Глава 11. Поцелуй

— Чем ты занимаешься, Елизавета? — Меланья Аркадьевна Беннингс оглядела меня с головы до ног. Голубые джинсы и такая же курточка на рыбьем меху не вызвали у нее одобрения. Остановила строгий взгляд на моем лице. — Слишком хорошо выглядишь. Не то что бедный Витя. Деньги у тебя есть хоть какие-то?

Мы встретились в милом кафе на Красной улице. Моя добрая мать пожелала узнать, как обстоят дела. Вид безупречный: манто, деловой костюм, сапоги на тонком, остром каблуке. Брови, лоб, губы, подбородок. Образцово ухоженная, крайне занятая дама сыпала вопросами без пауз. Ответы, как обычно, волновали ее мало.

— Он приезжал ко мне вчера, твой Виктор. Плакал, бедный мальчик. Сказал, что ты уже успела написать заявление на развод. Откуда такая скорость, Елизавета? Сколько я помню, ты всегда была осторожной мямлей. Сама додумалась или подсказал кто? Все же ты подозрительно выглядишь: кожа светится, глаза ясные, губы словно улыбаются все время. Это температура? Ты влюбилась?

Снег. Бог мой, снег пошел! Кружился и делал землю белой. Я оторвала взгляд от погоды за стеклом. В тщательно подведенных глазах мадам Беннингс плескался живой интерес. Иногда она умела огорошить внезапным наблюдением. Я поискала ответ. Впрочем, никому он нужен не был.

— Да, я знаю, так бывает. На смене жизненных событий часто возникают разные проходные варианты. Но, как правило, они хуже и бесперспективнее, чем, — тут взрослая опытная женщина замялась, подбирая слова. — В общем, поверь своей любящей матери, Лизавета, и не спеши. Виктор сильно переживает. Похудел. Это хороший признак. Обещай мне, что встретишься и поговоришь с ним, как следует, не на бегу…

Снежинки красиво слетали с небес. Я подперла голову правой рукой, левой болтала ложечкой в растаявшем пломбире. Шоколадный топик рисовал в креманке космические спирали. Я даже не делала вид, что участвую в беседе.

Красивая женщина, чьей копией по мнению многих я являюсь, необыкновенно элегантно пробовала десерт. Это можно было смотреть, как отдельное шоу. И даже продавать билеты. Длинные, ласковой полноты пальцы с перламутровыми овальными коготками. На безымянном горит желтый камень, на среднем индийский изумруд в окружении мелких, но пристойных белых, выдает впечатляющий высверк под лампами бра. Дама осторожно тыкает вилочкой в захер, словно подорваться боится. Потом крошечный кусочек бисквита подвергается задумчивому исследованию. Сначала глазами, следом, так уж и быть, ртом. Легкий вздох. Здесь кроется интрига. Понравилось, не понравилось? Диета — ее лучшая подруга. Есть нормально, как все, эта женщина себе не позволяет.

— Обязательно подай заявление в суд. Квартира — ваше общее имущество, нажитое…, — незаметно для себя, maman перешла от спасения семьи к ее удачному разделу.

Тут она слыла специалистом. Мужчина, которого я зову папой, был ее парнем всей жизни номер два. Сейчас, по слухам, на горизонте смены жизненных событий маячил пятый вариант.

— Кстати! — Меланья Аркадьевна словно услышала мои мысли, — звонил твой отец. Не смог дозвониться до тебя, переживает. Что-то он хандрит и говорит простуженно. Я сказала, что ты навестишь его в самое ближайшее время. Купи ему какую-нибудь мелочь в подарок и поздравь с прошедшими праздниками, Лизавета, и обязательно расскажи, что осталась без средств! Петр вполне в состоянии оказать тебе финансовую поддержку. Зачем ему одному столько денег?..

Все мужчины на этой земле созданы, чтобы оказывать материальную поддержку. В этом их главный смысл и откровение. Меланья Аркадьевна знала толк и порядок в жизни.

Я кивнула на все согласно. Свистнул напоминалкой айфон. Время вышло, пора разбегаться в разные стороны. Получив сухой материнский поцелуй в лоб, я отбыла по своим делам.

Дела, как водится, не ждали. Маменька не зря обозвала меня осторожной мямлей. Вместо трех обещанных дней я торчу у Добровольских вторую неделю. ЕВ помалкивает, словно так и надо, Дамбо взглядывает собачьими глазами каждое раннее утро, всучивая мне дежурную чашку кофе. Провожает на службу и тоже ни гу-гу. Ждет, что я заговорю первой. Чего я хочу? Потребовать заключить договор, деньги и т. п. или смыться к чертовой матери?

Я ненавязчиво-липко привыкла. Я такая. Как бездомная собака: где тепло, там и родина.

Каждодневная суета в доме Добровольских. Болтовня с кухаркой за завтраком у телека с утра. Маршрут маленького Саши в школу. Потом езда с Екатериной по делам и академиям. Снова разговоры за обедом. Маршрут с мелким Добровольским обратно домой. Уроки фехтования и музыкальная школа. Легкий ужин за общим столом. Обмен новостями и планами на завтрашний день. Мне нравится. Очень. За три года семейной жизни я вырастила в себе этот мирный алгоритм. ЕВ настойчиво-ежевечерне оставляет ночевать. Нет. Расставаться с другой своей жизнью я не желала. Ровно в десять я удирала на такси.

Звонарев не вернулся, как обещал. Женька глядела на мир огромными, как блюдца, глазами. В них стояли вопросы пополам со слезами. Но она не плакала и ни слова не произносила про это. Как-то уж слишком громко смеялась, даже по собственным меркам, и напивалась к ночи в дым. Николай купил диван в мастерскую. Мечтал оставить беспокойное любимое тельце подле себя. Но Женечка упрямо возвращалась домой, в свою съемную однушку на пятом этаже. Боялась пропустить, когда появится ее Звоночек?

К Дамбо приходили люди каждый вечер. Слишком часто, громко и пьяно. Наверное, он нарочно их всех собирал, чтобы у его возлюбленной была компания. Чтобы вместо бездонного ужаса в карих глазах загорелся знакомый огонек. Ехидный человек по имени Дима Кук подкидывал заводные темы. Я покорно выслушивала нескончаемые споры о биомеханике и органике и не видела между ними никакой разницы. Мужики в кудрявых наколках аккуратно трогали меня за попу, танцуя под грусть хэви-метал, и заглядывали в глаза с известной надеждой. Я грозила им пальчиком, глотала «отвертку» и ждала Лу. Надо бы остановиться, навести в жизни порядок, так мне иногда думалось, когда я отлепляла себя от его черного тела. Которое приходило строго по часам и твердило, как заведенное: ещё!

Лу. Сначала в три утра, когда он возвращался из клуба. Потом в шесть сорок, когда пищал мой будильник. Мы испытывали на прочность матрас и пропитывали его трудовым потом. Мы не стеснялись. Рок, рэп, поп и джаз в тату-салоне внизу надежно перекрывали звуки нашей любви. Без громких чувств. Без обязательств, клятв, планов и надежды. Если, вдруг забывшись, я начинала что-то лепетать, то получала поцелуй в рот и в сердце. Затем ниже, в пупок и клитор. Лу говорил нараспев родным языком слова, и я таяла в тонком миндально-пряном аромате.

Я проспала. Лу сорвался куда-то ночью, телефонный зуммер голосом Синатры поднял его, я едва глаза успела сомкнуть. Или так показалось спросонья? В результате, когда я примчалась на такси, Сашка уже сидел в прихожей на стуле. Одетый и болтал ногами.

— Папа приехал. Ба там ругается с ним в кабинете. Сходи за ней, Лиза, плиз. А то мне уже влетело с утра пораньше. — мальчик умильно склонил кудрявую голову к левому плечу. Морщил радостно веснушки на носу. — Я притырил для тебя конфету с завтрака. Ты проспала? Везет же!

Я хлопнула приветственно по теплой ладошке и получила слегка подтаявший шоколадный батончик. Поспешила на звук спора.

— Успокойся, мама! Никакой он не гей, твой Саша. Он просто развратный тип. Завел себе очередную игрушку. Если бы он хотел нормальных серьезных отношений, разве выбрал бы себе в пару стриптизера, да еще черного? Никогда! — голос хозяина дома звучал непререкаемо слышно. С приездом!

— Но, Боба! Они вместе уже целый год, ни с одной девушкой Саша не встречался так долго. Это немалое достижение! Мне кажется, что мы должны уважать его выбор, — маменька говорила мягче, но отступать не собиралась.

— Мне это безразлично, — стул грохнул, задев что-то тяжелое. Старший Добровольский шикнул. Больно?

— Я не договорила, сын. Я считаю, что необходимо пригласить твоего младшего брата в субботу…

— Я его еще и приглашать должен!

Скандал не успел разгореться. Я вплыла в кабинет ЕВ.

— Доброе утро, — я постаралась улыбнуться по возможности лучезарно.

— Что это? — Роберт Александрович уставился на меня. Не мигал.

Интересно, он опять станет знакомиться со мной?

— Это Лиза. Я тебе рассказывала, Роберт. Это хорошая подруга Николая, очень приличная девушка, — КВ мягко взяла сына под руку.

Ого! Мне присвоен статус приличной девушки. Я продолжила источать позитив.

Смотрит, никак не насмотрится. Какие синие у него все-таки глаза. И этот оттенок бирюзы на джемпере идет ему бесповоротно. И мягкие домашние брюки. Ночью прилетел?

— Роберт Александрович, — произнес неоригинально для себя Добровольский. Руки зачем-то в карманы засунул.

— Елизавета, — не стала сопротивляться очередному знакомству я. И поглядела на женщину. — Нам пора, Екатерина Васильевна.

— Иду! — энергично кивнула она. Долг бабушки звал серьезную женщину в школу разбираться. Подозрительные тройки вылезли у ее внука в разных науках и синяк неизвестного авторства на шее. — Тема не закрыта, Роберт! Подумай над этим хорошенько!

КВ вышла из кабинета быстрым четким шагом. Стучала тонкими каблуками в ламинат. Достаточно громко, чтобы ее сын не успел вставить возражение в очередной раз.

Интересно, что сказали бы эти двое, узнав, с кем я так чудесно провожу ночи? Мне самой здесь, в этой бело-серо-бежевой гамме респектабельной и стерильной жизни казались нереальностью оглушающие поцелуи черных губ. Вот так же, наверное, Роберт Александрович не верил в чувства Хэма и Лу. Впрочем, я сама не верила никому из нас. Ни на грош.

Город барахтался в снежном транспортном коллапсе. Я развезла своих подопечных по делам. Выбрала кофейню в средней точке пространства между ними. Есть хотелось ужасно.

Повезло. Достался крошечный двухместный столик у низкого окна. Подошла симпатичная девушка в синем фартучке.

— Покормите меня, пожалуйста, — попросила я.

— Бургер с курицей подойдет? — она действительно мило улыбалась. Моя ровесница, не старше. Колечко тонкое на правой руке. Чуть выступает круглый животик под фартуком. Интересно, она счастлива?

— Чудесно! И самую большую чашку капучино, какая у вас найдется. И миндальное печенье в маленькой коробочке.

Сашка любит печеньки, надо подсунуть ему сразу после уроков. Пусть порадуется. Плевать на обед, аппетит у парня отменный. Досталось ему, бедолаге, с утра от строгого папаши. Не успел приехать, уже порядок навел. Синие какие все же у него глаза. А губы тонкие, не то, что у брата. Поджимает их вечно, как старик. Любопытно мне, он смеется хоть как-то по жизни? Никогда не видела.

Бургер достался мне свежий, вкусный и с капучино повезло. Люди шли за окном, месили ногами свежий снег. Пацан лет десяти выгуливал большую таксу. Мускулистая черно-рыжая торпеда мотала за собой худенького ребенка от столба к столбу. Пес с головой зарывался в мокрый снег. Что-то чуял там для себя. Кошку? Мышку? В этом каменном переулке? Потом поднимал узкую морду к небу и падающему снегу, отрывисто лаял грубым, сильным голосом. Его человеческий напарник на секунду отклеивал глаза от экрана телефона в красной, обветренной ладошке, кивал и продолжал двигаться зигзагами следом на поводке.

Надо бы завести Саше кошку, а лучше собаку. Не для воспитания какой-то там странной ответственности и тому подобной чуши. При чем здесь воспитание? Воспитывают его все без перерыва на сон, даже я. Парню тупо не хватает любви, банальной ласки. Матери нет, некому лишний раз в нос чмокнуть. Сопли лечить все горазды, а вот обнять. Одна Эвелина не стесняется, ей прижать к себе малыша не жалко. А собака бы в нос его лизала, надо и не надо. Таскала бы тапки и игрушки. Грызла бы ножки дорогущих кресел шебби-шик, сорила шерстью и не только. Спала бы на лежанке возле кровати, а то и контрабандно на подушке рядом. Я размечталась. У меня в детстве не было даже хомяка.

— Привет! Не ожидал, можно я сяду? — Виктор возник у моего прекрасного стола.

Господи! Ну конечно, вот она, моя бывшая контора, стоит через дорогу. Как не со мной было. Как сказал Великий: башмаков еще не сносила… нет. Это из другой оперы.

Витя стоял и ждал разрешения. Я кивнула.

— Не завтракал сегодня.

— Я тоже.

— Проспал.

— И я. Наверное, это снег виноват.

— Снег? Очень может быть. Заказать тебе что-нибудь?

— Еще чашку капучино, пожалуйста.

— Здесь отличное делают безе. Ты ведь любишь безешки, я закажу. Лиза.

Мы разговаривали, как ни в чем не бывало. Как раньше. Спокойно и легко. Он и в правду похудел. Кольцо не на безымянном пальце, а на среднем. Носит. Интересно, он один спал этой ночью? Я — нет.

Виктор сидел, откинувшись на спинку удобного полукресла. Смотрел, как я ем белое ломкое пирожное, пачкаюсь в желтом жирном креме, роняю сухие белые крошки на тарелку, стол, коленки. Потом протянул руку, вытер сливочную сладость с моих щек и губ пальцем и облизал его совершенно беззастенчиво.

— На что ты живешь? Где? — мужчина улыбнулся. Вдохнул ароматный воздух кофейни. Получилось не ровно.

— Я пытаюсь работать. А где живу, ты знаешь, — я сделала большой глоток кофе.

— В доме с тем жутким мужиком? Что, скажешь, типа, комнату у него снимаешь? На какие шиши? Или! — он заткнулся. Не рискнул предполагать дальше.

Виктор подался вперед, навис над столом. Губы сжались в кривую линию. Легкость между нами стремительно таяла. Хватит. Надо уходить.

— Я пойду. Вот, — я вытащила из рюкзака его пустые банковские карты. Положила на гладкий стол и толкнула к Виктору. — Это твое, мне не нужно. Я написала заявление на увольнение. Надеюсь, меня не вытурят из твоей конторы с волчьим билетом. Хотя мне, если честно, наплевать. Будь здоров.

— Погоди, — он поймал меня за руку. Больно.

Я посмотрела в знакомое лицо. А ему идет. И это страдающее выражение глаз. И бровки печальные домиком. Щеки стали меньше, зато ямочка на подбородке сделалась заметнее. Нет худа без добра.

— Мне больно, — пожаловалась я.

Виктор сразу разжал пальцы.

— Хорошо. Я подожду, когда ты сама захочешь поговорить, — сказал он спокойнее. Подозвал жестом официантку. Расплатился небрежно за двоих. Как раньше.

Я промолчала и направилась к выходу. Прилетело сообщение: ЕВ ждала меня в вестибюле Академии.

— Неплохо, — заметил Витька, глядя, как я залезаю в молочно-белый кадиллак. — Это твой волосатый, босоногий кавалер тебе подкинул, Лиза?

Встал перед капотом громоздкой машины. Загораживал путь.

— С тебя, кстати, причитается за витринное стекло, — брякнула я, не подумав.

— Вопросов нет! — тут же среагировал Витек. — Сегодня же вечером завезу деньги. Ты не против? Не выгонишь меня?

— Коля — мой хороший друг и порядочный человек. И боксер, если ты не забыл. Пропусти, — я слегка придавила педальку газа. Эскалейд удивленно рыкнул. — Ты ему разбил окно, я тут не при чем.

— До вечера, Лиза, — Витька улыбнулся, приложил ладонь ребром к пустой голове и сделал пару шагов в сторону от машины. Провалился в темно-синем костюме, при белой рубашке и галстуке, по щиколотки в мокрый снег. Вроде, как и не заметил.

Похоже, что я нарвалась на свидание. Черт дернул меня за язык!

— Лизавета, ходь сюда, — заговорщицким шепотом Эва позвала меня в кухню. — Глянь, хорошая моя, хозяин где? Здесь или у себя?

— Не видно его пока. А у себя — это где? — удивилась я.

Мсье Добровольский живет с мамой? В его-то годы? Я не заметила в доме мужских вещей.

В столовой семья собиралась обедать. То есть Екатерина Васильевна сидела за круглым столом одна. Вот уже скоро две недели я составляю ей компанию. И Сашка по выходным дням. Зачем таскать посуду туда-сюда из-за пары человек? На кухне гораздо уютнее. Но нет. Устав своего дома ЕВ блюла строго. Оттого Сашка обожал наши незапланированные перекусы на кухне, правила и ограничения — не самая сильная его сторона.

— Дверь в конце коридора за гардеробной видела? — негромко поинтересовалась повариха.

— Нет, — честно призналась я. Я и в гардеробной не была, что мне там делать?

— Слушай, я там блюдце с молоком на ночь поставила, ну ты знаешь, — Эвелина подмигнула мне, как своей. — Сходи спрячь, хорошая моя, а то хозяин в одно уже попался утром. Крику было! Напали на меня вдвоем, Катерина и Роберт. Опять обзывали деревенщиной и глупой бабой! Я чуть не уволилась с переляку. Сбегай, дитё, у тебя ножки молодые, одна здесь, другая там. …

Свет не включился. Я пошлепала в ладоши, потом по клавише выключателя. Не получилось. Гардеробная окон не имела. Тьма кромешная. Нащупывая в заднем кармане джинсов айфон, я продолжала двигаться внутрь, шаркая ступнями по паркету. Заветное блюдце боялась пропустить. Луч фонарика выхватывал из темноты разные очертания и предметы. Мирная гладильная доска своим спиральным шнуром произвела отчего-то неприятное впечатление. Черные чехлы с одеждой походили на висельников. Неуютно. Вот она дверь. И рядом синее блюдце с золотой каемочкой. Пустое. Никакой лужи вокруг. Я слегка обалдела. Неужели? Я взяла посудинку для домового в руки и понюхала. Пахло молоком. Выпил? Вылакал? Тут дверь с тихим скрипом стала открываться.

— Эвелина, это ты? Почему здесь до сих пор нет света? — сердитый голос Добровольского приковал меня к месту.

Я с перепугу выключила фонарик и прижала пресловутое блюдце к груди. Шорох, шаг, шаг, еще один. Запах японского парфюма прилетел в нос забытым новогодним праздником. Пауза.

Роберт Александрович коснулся моей ладони, провел невесомо от запястья к шее. Молча и в абсолютной тьме. Втянул в себя воздух. Я поняла: он догадался. Я забыла дышать. Он держал меня теплыми сухими пальцами за голую кожу под левым ухом. Раз-раз, короткое движение шершавого пальца по щеке. Так. Надо сказать. Хоть что-то, надо сказать. Зачем мы стоим неподвижно, молча и близко в полной темноте. Я открыла рот, чтобы набрать в грудь воздуху, он как-то неважно заходил в легкие. Быстрое касание по подбородку, потом чужие губы прижались к моим. Поцелуй. Один. Короткий, горячий и не пошлый. Никакого языка и продолжения. Ни единого словечка. Я так целовалась в двенадцать лет на катке с мальчиком из соседнего дома. Я с ним даже знакома не была. Соски больно уперлись в лифчик.

Воздух задел лицо движением. Добровольский уверенным шагом направился вглубь квартиры.