Глава 9
Георгий
Я уезжаю, как только она засыпает. Хотя это решение дается мне нелегко. Но на ногах моя СБ и какого-то черта, кажется, все столичные менты, вместе взятые. Уж от кого я не ожидал такой прыти, так это от них. Не удивлюсь, если среди поклонников таланта Данаи найдется парочка весьма высокопоставленных.
– Что тут у нас, Степаныч?
– Писец у нас, Георгий Святославыч. Чтоб я еще хоть раз ввязался в историю с артисткой!
– Что так? – усаживаюсь в кресло и откидываюсь на подголовник. Башка гудит. Глаза болят, будто в них кто-то насыпал толченого стекла.
– Все! На дворе ночь, а у театра за полминуты собралось столько журналюг и зевак, что они все следы вытоптали, до того как менты додумались выставить оцепление. А еще резонанс. Это ж вообще какой-то ужас. Кажется, в дело втянули всех, кого только можно и нельзя. От СК до федералов, которые вообще не по этой части. Вы в курсе. Сам Чувихин взял на контроль ход следствия. И суток не прошло! Вы когда-нибудь слышали о такой оперативности? Говорил со следаками. Жалуются, что их замордовали. То тем отчет предоставь, то этим. Работать некогда – бумажки пишут. Ах да, вот еще… Интересный факт. У нас новый интересант вырисовывается.
– Кто?
– Абрамов. Его СБ шуршит по всем направлениям.
Абрамов? Вот так новость. Какого черта, спрашивается? У этого-то какой интерес? Я полагал, тот давно уже в Лондоне.
Перед глазами всплывает пара фотографий Данаи с Абрамовым под ручку. Нет. Ну, нет. Это же просто сплетни в прессе. Разведенный олигарх и звезда кино. Лакомая тема для любой бульварной газетенки. Или нет дыма без огня?
– Узнай, какого черта ему надо.
– Вы же понимаете, что…
– Не понимаю! – рявкаю. – Узнай, каков его интерес.
– Фонд Абрамова выделял деньги сразу на несколько ее фильмов. Плюс он – крупнейший меценат Фонда самой Данаи.
– И что это, по-твоему, значит? – сощуриваюсь я.
– Может, он гребаный альтруист.
– Предположения – это не то, что я хочу слышать от своего главного СБшника. Мне нужна вся… абсолютно вся по ней информация. И имя нападавшего. Ты знаешь, где меня искать, – подрываюсь со стула и шагаю прочь. За три часа удается разгрести дела, запланированные на сегодня. К утру информации не становится больше. Чего не скажешь о шуме. Утренние новости на всех каналах страны начинаются с сообщения о нападении на Данаю Дадину. Корреспонденты на все лады соревнуются в скорости освещения последних событий. И, видимо, в этой гонке становится совершенно не важной правда. Идиоты пускают в эфир ничем не подкрепленную информацию, из-за чего произошедшее с Данаей обрастает какими-то совершенно чудовищными небылицами. В одну из программ даже позвали, мать его, экстрасенса! Экраны пестрят нарезками из фильмов Данаи, ее интервью. Комментариями коллег и режиссеров, с которыми она работала. Пожалуй, впервые я по-настоящему понимаю, какого масштаба публичности женщину себе отхватил. Не уверен, что мне это нравится. И понятия не имею, что мне с этим всем делать. Сам я меньше всего хочу мелькать на экранах. Я не гребаный Абрамов.
– Нападавшая попала на записи сразу несколько камер, – сообщает Макс, позвонив мне ближе к утру.
– Как я понимаю, до них уже добрались менты?
– Угу.
– И что это означает?
– Ну, во-первых, благодаря системе распознавания лиц мы очень скоро узнаем имя нападавшего, а во-вторых – записи скоро сольют. Будь готов. Твоя морда там тоже мелькает.
– Черт.
– Ага. Так мне сейчас куда? К тебе гнать?
– Нет. Поезжай домой. Подготовь деда и Егора к появлению Данаи.
– А каком это смысле?
– В прямом! Ей сейчас нужны уход и забота.
– И ты намерен ей их обеспечить? – язвит мой охамевший вконец охранник.
– Вот именно.
– А она вообще, как? В курсе? – продолжает потешаться тот.
– Нет. Но я скоро обозначу свои намерения. И это, Макс, поручи Нюте собрать Данае вещи на первое время.
– Ну-ну. Посмотрим, как тебе это удастся.
Скепсис Макса, конечно, понятен, он же не в курсе, как всего за одну ночь мы с ней сблизились. Но все равно не хрен со мной разговаривать в таком тоне!
– Ты сильно много болтаешь, – рявкаю я и обрываю связь. Моя жизнь в последнее время напоминает какой-то дурдом. И я лишь убеждаюсь в этом, когда возвращаюсь в больницу.
Сначала кажется, я попал на парад. Столько народу собралось у входа в клинику. Тут тебе и журналисты с камерами, и простой люд с цветочками. И платочками. Интересно, кого оплакивают? Шагаю в толпу – иначе к входу просто не пробиться. Как-то я не сориентировался. Нужно было ехать с охраной. Но что уж теперь? Не без приключений попадаю внутрь. Поднимаюсь на нужный этаж, толкаю дверь и застываю, открыв рот. Пока меня не было, палата Данаи превратилась в какой-то гребаный цветник. Тут и корзины роз – красных, розовых, белых, тут и ирисы, и тюльпаны. Цветы повсюду. В шляпных коробках, в ведрах и трехлитровых банках… Лилии, хризантемы – дышать совершенно нечем. Или мне перекрыл кислород вид Данаи, о чем-то тихонько беседующей с… Абрамовым. Ну, просто сюрприз-сюрприз.
– Доброе утро.
Абрамов поворачивается на звук моего голоса.
– Доброе.
Пожимаем руки. Мы же, мать его, интеллигенты. Ага, как бы ни так. Пальцы невольно сжимаются сильнее необходимого. Абрамов и бровью не ведет. Да пошел ты! Просто пошел ты. Она моя. Что я и доказываю, целуя Данаю в губы.
– Ох. Больно же!
Ч-черт! Я совершенно забыл, что она обожжена. Мы, даже занимаясь любовью, не целовались. Хотя очень хотелось. И целоваться. И закончить начатое. Может быть, случись так, я чувствовал бы себя увереннее. А так, как пацан! Или горилла какая-нибудь. Так глупо играю мышцами.
Эти цветы… Они все от Абрамова? А мне и в голову не пришло купить ей букет.
– Прости. Не удержался. Смотрю, ты уже готова? – обвожу взглядом ее наряд. Видимо, Нюта успела привезти Данае кое-что из одежды. Ругаю себя, что не подумал об этом сам, бросив все свои силы на поиски преступника.
– Да. Но нужно дождаться выписки.
– Подождем. Как маленький? – касаюсь ее живота. Глаза Данаи потрясенно расширяются.
– Лучше, чем когда либо, – сухо замечает она, ясно давая понять, что мне достанется за эту выходку, как только Абрамов свалит. К счастью, практически вслед за мной в палату заглядывает доктор. И Роман Геннадьевич откланивается, не найдя больше повода задержаться. На то, чтобы уладить формальности и оплатить пребывание Данаи в клинике, уходит еще некоторое время. Плачу, конечно, я. А ей… ей это явно не нравится. Мое самоуправство она терпит, но лишь потому, что не хочет затевать спор на виду у сотрудников клиники. Но как только мне пробивают чек, она так припускает по коридору, что даже я догоняю ее с трудом.
– Постой. Ты куда?
– Домой.
– Нет-нет. Ты что? Вход в больницу оккупировала пресса. Да и у твоего дома, небось, полно журналюг.
– Я в курсе. Они мне оборвали телефон. В сети – ужасный шум. Народ гадает, насколько уродливой я стала, – грустно улыбается Даная. – Ты даже себе представить не можешь, как много гадостей я прочитала за сегодняшний день, – добавляет устало. – Но что поделать? Такова моя жизнь.
Понимаю, что лучшего момента выложить ей свой план у меня не будет. И поэтому, не колеблясь, ей предлагаю:
– А поедем ко мне, а?
– К тебе? В роли кого?
Ну, что за женщина? Дались ей эти роли!
– В той роли, которая тебя заинтересует. Я готов предложить любую, – чеканю чуть жестче, чем мне бы того хотелось. Не в силах удержать в себе чудовищно острую ревность, что гложет меня изнутри. Ну, кто бы мог подумать, что это настолько больное, изматывающее чувство? Уж точно не я. Я вообще за собой такого не замечал. Никогда. Может быть, потому что у меня не было еще таких первоклассных женщин. А может, потому что меня не покидает странное ощущение, что Даная – мой последний шанс. Что другого такого чувства в моей жизни больше не будет. Что оно, это самое чувство, намного глубже и взрослей того, с чем мне приходилось иметь дело раньше. Я даже к покойной жене не испытывал ничего и близко похожего.
И, надо заметить, мои слова производят на нее неизгладимое впечатление.
– Жор, нельзя же так…
– Как?
– С бухты-барахты!
– А я не заставляю тебя решать прямо сейчас. Поживем – увидим. Ну? Соглашайся. По крайней мере, тебя не станут искать у меня. Ни журналюги, ни маньяк, что за тобой охотится.
Да. Перегибаю. И вполне отдаю себе в этом отчет. Но никто и не говорил, что я буду играть честно.
– Ладно. Я точно не помешаю твоим домашним?
– Да ты что? Дед будет в полном восторге.
– А сын? – она глядит нам меня из-под опущенных ресниц.
– Егор – отличный парень. Вы поладите. Не сомневайся.
Я понимаю, что моя взяла, не сразу. Лишь когда осторожно привлекаю ее к себе за руку, устроившись на заднем сиденье машины, и она безропотно поддается, кажется, враз растеряв все свои колючки и потребность в самостоятельности, приходит некоторое осознание. И я выдыхаю. С таким облегчением, что не передать.
– Моя девочка. Хорошая… – целую в макушку.
– О тебе подобного не скажу, – сердится. – Ну, вот что ты за балаган устроил?
– Где?
– В палате! Прямо обезьяньи ритуальные танцы.
Ага. Именно их. Но фиг я в этом признаюсь. Поэтому бормочу что-то невнятное про то, что я понятия не имею, о чем она. И снова целую волосы. Пахнущие ей и совсем немного лекарствами.
– Ты график-то свой утрясла?
– Отменила все на две недели.
– Всего на две? – хмурюсь и чуть сильнее сжимаю пальцы у нее на предплечье.
– Врачи сказали, что за это время кожа полностью восстановится.
– Да. Но не факт, что найдут нападавшего.
– Кем бы он ни был, он не заставит меня отказаться от сцены, – чеканит Даная, подняв ко мне обожжённое кислотой лицо.
Я не спорю. Киваю, мол, понял. Но это и близко не коррелируется с моими истинными чувствами. В моей голове вновь и вновь, как в кошмарном сне, прокручивается та страшная картинка... Мысль о том, что я был слишком далеко, чтобы ей помочь, наполняет вены разъедающим ужасом. А если это повторится? А если в следующий раз ей никто не поможет? Что будет? Со мной… в первую очередь. Что будет, мать его так, со мной?
– Моя квартира занимает весь последний этаж. А еще у нас есть дом за городом. Ничего особенного. Старая, еще дедовская дача. Но я ее неплохо отреставрировал. Если бы я мог позволить себе отпуск, отвез бы тебя туда.
– А ты не можешь?
– Нет. Я и так конкретно выпал из рабочего графика после того звонка из больницы.
– Мне жаль.
Вздергиваю бровь, вроде как, ты серьезно? Даная как будто смущается. Даже прячет лицо, утыкаясь лбом в мою грудь. Но тут же, зашипев, отстраняется.
– А мне нет. Ни капельки, – считаю нужным обозначить свою позицию, чтобы расставить все, как есть, по местам. И отрезать ей пути для маневра. Даная задумчиво кивает и отворачивается к окну. А когда я уж почти смиряюсь с ее молчанием, замечает тихо:
– Жаль, что тебе пришлось перекраивать расписание. И только.
Ах вот как? Значит, обо всем остальном она не жалеет?
Губы помимо воли растягиваются в широкую, ну, просто до ушей, улыбку. Конечно, это не окончательная капитуляция, но неплохая подводка к ней. Ничего-ничего. Я подожду. В конце концов, на моей территории убедить ее будет гораздо проще. А уж я приложу к тому все усилия. Ну, и тяжёлую артиллерию подключу. В виде деда и сына.
С каким-то непривычным волнением веду Данаю в свой дом. Гремя ключами, открываю дверь и отступаю в сторону. Мол, вот, чем богаты, как говорится.
– Ой! А вещи? Мы же даже за вещами не заехали, Жора!
– А Нюта, по-твоему, куда делась? Сейчас все привезет.
– Значит, ты и мою помощницу в это втянул? – подпирает бока Даная. – Не слишком ли ты самоуверен?
– Может быть... Но другим я уже не стану. Так что ты привыкай, ага? – наклоняюсь, чтобы помочь ей снять обувь. Ни перед кем не становился на колени, а перед ней, вот, стою.
– Тебе кто-нибудь говорил, что ты совершенно невыносимый?
– Нет, Данай. Я же такой исключительно рядом с тобой. Или ты можешь представить, чтобы я перед кем-нибудь другим так выворачивался?
Она сглатывает. И когда я, ее разув, выпрямляюсь, очень нежно касается моей щеки ладошкой.
– Удивительный ты зверь.