Глава 8

Даная

Это страшно. В любом случае страшно. Хотя, если верить врачам, я действительно отделалась легким испугом. Лицо, конечно, обожжено, но глубокие слои кожи не задеты, и шрамы мне не грозят. И вот что удивительно. Я… та, которая никогда не обращала особенного внимания на свою внешность, в у-жа-се от того, что могло случиться.

В палате предусмотрительно нет зеркал. Глупые. Как будто я, при желании, не найду возможности себя увидеть. Шмыгаю носом. Тянусь к сумочке, которую кто-то подобрал и принес. Достаю телефон. Игнорируя миллионы входящих звонков и сообщений, включаю фронтальную камеру и принимаюсь внимательно себя разглядывать. Кожа на лице ощущается стянутой и выглядит так же. Но это – не открытая рана, как могло бы быть. Это… как там сказал доктор? Пилинг. Вот… Глубокий химический пилинг. Можно закрыть глаза и представить, что я, наконец, дошла до косметолога.

Так я и делаю. Ложусь. Накрываю ладонью живот, внимательно прислушиваясь к себе. 

Потеря внешности – это что! Гораздо хуже, если бы я потеряла ребенка. Счастье, что с ним все хорошо. Что рядом был Астахов со своим охранником. А если бы не было? Если бы его не было…

Изголодавшейся гиеной в меня вгрызается паника.

Зря. Как зря, что я его прогнала! Одной невыносимо. Возможно, дома было бы лучше, а здесь, в больнице… Ну, зачем я согласилась остаться? Всего на сутки. Чтобы перестраховаться, но все же! Как эти сутки пережить одной, как?

Нужно было хоть Нюту оставить. Но ведь я и ее прогнала. Она так ужасно выглядела после всего пережитого, что было бы очень жестоко заставлять ее со мной нянчиться.

А до обхода еще несколько долгих часов!

Плакать нельзя. Плакать мучительно больно. Но остановить слезы не получается. Шумно втягиваю рафинированный больничный воздух. Чтоб отвлечься, достаю телефон и открываю видео с последней процедуры УЗИ. Малыш (я теперь не знаю, как его называть) машет ручками. Касаюсь изображения пальцем и резко оборачиваюсь на звук открывшейся двери.

– Ты почему не спишь?

– А ты почему здесь? – возмущаюсь, хотя буквально пару минут назад хотела этого больше всего на свете.

Астахов дергает плечами. Будто и сам до конца не понимает, за каким чертом приперся.

– Убедился, что дома все спокойно, а потом понял, что должен быть здесь. Что скролишь?

Он приближается, и по мере этого атмосфера в палате меняется. Даже воздух становится другим. Георгий приносит с собой морозную свежесть ночи, аромат своего шикарного парфюма и ауру какого-то совершенно непрошибаемого спокойствия.

– Вот, – разворачиваю к нему экран.

Астахов игнорирует стул и усаживается на кровать. В полумраке черты его лица выглядят хищно. Но я его не боюсь. Его зверь на моей стороне. И под защитой этого зверя мне гораздо… гораздо спокойнее. Я не анализирую, в какой момент чужая защита оказалась мне настолько мила.

– Наверное, лучше отмотать на начало… – бормочу я и отворачиваюсь в надежде, что сумрак скроет мой неприглядный вид. Георгий так и делает. Перетаскивает бегунок к началу записи и касается значка плей. Я с жадностью наблюдаю за тем, как постепенно его лицо разглаживается. Сначала расслабляются сжатые в тонкую линию губы, потом расходятся от переносицы брови. Не отрывая взгляда от просмотра, он растирает шею. Ведет головой туда-сюда, сбрасывая напряжение. И широко улыбается:

– Ну, ведь и правда крутит дули!

В этот трогательный момент я почему-то вспоминаю то, как он меня утешал. Там, на пороге черного хода:

– Нет-нет, только не плачь, моя хорошая. Будет больно. Потом, хорошо? Когда все заживет. Будем с тобой реветь хоть неделю…

Я тогда не вникла в смысл слов, но теперь от них перехватывает дыхание.

– Жора…

– Да?

– Я не сказала тебе спасибо. Если бы не ты…

– Тш-ш-ш. Не нужно. Ну, ты чего? Ты плачешь, что ли?

Качаю головой, мол, нет. И раскрываю объятья, не задумываясь о том, что буду делать, если он их проигнорирует. Счастье, что этого все же не происходит. Астахов хмыкает, стаскивает с себя куртку, в которой все это время сидел, и осторожно меня обнимает.

– Не плачь, ну? С малым все в порядке. А когда все заживет, ты еще красивее будешь. Слышала, что сказал доктор?

– Глупо.

– Что глупо? – он осторожно поглаживает большим пальцем мою шею и смотрит в глаза.

– Я всегда хотела быть… как бы это сказать? Не такой красивой. Но почему-то испугалась, когда мое желание чуть было не исполнилось.

– Пожалуй, ты первая женщина, которая хотела быть не такой красивой, – посмеивается Астахов.

– Я не кокетничаю! Это чистая правда. Мне же эта вся красота чуть карьеры не стоила! Режиссеры видели во мне безмозглую куклу, а я хотела серьезных характерных ролей.

Вот никому этого не говорила, а ему почему-то захотелось рассказать…

– Для тебя это очень много значит, правда?

– Моя работа?

– Да.

– Очень много, ты прав.

– Макс не смог догнать нападавшего. Он… или она как будто растворились у театра. Он полагает, что это был кто-то из твоих коллег.

Вздрагиваю всем телом. Почему-то я не задумывалась над тем, кому это было нужно. А ведь именно этот вопрос должен был мне прийти на ум одним из первых.

– Пока мы не нашли того, кто это сделал, выходить на сцену небезопасно.

Да, наверное, он прав. И к тому же я один черт пока не смогу этого сделать. Нужно предупредить руководства театров, ведь я сотрудничаю сразу с тремя. Серьезных съемок сейчас, к счастью, нет. Мы только-только закончили. А от остальных я смогу практически безболезненно отказаться. Но… дальше что? Забиться в угол и бояться?

Я на всхлипе кричу:

– Никому не позволю меня запугать!

– Тише-тише, ну, что ты… – его руки сжимаются на мне крепче, губы касаются виска. – Конечно, не позволишь. И я не позволю. Найду – уничтожу. С лица земли сотру.

Медленно отстраняюсь. От того, что вижу в его глазах – страшно. Он ведь действительно может. Однажды я уже задавалась вопросом, каким будет Астахов, если выступить против него. Теперь я вижу это воочию. За свое он… уничтожит и сотрет с лица земли, да.

Георгий безошибочно считывает, какой ход приняли мои мысли. Мгновенно закрывается. Делается намеренно равнодушным, очевидно, чтобы меня не пугать. И выждав еще некоторое время, сгребает куртку. И вот тут мне делается действительно страшно.

– Не уходи! Пожалуйста… Можешь побыть со мной?

Да. Я жалкая. Но мне сейчас одной нельзя.

– Ладно, – после недолгой паузы говорит он. Встает, чтобы пододвинуть стул. Готов до утра сидеть у моей постели?

– Ложись ко мне… Здесь много места. Правда, я буду крутиться. Из-за ожога я могу спать только на спине, а это неудобно, – тараторю и, больше на него не глядя, отодвигаюсь к стене. Но даже так, отвернувшись, я чувствую его взгляд. Темный и неспокойный.

– Переживу, – замечает сипло.

Спустя пару мгновений щелкает ночник. Шикарная больничная койка прогибается под его весом. И мы остаемся вдвоем, как шпроты в банке, в которой вместо масла – ночь и тишина.

Не спится. Прислушиваюсь к его размеренному дыханию. Ерзаю. Вздыхаю. А ему хоть бы хны. А он спит… Животное. Как есть. Усмехаюсь собственным мыслям. Все же в присутствии Астахова в моей постели есть один жирный плюс. Рядом с его большим горячим, как печка, телом мне совершенно не до страхов. Очень скоро любопытство берет надо мной верх. Я поворачиваюсь к нему боком. Если не шевелиться, обожжённая щека при контакте с подушкой болит лишь в момент первого касания. Пережидаю эту неприятность. Дотрагиваюсь до его торса. И с тихим всхлипом отдергиваю руку. Нет, я, конечно, слышала, как он шуршал в темноте одеждой, но почему-то не была готова к тому, что Георгий избавится не только от свитера, но и от футболки.

Оцарапанные его короткими жесткими волосками пальцы жжет.  Живот у Астахова волосат, я еще в бассейне заметила. И это неожиданно сексуально. Сглатываю и возвращаю руку на его торс. Пальцами прохожусь по короткой шерстке. Кубиков у него нет. Но косые мышцы явно намекают на то, что этому мужчине спорт не чужд. Достигаю лунки пупка и снова, непонятно чего испугавшись, затаиваюсь.

И тогда переворачивается уже он.

– Ой!

– Да, ой. Не хочешь продолжить? – усмехается в темноте Георгий, и я понимаю, что за довольно короткое время успела так хорошо его изучить, что мне не нужен свет для того, чтобы его «увидеть».

– Н-нет. Н-наверное, нет.

– Врушка, – выдыхает Астахов мне в лицо. Моя обожженная кожа не горела так, даже когда в нее плеснули кислотой. Клянусь. Я переворачиваюсь на спину и запрокидываю лицо к небу, скрытому потолком. Господи, если ты есть, сделай что-нибудь с этим, а? Подай какой-то знак. Меня так к нему тянет… Это вообще нормально? Или я совершаю ошибку? Что я делаю, господи?! Не то чтобы я не понимала, что намеренно стремлюсь подменить страх более жизнеутверждающим чувством. Проблема в том, что мои мотивы стали как будто и не важны.

Пока я мечусь между двух диаметрально противоположных решений, Астахов бесцеремонно задирает выданную в больнице сорочку и, прежде чем я успеваю как-то среагировать, накрывает мой голый живот ладонью. У него тяжелая рука. Она давит. Но так по-хорошему давит… Пусть.

– Ч-что ты делаешь?

– Ты мне задолжала. Теперь моя очередь тебя трогать.

– Ладно… – повторяю за ним и напрягаюсь, в ожидании сама не зная чего. Возможно, того, что он пошевелится. Двинется… эм… взыскивать новые долги. Например, с изнывающих отвердевших грудей. Или, если на юг, то к заветному истекающему соком местечку между бедер.

Но он и не думает что-либо делать! Заснул он там, что ли? Раздосадованно пыхчу. А он… Он уже не усмехается, о нет! Он неприкрыто смеется. Сыто и ужасно довольно.

– Да ну тебя! – в отместку бью его по руке.

– Не злись. Я же просто не хочу навредить малому. Доктор ничего не говорил про секс, но вдруг…

– Я поняла. Ты, конечно, прав. Извини, не знаю, что на меня нашло, – тараторю, чтобы не показать, как меня унизило происходящее.

– А, черт! – рычит он и стремительно, в одно сильное движение, меняет положение. Теперь он нависает надо мной. – Только для тебя, да? Без проникновения.

Я не успеваю ему отказать. Возмутиться всем этим энциклопедическим, совершенно не уместным в постели терминам... Потому как он безошибочно находит мои соски и по очереди их прикусывает.

– А-а-ах.

А его пальцы… его чудесные умелые пальцы оказываются именно там, где я их больше всего жду. Размазывают влагу по клитору и без всяких прелюдий начинают свою игру. На нем. На моих закрутившихся в спирали нервах. На чувствах, что рвутся криками из груди.

– В фильме ты так не орала.

Я говорила, что он не романтик? Вот именно. Зажимаю между пальцами короткие волосы и в отместку дергаю изо всех сил. Жорка шипит, оттягивает зажатый в зубах сосок и замедляет движения пальцев.

– Ну, нет…

– То-то же. Вот так, да? – вставляет в меня один палец. – Да ты вся дрожишь! – удивляется. – Там.

– Можно без подробностей? – стону я, с удивлением понимая, что прямо сейчас не существует ни боли, ни страха. Только он и я.

– Нет. Я не могу молчать, зная, как мне повезло, – сипит он, но все же возвращается к тому, что делал. Я хнычу. – Ну, надо же. Ведь правда повезло. Какая чувствительная, сладкая девочка…

– Ты не пробовал.

Вот же черт! Уж лучше бы я молчала. Потому что он опять останавливается. И возвышаясь надо мной, впивается черным, как преисподняя, взглядом.

– Да. Да… Нужно это исправить, – перетекает вниз.

– Я не это имела в виду.

– Ну да.

Открывает меня пальцами и с удовольствием размашисто лижет.

Я никогда… Никогда не ожидала от себя ничего подобного. Но рядом с ним, теряя всякий контроль и самообладание, я как будто возвращаюсь к истокам своей женственности. Еще не отшлифованным нормами морали, навязанным чувством стыда и прочей шелухи. Я достигаю каких-то совершенно непостижимых высот, срываюсь и падаю… Падаю… Падаю.

– О, мой бог…

– Нет, это всего лишь я, – насмешливо парирует Астахов. Но по тому, как сипло, задушенно звучит его голос, я понимаю, что игра в одни ворота дается ему нелегко. И что все эти насмешки – лишь прикрытие. Совершенно других, может, даже ему незнакомых, чувств.

– Спасибо, – шепчу, преисполненная благодарности. «За все…» – добавляю про себя, готовая к очередной его шуточке. Мол, ничего, потом отработаешь. Но, к удивлению, он молчит. Нащупывает в темноте мою руку и нежно целует в запястье.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍