Глава 12. Предложение всей жизни

— Ну че там? — Эвелина тащила супницу в столовую. Мы столкнулись в дверях.

— Пустое блюдце. Сухое, — шептала я, топая рядом. — Выпил, получается.

— Это хороший знак. Это хорошо, — уверенно вещала кухарка вполголоса, — домовой теперь подобреет, ложки вернет и на злую бабу укажет…

— А как он укажет? — я балдела от близости сказочной действительности. Отодвинула свой стул на левой стороне стола.

— О чем вы шепчетесь, дамы? — Роберт Александрович сидел за столом подле маменьки справа. Смотрел непонятно. Вроде улыбался. — Я могу узнать?

— Та ничега интэрэснаго, Роберт Ляксандрович, — громко пропыхтела Эва, водружая тяжелую супницу в центр стола, — Лизавета жалуется, мол живот сильно болит, а ей говорю: вот родишь первого и все пройдет.

— Кто родит? Лиза? — вынырнула из недр планшета старшая женщина в доме. — Что случилось?

Смешливая кухарка стала рассказывать подробности периодической женской физиологии с примерами и историями из своей жизни и еще каких-то неведомых аудитории женщин. Акцент ее то усиливался, то пропадал совсем. Мозги Добровольской кухарка заплела изрядно. Ее сын отщипывал ухоженными пальцами кусочки от черного хлеба и строил из них пирамиду на тарелке. Глядел на меня в упор.

Кромешный поцелуй покалывал контур губ, намекая отчетливо-нахально, что не привиделся.

— Эва! У тебя каша в голове! Когда ты несешь весь этот бред, я тоже перестаю хоть что-то соображать. Наливай суп скорее! Лиза, ешь. Роберт, ты, как маленький! Что прикажешь делать с этим хлебом? Перестань так смотреть на человека, мешаешь есть. Ты определился с субботой? — Екатерина Васильевна окончательно взяла инициативу в свои руки. Раздавала указания и вопросы.

Я спрятала глаза в горячие щи. Странный все-таки у меня статус здесь. Не подруга, не прислуга, права голоса нет, денег не платят и не обещают, сижу на детской половине стола. Как русская псовая борзая у крепостницы-помещицы в старом кино.

— Я определился, мама. Соберем здесь, в доме, только своих. Чай, коньяк, легкие закуски и торт. В пять вечера, чтобы к девяти уже все убрались восвояси. Я не хочу ресторан или клуб и обсуждать это не буду. Можешь позвонить Хэму, пусть приходит. Один, — мужской голос звучал холодно. Равнодушно. Только губы выдавали Добровольского. Пересыхали. Он старался незаметно их облизывать. На меня больше не смотрел. Отказался жестом от еды. Встал и ушел, не попрощавшись.

Екатерина Васильевна кивала седой головой в такт размеренной речи сына. Не удивлялась и не возражала. Мелькнула мысль, что ей самой такая, мягко говоря, скромная вечеринка гораздо удобнее. Нравится. Почему?

— У Роберта Александровича неприятности? — решилась я спросить.

— Ужасные! Тридцать лет исполняется в субботу, — отмахнулась небрежно КВ, — не бери в голову, Лиза. Мой старший сын всегда такой пасмурный, еще с детсадовских времен. Давай лучше поговорим о Сашеньке. Тебе нравится его тренер по фехтованию?

Я стала выслушивать рассуждения бабушки своего внука о преимуществах-недостатках неизвестных мне людей. Хорошо бы мне в субботу съездить к папе, навестить. Мы не виделись в этом году ни разу.

— Я нужна вам в субботу? — я с трудом вклинилась в паузу.

Эвелина принесла пироги. Я подскочила и пошла следом на кухню помогать накрывать чайный стол.

— Мне — нет, но Сашенька, — стало заметно, как взрослая женщина погрустнела. Расстроилась и растерялась. Словно утратила нить разговора. Хочет сосредоточиться и не удается. — Эва будет страшно занята на кухне, у меня массаж и домашние процедуры. Мы же няню так и не нашли, Лиза!

Никто эту глупую няню не искал, не начинал даже. Между прочим, у парня есть отец. Ах да! Он же именинник, занят по уши.

— Я хочу поехать загород, навестить папу. Могу взять Сашу с собой, — я улыбнулась.

Екатерина Васильевна приподнялась, словно уйти пыталась. Нет. Села обратно, поджала губы. Мне захотелось вдруг погладить ее руку на скатерти. Успокоить, что ли. Неприятная неопределенность между нами росла давно. Взрослая женщина ее чуяла, сердилась бесполезно и переживала. Я понимала, что нельзя дольше оттягивать разговор о деньгах. Надо решать.

— Екатерина Васильевна, давайте наведем в наших с вами делах порядок.

— Да-да, — сразу откликнулась она. Ждала разговора. И не начинала первой, несмотря на всю свою грозную репутацию. Сложила руки на столе в замок и смотрела внимательно-тревожно.

Я, если честно, не ожидала от нее такого финта. Воображала, что серьезная женщина нарисует план, а я решу надо ли мне это. Что? Разве я до сих пор не знаю, уйти или остаться? Дурацкий поцелуй в кладовке добавил неразберихи в моих мыслях. Я зависла.

Тут пришла Эва. Принесла потрясающе красивые и безвкусные дулевские чайные пары. Золото внутри и мясистые розовые розы снаружи. Расставила на столе, побросала внутрь со звоном золоченые ложечки.

— Катерина! Ну почему ты молчишь? Мы не можем Лизавету отпустить! Она всем нравится. Сашок за ней просто хвостиком ходит, слушается без отговорок. Я привыкла сразу. Да и ты, по-моему, тоже. В доме стало так тепло, спокойно, есть с кем поговорить о личном. Колбасу никто не таскает из холодильника по ночам.

— Господи, Эвелина, ну причем здесь колбаса! — взмолилась КВ, поднялась на ноги и стала собственноручно разливать чай.

— А как же! Помнишь прошлую няньку? Лопала хамон с пивом после отбоя, думала, что я не догадаюсь! — кухарка разрезала пышный пирог с черникой.

Я получила прекрасный кусок. Горячая, томная, как фиолетовая восточная ночь, сладкая начинка звала и пахла. Вкусно!

— Я не знаю, сколько денег тебе предложить, девочка, — заговорила спокойнее хозяйка дома, — мне очень неловко, что ты столько времени отдала нам всем, ничего не требуя взамен. Следует, это как-то компенсировать…

— А давайте я на ней женюсь, — раздался мужской смех.

Мы обернулись. Пауза. Хлопали ресницами синхронно. Роберт Александрович стоял, засунув руки глубоко в карманы, прислонившись плечом к дверному косяку, и смеялся. Его здорово украшал смех. Делал человечнее. Я видела это чудо впервые.

— Эва, ты все на свете умеешь, сосватай за меня свою любимицу, — он сделал пару широких шагов и оказался за столом.

— С этим не шутят, Роберт Александрович. Так нельзя говорить сходу, — серьезно посмотрела на хозяина Эвелина Григорьевна. — Особенно при будущей невесте.

— А я и не шучу, — он подпер лицо рукой о скатерть и глядел на меня сине-сине. Не спеша размешивал в чашке темный на золоте чай. Рафинад позвякивал о тонкую ложечку. — Все здесь знают, что я человек положительный, порядочный, со средствами. Так как, уважаемая Эвелина, замолвишь за меня словечко?

Совершенно непонятно было, прикалывается Добровольский или нет. При этом кухарка и хозяйка глядели на меня испуганно и с надеждой, словно я знала секрет. Я доела пирог.

— Екатерина Васильевна, я поехала за Сашей в школу. Подумайте, пожалуйста, над вашим предложением насчет работы, — я встала.

Добровольский поймал мою руку:

— А ты подумаешь над моим предложением?

— Ничего не знаю, шуток ваших не понимаю, отпустите меня, Роберт Александрович, я опаздываю, — я высвободилась из твердых пальцев. Мужчина попытался заглянуть в лицо, но я ловко сбежала. Сердце стучало, как ненормальное. Тук-тук-тук.

— Зайди, — велела мне Эвелина вечером. После отбоя, как она любила выражаться.

Десять минут одиннадцатого. Я почти перенесла ногу через порог на свободу, замешкалась и попалась. Вздохнула и поплелась на зов.

Кухня сияла чистотой. Уютный сумрак от точек подсветки за матовыми стеклами шкафов. На столе в прозрачном пластике меня ждала половина пирога.

— Забери с собой, своих угостишь. Есть у тебя свои-то? — Эва открыла окно и вытащила сигареты. Она курила при мне впервые, я даже не подозревала о таком. Вероятно, уровень доверия между нами преодолел очередную планку. — Ждет тебя дома кто?

Я кивнула. Села на табуретку. На всякий случай.

— Я почему спрашиваю-то? приходил ко мне хозяин перед отъездом…

— Отъездом? — перебила я сразу. Тянула время. Оттягивала.

— Катерина с сыном в Ла Скалу улетели, хабанера у них там какая-то редкая. Ты в опере понимаешь, Лизавета? — кухарка отгоняла дым рукой и затягивалась сигаретой по-настоящему.

— Нет, у меня нет слуха, — я улыбнулась. Аромат вишневых косточек и табака загонял ветер с улицы обратно в кухню. — Когда вернутся?

— Ночным рейсом. Да не перебивай ты меня, дурочка! Короче, приходил Роберт, сказал, чтобы я тебя сватала. Намерение его серьезное, хочет жениться на тебе со всем уважением. Ну и ответ приказал в субботу дать со всей ясностью от тебя. Ты меня поняла, дите, а?

Я кивнула. Дурдом какой-то и позапрошлый век. Мсье Добровольский — большой оригинал и деспот. Выдай ему ответ к субботе, разорвись. А если не скажу? Выпорет вожжами на конюшне в назидание дворне?

— Ты его хорошо знаешь, Эвелина? Хороший он человек, твой хозяин? — я попробовала выстроить фразу на ее манер.

— Ты щас договоришься у меня, Лизавета! — моментально вспыхнула кухарка. — Нету у меня хозяев, не было никогда и не будет! Еще чего! Дому этому Роберт хозяин, а не мне! А человек он неплохой, порядочный, приличный, воспитанный. И мужчина, по мне, так хоть куда! Красивый и не жадный. Работает много и зарабатывает. Че еще надо тебе? Мальчонка его в тебе души не чает, родишь потом своих трех и заживете все вместе душа в душу. Короче, Лизавета, соглашайся и переезжай!

Она смотрела на меня ласково и с сожалением. Потом полезла в холодильник.

— Тебе коньяк или ликер? — раздалось из светлого нутра.

— Виски, если можно, — вздохнула я. Сердце то испуганно замирало, то с грохотом неслось вскачь.

— Во! И тут вы с Робертом Александровичем схожи. Он если выпивает рюмочку, то только вискарь чистоганом предпочитает. А я приму стаканчик шеридансика. А то на душе волнительно слишком. Давненько мне не приходилось сватать.

Она в самом деле нацедила себе чайный стакан двухцветного ликера. Подумала пару секунд и долила до верха виски.

— Как ты думаешь, Эва, почему он не стал со мной разговаривать лично, а тебя прислал? Постеснялся? Побоялся? Побрезговал? — я сунула нос в низкий стакан. Односолодовый Хайленд Парк имел запах отменный.

— Да откуда ж я могу знать, Лизавета, как и чего в кучерявой башке этого мужика понаверчено! Его мать-то родная понимает с пятого на десятое, чего уж мне соваться. Суховат он, конечно, и скучноват, тут из песни слов не выкинешь, — сладкий ирландский алкоголь добавил блеска в глазах доброй женщины. И свободы в мыслях. — Зато с бабами аккуратный. Ни одной не завел после бывшей жены. Сох по ней уважаемый Роберт Александрович долго, это да. А это ведь положительная черта. Значит, постоянный, во! А вообще-то, странно, что он на тебя запал.

Эва радостно засмеялась, снова вытащила сигареты. Отошла к окну и глядела на меня оттуда с лукавым любопытством.

— Почему? — я, разумеется, не обиделась. Но все же, почему?

— Та ни теляшистая ты зовсим, — ухмылялась кухарка, дымя с наслаждением, — ни сиси, ни писи. Взяться не за что, как говорил мой первый муж!

Я, слегка обалдев, молчала. Не могла никак решить: смеяться вместе с ней или обидеться нафиг.

— Во, гляди, какие подруги у нашего жениха! — Эвелина открыла инсту.

Я поняла, что обижаться глупо и не о чем. Судя по фоткам бывшая Добровольского имела тягу к образам Рианны и Волочковой одновременно. И девчата ее окружали в той же знойной теме. Каждому — дас зайне. Я не страдала по пятому номеру лифчика, Женька давно и прочно вылечила меня от подобной чепухи. Но один инстакадр корябнул мое душевное равновесие. Добровольский целовал в щечку свою бывшую жену, стоя на пляже босиком, в неуместном черном смокинге и закрыв глаза. Поцелуй недельной давности. Черт с ним с пляжем и смокингом, но глаза он зачем закрыл? Моргнул неудачно?

— Вот чую я, все у вас с Робертом срастется! Усе буде добре, красуля! — уже изрядно навеселе трындела Эвелина о своем. Стукалась своим стаканом о мой, — В жизни, Лизавета, лучше жалеть о сделанном, чем совсем ни о чем.

Какая-то ты тихая сегодня, Лизонька, — сказал Дамбо, отодвигая в сторону упаковки с пивом и суши на широком столе. Освобождал место для меня. — Пирог спрячь на утро. Никто его здесь и сейчас не оценит. Катерина поговорила с тобой?

Он переживал, большой человек, что я без выходных и проходных торчу в доме его тетки на птичьих правах, думал, что подставил. Я кивнула, не хотела уточнять. Похлопала друга по большому плечу, мол, все ок.

В углу нового дивана сидел Виктор и терзал струны электрогитары. Я взяла со стола бутылку «короны» и села рядом. Я устала. Сдулась эмоционально, как шарик. Синий. Или красный.

— Привет, — я сказала первая.

— Привет, — он нахально дотянулся губами до моей щеки и оставил влажный след.

Я отстранилась. Виктор словно бы не заметил. Склонился опять над гитарой. Через секунду приблямкал смутно знакомый мотив.

— Разве ты умеешь играть? — спросила я. Просто для того, чтобы что-нибудь сказать.

— Я тебя люблю, — сказал он то ли мне, то ли гитаре. — А ты?

— А я тебя — нет, — я не стала ничего выдумывать.

Дима Кук, шедший ко мне с намерением поздороваться, резко поменял направление и скрылся в глубине дома.

— Не может быть, — мой бывший парень наигрывал тему все увереннее. — Один месяц всего прошел. Так быстро разлюбить нельзя.

— Наверное, — я потерла пальцами уставшее лицо. Повторила. — Наверное мне хватило пяти минут.

— У тебя кто-то есть? — мужчина оторвал глаза от грифа. Глядел грустно.

— Да, — я сразу призналась.

— Как быстро ты нашла мне замену, — он усмехнулся горько и ревниво.

— Так уж вышло. Мне неприятно, я пойду, — я инстинктивно отодвинулась. Попыталась встать.

Виктор схватил мою руку.

— Не спеши. Дай мне шанс.

— Нет. Нет никакого шанса, пойми ты, наконец. Отпусти, пожалуйста, — я с силой пыталась освободиться. Жаль его и противно до спазма в желудке.

— Кхм! — кашлянул Дамбо за моей спиной, басил: — в этом доме не принято держать девушек. Насильно.

Николай выделил последнее слово особо. Виктор разжал пальцы. Я сбежала.

— Женька пришла? — я повисла на локте великана. Только рядом с ним чувствовала себя в безопасности.

— Нет, — печально прогудел Дамбо.

Веревочка в его бороде развязалась. Я собрала длинные пряди в хвост, стала закручивать синий шнурок в бантик. Волшебник сопел благодарно. А что, если с ним посоветоваться по поводу сватовства? Спросить, не спятил ли от собственного раздутого эго уважаемый Роберт Александрович? Что вообще происходит? Все же Колян знает брата всю жизнь. Почти тридцать лет. И он точно не станет врать и придумывать, скажет, как есть.

— Она на работу сегодня не явилась, не позвонила, не предупредила, как всегда, я надеялся, что, хотя бы вечером придет. Не нравится мне это, Лизонька, — продолжал в своей теме Колян. — Может быть, стоит…

Я не услышала дальше. Прозвонили китайские трубки на сквозняке входной двери. Хэм вошел в мастерскую. Снежинки успели улечься на его груди в замшевой куртке. Таяли блестящими каплями на рыжей бороде и загорелых скулах. Широкая улыбка светлых губ и запах дальних странствий.

— Здравствуй, Ильин, — сказал вошедший.

Братья обнялись.

— Привет, красавица! Я Хэм. Не забыла меня? — он расстегнул куртку. От бледно голубой коттоновой рубахи потянулся чужой и сладко-чувственный парфюм. Добровольский ухмылялся во весь рот.

— Нет, — я смутилась и рассмеялась собственной неловкости. Спряталась за сильное плечо хозяина дома.

Хэм вытащил меня за руку из безопасности большого Дамбо и прижал к себе. Не скрывался. Новый запах, загар чужедальний, эрекция камнем в штанах.

— Поцелуемся? — мягкие губы на виске.

Я кивнула. Целовался он не хуже своего родного брата. Не спешил совать язык и пальцы нахально в меня. Аккуратничал. Но голова все равно шла кругом от его горячей близости, как в первый раз.

— Отпусти, пожалуйста, Лизоньку, Хэм. Если ты такой голодный, то у нас полно еды, присоединяйся, — неловко пошутил Коля.

— Боюсь, что сбежит, — тихо отшутился мужчина. Заглядывал в глаза. — Не сбежишь, Лизонька? Я соскучился.

— Снимай пальто, Саша, — я сама не поняла, как назвала Добровольского настоящим именем.

— Я бы и штаны сейчас снял, — ухмыльнулся тот. Поймал взгляд брата. — Сори, борода, вырвалось! Ты слышал? Она назвала меня Сашей. Что бы это могло значить?

Хэм бросил куртку на стул. Прижал меня к себе снова. Ох ты!

— Это что-то значит, Лизонька? — его ладонь по-хозяйски сползла с моей талии и прихватила за попу. Зря.

— Если ты думал, что это была команда щупать мой зад, то ослышался, — я резковато вывернулась и отошла.

— Ну извини, солнце! Это не я, ей-богу! Эти чертовы руки, не слушаются никогда! — Хэм побил ладошкой по ладошке. Прикалывался. А в светло-карих глазах засел испуг. Это приятно. — Что? Я и за «солнце» должен извиняться? Прости! Покорми меня, Лизонька, я голодный, как зверь.

Хэм врал, я видела. Свежая пицца с тянущимися нитками горячего сыра не интересовала его. Так, поковырялся чуть для вида. А вот колу из пластикового стакана пил жадно. Делал мне бесконечную отвертку, сам не прикасался к алкоголю и следил орехового цвета глазами неотрывно. Я раздавала еду на бумажных тарелочках окружающим людям, стукалась пластиком стаканов, ходила танцевать и делала вид, что не замечаю. Пусть помучается. Мне нравилось, как распустились волосы на его макушке от нервного кивка, и он поминутно отправлял их назад тяжелой пятерней.

— Пойдем потанцуем, — подобрался незаметно и сзади мой бывший муж.

— Я не стану, Витя. Я не хочу, и не настаивай, пожалуйста, а то будет скандал. Хочешь пиццы? — я удачно отгородилась от него огромной коробкой.

— Это он? — Витька мотнул головой в сторону Хэма. Снял пиджак.

Банальность происходящего накрывала так быстро, что глаза отказывались видеть. И верить. Это он? Это я! Это моя жена! Больше не жена! Твое дело — не твоё! Моя-твоя! Пошел-сам пошел! Бац-бац! Бам-бах-дзынь! На этот раз пострадало узкое окно в торце зала. Публика орала и свистела. Некоторые аплодировали.

— А у вас тут весело! — смеялась моя лучшая подруга. Появилась в дверях салона под руку с каким-то неизвестным. — Смотри-ка, сам Хэм Добровольский набил морду Витьку! Врежь ему еще разок за нашу Лизу, доктор!

Мы обнялись с Женечкой. Она плохо держалась на ногах. Попыталась вспомнить имя человека рядом, чтобы познакомить. Не вспомнила.

— Как я рада видеть тебя, Лизок! — она пьяно расплакалась. Упала с размаху на диван. Я подсунула ей под голову подушку. — Какие все гады кругом! Суки-и! только ты и Колян — люди-и…

Ее беспокойное тело норовило подняться. Бесполезно. Моя подруга раз за разом возвращалась назад на диванные подушки. Человек, которого она привела, бессовестно уничтожал большой сет суши. Как по волшебству возник ехидный Дима Кук. Подмигнул мне и что-то сказал незнакомцу на ухо. Тот ввинтился в танцующие пары и исчез.

Пришел Дамбо с улицы. Обмотанную полотенцем руку держал у груди

— Зря ты влез в это дело, Ильин, — говорил Хэм, идя следом. Потянулся за литровой бутылкой в центре стола. С его пальцев капала красная кровь, пачкала ярко-желтые сосновые доски. Мужчина плеснул себе водки сначала на руки, потом в чей-то стакан. Выпил, закинув голову резко назад. Поморщился и скомандовал: — Принеси аптечку, Лиза.

— А ты хотел, чтобы стекло отрезало парню голову, как гильотина? — буркнул Дамблдор. Размотал кровавую ткань. На широкой ладони виднелся глубокий порез. — Я едва успел поймать осколок. Надо шить. Справишься, Хэм?

— А-а, — задохнулась Женька. Я успела подставить пустую пластиковую коробку из-под еды. Ее шумно вырвало.

— А зачем этому придурку голова? — заржал Хэм. Сидел на краю стола и пил водку уже из горла бутылки. Настроение имел откровенно-сказочное. — Просрать такую девушку, это надо смочь!

Я убежала с вонючей коробкой на кухню, примчалась назад с аптечкой, мокрой тряпкой и стерильными салфетками. Братья ловко перевязывали друг друга. Добровольский, ухмыляясь, штопал ладонь Дамбо, привычно загоняя кривую иглу в шкуру. Несло спиртом, тошнотворной живой жизнью. Шипели перекись и большой мужчина. Ввалился Витька с разбитым лицом и руками. Без всяких разговоров оказали помощь и ему. Вездесущий Дима Кук умудрился затолкать его в такси и отправить домой. Спасибо!

Нетрезвые люди в разноцветных рисунках на открытых частях тела, презрев ледяной ветер февраля, влетающий беспрепятственно в разгромленное окно, продолжали танцевать под веселенькое диско. Выпивали и закусывали. Затирали подошвами ботинок бурые пятна на полу.

— Как мне плохо, — тихонько плакала Женька, свесив голову с дивана к очередному пластиковому корытцу. Рвотные спазмы терзали ее худенькое тельце, но отдавать природе было уже нечего.

Николай присел на корточки рядом со своей красавицей. Вытирал ее измученное серенькое личико мокрым кухонным полотенцем. Потом осторожно поднял Женечку на руки, хотел унести к себе.

— Стой, — приказал Хэм, когда волшебник со своей ношей поравнялся с ним.

— Не надо, — проговорил Ильин. Хотел идти дальше.

— Готов поставить сотню, — Добровольский носом провел по Женькиным волосам. Повернул к себе ее лицо за подбородок. Хотел приподнять пальцем веко. Но девушка с силой ударила его по руке. — Она беременная, брат. К гадалке не ходи.

— Пошел в жопу, придурок! Врешь ты все, урод. Колян, отпусти меня, — Женька ругалась и трепыхалась слабо.

Дамбо посмотрел в лицо Хэму. Ничего не сказал. Унес свою утихшую барышню прочь.

— Дурак, — сказал Хэм в спину брату. Обернулся, взял меня за руку и потянул следом за хозяином в глубь дома. — Пошли к тебе.

— А как же Лу? — спросила я, не успев толком сообразить. А надо ли? Важно ли? Можно ли?

— Обойдется, не маленький, — высказался хрипло Добровольский. Вел уверенно сквозь повороты архитектуры старого дома. Знал, куда. Вдруг остановился резко у первых ступеней лестницы наверх. — Давай, Лиза, мы просто займемся любовью. Без разговоров и выяснений, не надо ничего. Я хочу тебя до одури.

Я не успела сочинить ответ. Он заткнул мне рот поцелуем. Так целовал, что я испугалась, вдруг расстегнет штаны и вставит прямо тут на глазах у Женьки и Дамблдора. Но нет. Дотерпел до знаменитого моего матраса.