Глава 7
Георгий
– Дед, дыши! – мне приходится даже подтолкнуть старика локтем, чтобы тот, наконец, отмер. Ну, Даная! Это как вообще? Каким надо обладать талантом, чтобы молчать на сцене добрых десять минут и держать при этом зал за яйца исключительно силой своего божественного дара?
Дед приходит в себя вместе с остальными зрителями. В зале проносится синхронный вздох. Кто-то на задних рядах начинает хлопать. К нему присоединяются. И следующая реплика Данаи со сцены тонет в овации. Я впервые на ее спектакле. Она нашла для нас пару билетов, когда я обмолвился, что мой дед – заядлый театрал. Надеюсь, хоть теперь мне удастся их познакомить. Потому что до сих пор она не нашла на это времени. Не нашла времени на нас, на меня. У нее то какие-то съемки, то репетиции, то спектакли, то дела Фонда… У нее такой график, что даже я со своим, всегда казавшимся мне довольно жестким – нервно курю в сторонке. И, кажется, в этом всем нет ни конца, ни края.
Ни места для меня.
И это бесит! Это дьявольски бесит. Особенно потому, что я совершенно не против, чтобы она работала. Но не так же! Не на износ. Беременная… Между прочим, моим ребенком.
Раздражение копится. Я едва держусь. И, буквально наступая себе на горло, впервые подстраиваю свою жизнь под кого-то. Мне приходится свыкнуться с мыслью о том, что если я не постараюсь, не выложусь по полной, ничего между нами не будет. Она как будто… заинтересована, но не то чтобы слишком. В то время как я, кажется, ей одержим. И чем дольше длится мое ожидание, тем сильней становится эта моя одержимость ею. Ни одной женщине я не предлагал столько, сколько предлагаю ей. Как же она не понимает!
– Грандиозно! Кто бы мог подумать, что женщина сможет сыграть Гамлета так? – восхищается дед. – Хотя ведь были попытки. И удачные. Но это какое-то совершенно новое прочтение! А эта пауза в начале второго акта? Это что-то невероятное. Ты видел, как реагировал зал?!
Дед в полном, щенячьем восторге. Я давно не видел его таким бодрым. Все же возраст дает о себе знать.
– Угу. Она молодец, – киваю, необычайно за нее гордый. И кошусь в сторону выхода. Интересно, когда она освободится? Не май месяц на дворе. Холодно. И дед, вон, ежится.
– Давай подождем в машине. Не то твои цветы замерзнут. Она может задержаться.
Дед кивает. Смотрит на меня внимательным все подмечающим взглядом.
– Что, милый, не привык ты к такому, да? Сложно?
– Ничего. Справлюсь, – фыркаю я, вытягивая ноги, насколько это возможно.
– Главное – дров не наломай.
– Не наломаю.
– Хорошо бы. Ты слишком собственник. А она…
– Что?
– А она никогда не будет принадлежать лишь тебе, Георгий. Такие женщины рождены для другого.
Стискиваю зубы. Отворачиваюсь к окну. Мне не нравится ни то, что опять приходится ждать, ни слова деда, которые делают это ожидание невыносимым и как будто даже... ненужным. В машине тепло. После выпитого в антракте коньяка начинает клонить в сон. Не найдя в моем лице достойного собеседника, дед начинает о чем-то трепаться с Максом, и я даже на пару секунд отключаюсь под их развеселый треп.
– Нюта написала, что они выходят.
– Встреть, – не открывая глаз, командую я.
– А ты?
– А мы здесь подождем.
– Ну, уж нет! – противится дед. – Я пойду с Максимом.
Понимаю, что веду себя совершенно по-идиотски. Торопливо выхожу следом. К тому моменту Макс уже успел свернуть за поворот. Я подхватываю деда под руку, чтобы тот не дай бог не упал на скользкой плитке, и неспешно шагаю, подстраиваясь под его по-старчески чуть семенящий шаг.
– Темно, хоть глаз выколи. Какого черта они не установят здесь фонарь? – удивляюсь, потому как, ну, ведь и правда, темень. Благо открывается дверь, и в потоке льющегося в проем света я замечаю сначала незнакомую парочку, а за ними и Нюту с Данаей. Несмотря на спустившуюся на город ночь, та почему-то в очках. Сходит со ступенек, завидев нас, вяло машет рукой, шагает было навстречу, но останавливается, когда ее окликают:
– Даная!
От автора: друзья, совсем скоро на книгу откроется подписка. Не забудьте, что только для первых читателей стоимость книги - минимальна. Скидки от нее не будет.
Она оборачивается, а дальше происходят сразу две вещи – окликнувший ее человек (я сразу не понимаю, женщина это или мужчина) резко заносит руку и что-то выплескивает Данае в лицо. Еще не осознав толком, что происходит, бросаю деда и со всех ног бегу к ней. Но Макс гораздо ближе, поэтому именно он берет ситуацию под контроль. Вырывает из рук растерявшейся Нюты бутылку Нарзана, подхватывает заваливающуюся Данаю, опускает на землю, одновременно с этим поливая ее лицо водой. Это длится какие-то доли секунды. Может, и того меньше. Но в моей памяти они занимают огромное место. Наверное, так происходит потому, что память запечатлеет все происходящее в мельчайших подробностях. Топот отдает в ушах, кровь пульсирует, сердце заходится.
– Нужна вода! Больше воды. В нее плеснули кислотой, – чеканит Макс.
– Я разберусь, – сиплю в ответ и, неуклюже падая на колени перед лежащей на голой земле Данаей, набираю полные пригоршни снега. – Найди того, кто это сделал!
Начинаю осторожно растирать ее лицо, губы, шею… На шикарном пальто Данаи расползаются безобразные пятна. Такие остаются на одежде, если на нее ненароком плеснуть хлорки. Эта картинка знакома каждому ребенку, рожденному в СССР. Развожу полы. Нужно убедиться, что кислота не попала на тело. Удивительно, но у меня холодная голова. И твердые руки. Как если бы такие ситуации для меня были привычным делом.
– Сейчас-сейчас, моя хорошая. Вот так. Так лучше? – а сам боюсь на нее смотреть. – Сильно болит?
– Да нет, вроде бы.
Ее слова ни капельки не утешают. Каждый знает, что когда человек в шоке, он не чувствует боли.
– Вот и хорошо. Вот и хорошо… – вокруг нас собирается толпа. Из театра выбегают люди. А я все тру ее лицо чертовым снегом, и кажется, если остановлюсь, случится что-то непоправимое. Так же… так сохраняется хоть какая-то видимость контроля. Господи, боже мой.
Нас кто-то дергает. Что-то спрашивает. Кажется, худрук театра, или режиссер. Мне все равно. Отмахиваюсь…
– Скорая уже подъезжает! – в ушах шумит, и все звуки до меня доносятся, как будто я под водой. Даже звонкий голос Нюты. И вот тут, наверное, уже от холода, у меня начинают дрожать пальцы. Осторожно снимаю с глаз Данаи очки. Понятия не имею, на кой черт она нацепила их ночью, но теперь это неважно. Главное, что они спасли ей глаза. И теперь те блестят все в том же тусклом свете, на меня глядя…
– Давай я тебя перенесу в тепло.
– Не нужно. Я уже слышу сирену скорой…
Кто-то притаскивает целое ведро теплой воды.
– Умывайся. Давай. Это совершенно точно не помешает.
– Теплая… – голос Данаи сиплый из-за непролитых слез. Они заполняют глаза…
– Нет-нет, только не плачь, моя хорошая. Будет больно. Потом, хорошо? Когда все заживет. Будем с тобой реветь хоть неделю… – я говорю какие-то глупости и сам удивляюсь этой непонятно откуда взявшейся говорливости. Мысленно ругаю себя, что, дурак, заморозил девочку этим чертовым снегом. А с другой стороны… Как будто у меня был какой-то выход! Господи, какой ужасный день…
Сияя мигалками, прямо во двор въезжает полицейская машина. Оборачиваюсь. С удивлением понимаю, что все это время рядом со мной был дед. Остается надеяться, что случившееся его не добьет.
Менты что-то спрашивают, я что-то отвечаю. Набегают врачи. Благо это – скорая отличной частной клиники, и все решается быстро. Забираемся внутрь вместе с дедом. Места даже в автомобиле скорой хорошей частной клиники – считай, нет. Набиваемся, как селедки. Нюте велено дождаться Макса и ехать с ним. Очень надеюсь, что он догонит напавшего. Но не уверен, что передам его в руки правосудия, а не убью собственными руками.
– Говорите, водичкой ее сразу умыли? – интересуется доктор, проводя осмотр.
– Да-да. И потом снегом.
– А какой, не подскажете?
– Что? – туплю, провожу плечом по горящему лицу. Руки, согреваясь, болят. Но что моя боль по сравнению с ее болью?
– Какой водичкой промыли?
– Нарзаном, что ли? Это важно? – не сумев скрыть раздражения в голосе, рявкаю я.
– Еще бы. Нарзан – щелочная вода. Нейтрализовала кислоту враз. Считайте, бесплатный пилинг, – смеется доктор, но очень быстро скисает под моим ледяным взглядом. Откашливается. – Я к тому, что вам очень повезло. Не окажись под рукой Нарзана, или замешкайся кто-то из ваших друзей лишь на секунду… Все могло бы закончиться гораздо-гораздо хуже.
Я выдыхаю сквозь стиснутые зубы. И делаю медленный вдох. Отсекая от себя эти страшные картинки. Даная шмыгает носом.
– Больно? – возвращаю взгляд к ней.
– Нет. Смешно. Я терпеть не могу эту воду. Но она здорово спасает от тошноты.
– Вот и хорошо! Одну Данаю кислота уже почти загубила, – подает голос дед.
– Вы о Данае Рембрандта, да? Ой… – спохватывается Даная. – Нас ведь даже не представили.
– Да уж. Как-то не до этого было, – хмыкаю.
– Как будто вы нуждаетесь в представлении! – дед неприкрыто льстит. Даная… смеется. Сюрреализм, далекий от Рембрандта.
– Ой. А теперь правда больно, отец… Алексей, правильно?
– Да-да! Он самый. Не ожидал, что современная молодежь интересуется голландской живописью.
– Какая же я молодежь? Мне тридцать два уже. И Рембрандта я нежно люблю. Всегда останавливаюсь у Данаи, когда прихожу в Эрмитаж. Жаль, что сейчас на это совершенно нет времени. Ни на что нет…
– Останавливаетесь у?! Нет-нет, так нельзя, что вы! То, что мы видим сегодня, подойдя к картине, сильно отличается от того, что мы видели раньше. Чтобы иметь возможность представить довандальную Данаю, на нее нужно смотреть метров с десяти. Не ближе, – горячится дед, оседлав свою излюбленную тему.
– Правда? Я не знала. Помню только, что картина пострадала так сильно как раз потому, что никто не додумался смыть вылитую на нее кислоту водой, – голос Данаи фонит неприкрытой грустью. Она поднимает руку и осторожно, впервые после случившегося, касается лица пальцами.
– А еще потому, что вандал сначала нанес по полотну несколько ударов ножом…
– Дед! – одергиваю я говорливого старика, но, видно, поздно. Даная вздрагивает, приглаживает волосы рукой.
– Извините, что-то я, дурак старый, не то говорю.
– Нет-нет. Очень интересно. А вы знали, что Данаю реставрировали по снимкам, сделанным, когда та выставлялась в Японии?
– Я-то знаю. А вот то, что это знаете вы, удивляет.
Меня же удивляет, что эти двое как ни в чем не бывало ведут светские беседы. Готов расцеловать старика за то, что он своим бесконечным трепом отвлекает Данаю от случившегося.
– После этого акта вандализма Международный комитет музеев рекомендовал установить в выставочных залах сифоны с водой. И через несколько лет, во время очередной атаки на «Ночной дозор», именно благодаря этой инициативе картину удалось спасти.
Ну и ну… Они ведь правда нашли друг друга. Мой дед. И, в будущем, моя женщина.
– Приехали! Как самочувствие?
– Не знаю. Вроде бы неплохо.
– Ну, и хорошо. Сейчас вас осмотрит наш самый лучший доктор.
– Я беременна.
– Эм… И гинеколог осмотрит тоже.
Наверное, только эта женщина, рискуя быть изуродованной, могла волноваться о чем-то еще. Она удивительная. Моя Даная.
– Все будет хорошо, – легонько сжимаю холодные пальцы. – Все будет хорошо, слышишь? Я не позволю, чтобы что-то случилось, – чеканю так, будто у меня действительно все под контролем. Как будто я – господь бог, не меньше. Впиваюсь в нее взглядом, вложив в него всю уверенность, что во мне есть, все свои силы. Она смотрит несколько секунд. И… кивает.
– Да. Все будет хорошо.
Моя девочка! Моя девочка… Умница.
Невольно повторяю ее жест. Дед ненавязчиво похлопывает меня по спине. Двери распахнуты настежь. Нас давно уже ждут. Врач, выехавший на вызов, коротко отчитывается о состоянии пострадавшей. И все… Данаю увозят на осмотр. Без сил прислоняюсь к стене. Достаю телефон. Макс отвечает лишь после пятого гудка.
– Ты нашел его?