно перед Рождеством, ни даже обожаемый сын.

Он что-то говорит. Хмурит темные брови. Нервно жестикулирует, а я ни-че-го не слышу. Просто смотрю на него. И не могу насмотреться. Хотя, наверное, это лишнее. Нельзя ему показывать, ой, нельзя, своей от него зависимости. Не тот он человек, чтобы, осознав свою власть, никак этим не воспользоваться. Он – хищник. Проглотит и не подавится. Я это очень хорошо понимаю.

– … слышала?!

Скольжу взглядом по его сжавшейся на моем запястье руке. Длинные крупные пальцы не то чтобы причиняют боль, но сжимают достаточно прочно.

– Что ты делаешь? – изумленно моргаю.

– Не отпускаю! – орет. – Ты что, вообще меня не слушаешь?!

– Эм… Прости. Я несколько отвлеклась.

– Наверное, мечтаешь о том, как заживешь без меня? – сощуривается зло. – Так вот! Этого не будет. Ясно? Иди, разбирай свои вещички.

– Жор, ты спятил? Какие вещички? Что вообще происходит?

– Эй! Дадина, ты как там, в порядке? – кричит Галка из-за двери.

– Она Астахова! Хотя бы в этом гребаном доме – она Астахова! Я что, много прошу?!

– Я в порядке, Гал. Пару минут, и я помогу тебе…

– Только через мой труп! Ты уйдешь только через мой труп. – Пальцы сжимаются сильнее. В этом весь Астахов. Пусть я еще не в курсе, какая муха его укусила, в этом он весь, да… Властный, неуступчивый. Дикий. Не признающий слова «нет».

– Мне больно.

Его взгляд затапливает непонимание. Он спускается ниже… И так резко разжимает пальцы, что моя рука падает вдоль тела.

– Прости. Пожалуйста. Дай… Я разотру.

Он – страстно любящий, заботливый и надежный. Он тот, кто, боясь меня потерять, написал мне десятки писем… Я каждое, даже самое короткое, перечитывала бесчисленное количество раз.

– Спасибо. Мне уже лучше. Может быть, мы все же выйдем из ванной?

– Нет! Пока ты не пообещаешь дать мне второй шанс. Да, я понимаю, что налажал с этим контрактом, но я даю тебе слово, что никогда больше не совершу подобной ошибки. Я просто не мог тебя отпустить, когда все так зыбко. Когда тебе угрожала опасность. Я не мог. И никто бы не смог! Ни один нормальный мужик, если он по-настоящему любит.

Закусываю губы. Вот что с ним делать? Он неисправим. Улыбка кривит уголки губ.

– Но ты же сам сказал, что мне больше ничего не угрожает.

– И что? Думаешь, теперь можешь вот так запросто взять и уйти? И плевать, что у нас семья? Ты о сыне подумала? О сыновьях. Егор к тебе вон как привязался. О деде! Он этого просто не переживет.

– Жора…

– Ну?

– А ты с чего решил, что я ухожу?

Ну, подумаешь, ляпнула глупость перед отъездом. Я тогда была очень зла. И обижена очень. Но с тех у меня было много времени, чтобы успокоиться. И понять – я не могу без него. Не хочу. Не умею… И что гораздо больше у меня болит душа от ощущения, будто его поступок – это конец, чем, собственно, от самого поступка. Все это время я оплакивала наше расставание. Пока не поняла, что оно вовсе необязательно. И только лишь от меня зависит.

Страшно ли осознавать, что ты готова простить что угодно? Да. Я даже поначалу злилась. Ругала себя, мол, ну, что ты уподобляешься всем этим бабам, для которых мужик – центр вселенной? Ты же умная самодостаточная женщина! А все туда же… Я и сейчас злюсь. Другое дело, что рубить с плеча я пока не готова. Не готова уйти, хлопнув дверью, и перечеркнуть все, что у нас было. Но это не значит, что я прогнулась и отказалась от себя. О, нет… Просто я… не знаю, возможно, я поняла, что для счастья мне не нужно признание миллионов. Или что-то кому-то доказывать. Возможно, до меня, наконец, дошло, что счастье вообще в другом.

– В каком это смысле? Да Галка чемоданы собирает! Что мне думать?

Вот это да! А ведь я даже и не подумала, как это может выглядеть со стороны. Откидываю голову и смеюсь.

– Это для аукциона, Господи. Вещи для благотворительного аукциона. У меня полно дорогого барахла, которое дарят всякие бренды, и которое я не ношу.

– Так ты не уходишь?

– А от тебя уйдешь?

Астахов молчит. Делает шаг от меня и взгляд отводит. Если бы я так хорошо его не знала, то подумала бы, что он смущен.

– Ладно, я… Черт. Похоже, я свалял дурака. Ты была очень убедительна, когда говорила, что не вернешься.

– Ты причинил мне боль.

Он сутулится. Бросает на меня взгляд из-под отросшей челки. И тяжело опускается на крышку унитаза, будто ноги его не держат.

– Жора…

– Можешь подойти?

Осторожно ступаю вперед. Он поднимает руки и, обняв за талию, утыкается лицом в мой живот. И молчит. Не обещая, что такого больше не повторится, не извиняясь… Лишь лицом трется. Губами, носом...

– Не могу без тебя.

– И не надо.

– Буду стараться как-то подстраивать свой график под твои съемки. Чтобы прилетать. Хоть на пару дней вырываться. Думаю, это получится. Если ты будешь сообщать мне о своих планах заранее. И отпуска… Их тоже нужно согласовать. Обязательно.

У меня в горле собирается огромный колючий ком. Касаюсь пальцами его жестких, как и он весь, волос. Наклоняюсь, целую в макушку. С языка рвутся слова о том, что нет у меня никаких графиков. Что все… Я выхожу из этого порочного круга. Что теперь я буду сниматься только в тех проектах, которые мне самой будут интересны. Без оглядки на славу или ее отсутствие, без оглядки даже на гонорар. Один фильм в год – более чем достаточно. И несколько спектаклей. Ровно столько, сколько мне будет в кайф.

Слова рвутся, да. Но я молчу. Боюсь спугнуть тихое счастье от осознания того, что он… Он! Ради меня согласен кроить свою жизнь, меняться, ломать хребет собственным же устоям. И в этом столько любви, столько принятия, что я даже дышать боюсь.

– Хорошо.

– Так ты не уйдешь?

Сколько раз он это спросил за последние десять минут? Обхватываю его лицо ладонями, заставляя посмотреть на себя. Внимательно вглядываюсь в глаза. А ведь ему было тяжелей – понимаю вдруг. Он же тоже родом из детства. Сиротливого и неприкаянного. Того детства, в котором его оставили мама и папа.

– Конечно, нет. Ведь я думаю о сыне. О сыновьях. Егор-то ко мне привязался. А дед?! Он же не переживет моего ухода, – припоминаю Астахову его же слова.

– Ты смеешься, да? Смешно тебе?

– Ну, а как тут не смеяться? Ты так откровенно давил на жалость.

– Это было так заметно? – Жорка ухмыляется, на что и был расчет. Чуть отодвигает меня, чтобы подняться. Наверное, надоело сидеть вот так, глядя на меня снизу вверх.

– Еще как! Это ж надо – дед умрет. Такое придумал.

– Он правда не молодеет. И тебя очень любит. Даная…

– М-м-м?

– А если мы все решили, может, повенчаемся?

– Зачем?

Нет, я не против. Но для любого верующего человека – это серьезный шаг. И мне хочется, чтобы этот шаг был осмысленным.

– Хочу каких-то гарантий! С тобой ведь с ума сойдешь.

– В смысле – гарантий от господа бога? – смеюсь.

– Ну, знаешь ли. Схлестнулись-то мы явно не без его участия. Вот пусть теперь помогает.

– Смотрю, пока меня не было, на тебя насел отец Алексей.

– Нет. Я сам к этому пришел. Понимаешь, – не-е-ет, Астахов все же смущается, я не ошиблась! – Венчание – это же не какая-то формальная процедура, это – таинство слияния душ.

– Ох, Астахов… Какой же ты…

– Какой?

– Никаких полумер, да? Подавай тебе все и сразу?

– Так я ведь тоже… все тебе отдам.

Отдаст… Он отдаст. Да. О господи. Подхожу к нему близко-близко. Вот вроде, кажется, ванная! А сколько в ней места. Интересно, он сам понимает, как нуждается в чьей-то любви? Взрослый недолюбленный мальчик.

– Ну, раз так, тогда ладно, – спилю, голос сел вконец от переполняющих меня эмоций. – Баш на баш – вполне понятная система взаимоотношений, правда? – хочу свести все к шутке, иначе… задохнусь. 

– Я тебя люблю.

– Я тебя сильней. – Астахов усмехается. Качает головой. – Что? – не понимаю я.

– Нет.

– Нет?

– Сильней невозможно, – объясняет терпеливо и чуточку снисходительно, как неразумному ребенку. Значит, так? Все он решил? Любит сильней – и все тут? Пожимаю плечами. Потому что это явно не то, с чем хочется спорить.

– Дадина! Ты там еще жива? Мне уходить надо, – во второй раз из-за двери доносится голос Галки.

– Астахова! – огрызаемся в один голос с Жоркой. Замолкаем. Снова глядим друг на друга. И смеемся. Господи, как хорошо!

– Давай выходить?

– Иди первой. Я не в форме… –  Астахов с намеком косится на свой пах, я охаю.

– Ну, кто бы мог подумать, что ты так рад меня видеть.

– Нарываешься? – сощуривается он и все с тем же намеком обводит взглядом ванную. Это – почти угроза. Мол, смотри, женщина, сколько мест, и все подходящие. Я взвизгиваю и бегом устремляюсь к двери.

– Ну, вот! А вы говорили, он ее убивает, – закатывает глаза Егор. Открыв рот, смотрю на домашних, заполонивших нашу с Астаховым спальню. В ряд на кровати сидят – отец Алексей, Егор, Ванька… Макс о чем-то спорит в дверях с встревоженной Нютой. А Галка сидит на тумбочке.

– Кто кого убивает? – быстро взяв себя в руки, интересуюсь я. Все же в актерской профессии есть свои несомненные плюсы.

– Данаюшка Васильна, вы в порядке?! Я говорю – ломай дверь, а он ни в какую!

– Это кто тут собирается крушить мое имущество? – вслед за мной, деликатно одергивая манжеты, из ванной выходит Астахов. Как-то быстро он пришел в себя. Даже обидно! Стоит вон, сама невозмутимость. А мне, признаться, понравилось, когда он теряет контроль.

– Были желающие, – хмыкает Макс. – Так у вас все в порядке? Шоу окончено? Можно расходиться?

– Какое шоу? – Астахов приподнимает брови. – Ты что-нибудь понимаешь?

С трудом сдерживаюсь, чтобы не захохотать в голос. Качаю головой, подыгрывая любимому мужу. Синхронно и не сговариваясь, мы с Астаховым поворачиваемся к домашним, мол, ребят, а какого черта происходит, а? Те намек понимают. Все же не дураки. Очень скоро наша спальня пустеет.

– Ну, и устроил я… – Жорка чешет в затылке.

– Шоу? – смеюсь, уже не сдерживаясь. – Это ж надо – «Я тебя не отпускаю! Уйдешь только через мой труп!». Ишь, какой грозный.

– И не отпустил бы. Я не шучу. Пойми ты! Даже если захочешь – не от-пу-щу. На цепь посажу, запру в клетке…

– Врешь ты все. Никогда ты этого не сделаешь, – шепчу я, надеясь, что это все-таки правда. Георгий смотрит на меня как-то устало, что ли? Трет лицо.

– Да, наверное. Но иногда кажется, что на все пойду.

– Страшно?

– Что?

– Понимать, что ты вот так от кого-то зависим?

Астахов медлит, явно не готовый к такому крутому повороту разговора. Но когда, как не сейчас, признаваться в слабостях? Ну же, малыш, не бойся. Я никогда не использую это против тебя. Со мной не страшно, правда. Быть собой.

– Очень. Да. Но я как-то сразу понял, во что ввязался. Еще там, когда мы в коридоре столкнулись.

– Бедный… – шепчу я, спускаясь ладонями по груди, к ремню, вытаскиваю рубашку. – Любимый мой.

– Что ты делаешь? – хрипит он, накрывая своей горячей сухой ладонью мою руку.

– А на что это похоже? Только не говори, что ты собрался воздерживаться до венчания.

Астахов откидывает голову и смеется.

– Ну, если тебя не беспокоят возможные зрители...

– Они понятливые. И ни за что сюда не сунутся, – жарко шепчу ему в губы.

– Ну, тогда держись, Астахова.

Жорка подхватывает меня под попку, опрокидывает на кровать и нависает сверху.

– Держусь. За тебя.