Глава 13. Леди ин рэд

— Люблю, — говорил Хэм, вбиваясь в меня глухо, по самый корень. Твердый и горячий, как утюг. — Люблю тебя.

Чертова водка с апельсиновым соком терзала мой бедный желудок. Жгла кислотой и хотела вылезти вон. Боже! Сколько еще? Кожу на обеих коленках мучительно саднило от колючих чужих бедер. Туда-сюда. Я прикусила в отчаянии шкуру на тяжеленном плече, и мужчина кончил.

— Ты куда? — вслепую он хотел удержать меня рядом. Но я успела.

— Пить хочу, — вспомнила я Виктора зачем-то, сняла с крючка большущую майку, в которой обычно спала. Обернулась: — тебе принести воды?

Добровольский не ответил. Спал на животе, уткнув лицо между подушками и уронив правую руку на пол. Словно кто-то его застрелил. И забыл накрыть простыней. Я тихо-тихо напялила одежду, легко-легко положила на доктора плед. На цыпочках скользнула вниз. Лестница предательски ныла. Я вжала голову в плечи, все боялась, что меня окликнут. Сначала сверху, потом — внизу. Повезло. В доме царили ночь и тишина.

В комнате Дамбо едва заметно синела лампочка ночника.

Я с облегчением забралась под душ. Новый африканский парфюм ХБЧ отмывался с кожи плохо. Я увидела в зеркальном отражении два черных засоса у основания шеи. Что же это такое! Взрослый мужик! Метит, как подросток! Я потерла замученную кожу губкой, невольно пытаясь отмыть синяки. Придурок здоровенный! Я нашла круглое темное пятно на левом бедре снаружи, потом следы от пальцев с внутренней стороны. Зачем так хватать? Я, что, убегала?! Я пыхтела, вертелась, пыталась заглянуть себе на спину и злилась. Окажись сейчас Добровольский рядом, вполне мог схлопотать пару лещей.

В бойлере внезапно закончилась горячая вода, пришлось со скоростью звука домываться холодной. Я мазнула по запотевшему стеклу ладонью. Оттуда на меня глядела вполне состоявшаяся ведьма. В чем дело?

Скрип половиц заставил обернуться. Усмехающийся Лу появился на пороге. Шуба, перчатки, весь черный, как всегда.

— Привет, Лиззи! Я вовремя?

— Да! — я обрадовалась.

Он обнял меня холодными с улицы руками. Смеялся слишком громко. Алкоголем не пах.

— Ты на кочерге! — догадалась я.

— Пошли скорее, детка! Где мой любимый матрас, я соскучился весь! — Лу обнял меня за талию и потащил к лестнице. Говорил полным голосом, не скрываясь.

— Тише! С ума сошел? Там Хэм, — я пыталась упираться и шептать.

— Да плевать мне! — высказался гордо черный парень в сторону деревянного всхода, — пошли, Лиззи, или я раздеваюсь тут в коридоре. Раз, два, два с половиной…

Только сейчас стало заметно, насколько Лу под кайфом. Он раздевался.

— Перестань, дурачок. Ты Дамбо с Женькой разбудишь, — начала я уговаривающим шепотом.

— Пусть разденется! Тебе жалко, что ли? Он же профессионал, — раздался сверху голос Хэма. Ну вот, допрыгались. — Что ты здесь делаешь, черный? Я велел тебе сидеть дома.

Белый мужчина кажется прикалывался. И вроде бы не зло.

— Я не хочу. Там холодно и одиноко, — светил белыми зубами Луша. Разоблачался непринужденно. — Три!

И он остался в крошечных алых стрингах. Предметы гардероба артиста украсили перила и ступеньки лестницы. Вызывающе-потрясная картина. Здоровая эрекция грозила разнести красное ничего на черных бедрах в пух и прах. Лу медленно, храня равновесие, понес себя наверх.

— Ого! Это мне? — ржал хрипло над ним Хэм. Сидел в чем мать родила на самой верхней ступени. — Или любимому матрасу?

— Говорите тише, все спят, — бубнила я двум голым придуркам. Собирала Лушино обмундирование в охапку и мечтала заткнуть распоясавшихся любовников. Чьих? — Коля проснется, увидит, что подумает обо мне?

— Узнает что-то новое?

Хэм отобрал у меня одежду, выкинул в угол и прижал к себе. Лу стянул с себя последнее и присоединился.

— Кто в центре? Кинем на пальцах? Нет? Да? — черный щекотал потрясающими губами мое левое ухо. Терся бесстыдно, задирая майку на ребра. — Мы оба пришли к тебе, Лиззи, ты сегодня в середине.

— Боже мой! — обратилась я шепотом к потолку. Белого хама я еще смогла бы послать мучиться и уговаривать, но черный!

Я повернулась к Лу и перестала сопротивляться.

— Я же говорил тебе, дядя Хэм, что нравлюсь ей больше, — ухмылялся один. Трогал языком и подушечками пальцев знакомо и долгожданно.

— Помолчи, — велел второй. Его руки стали вдруг удивительно добрыми. Нежными. И губы не терзали, как два часа назад. — я просто…

Он встал передо мной на колени. И мир перемешался.

— Кукареку, — сказал хриплый голос за окном.

Я почти выбралась из кровати. Замерла. Шесть сорок утра. Я успела заткнуть будильник, прежде чем жизнь в моей комнате очнулась.

— Кукареку, — раздалось громче и в стекло два раза звонко клюнуло.

— Что это? — Хэм, не открывая глаз, протянул руку и безошибочно нашел. Сграбастал тяжелой рукой за шею и вернул меня на место. Обнял и накрыл одеялом.

— Это петух. Отпусти, мне пора. Саша, — я попыталась отклеиться от горячего тела.

— Петух? Очуметь. Который час? — не просыпаясь окончательно, Добровольский для верности прижал меня сверху коленом. Его большое тело реагировало куда быстрее, чем мозг. Гнало кровь в нужные места.

— Кукареку! — заорал вестник зари человеческим голосом. Удивительный тембр. Сказочный. Словно пьяный мужик засел на подоконнике.

Добровольский изумленно разжал руки-ноги и сел. Я удрала со скоростью звука.

— Кукареку!

— Жесть! — мужчина оторопело смотрел, как черное животное с алым гребнем и радужным хвостом разгуливает взад-вперед по карнизу вдоль оконного проема и нахально клюет в стекло. — Он размером с собаку, Лиза! Где ты его взяла?

— Нигде! Сам пришел! — я уже громко топала пятками по ступенькам. Не оглядывалась.

— Никогда таких не видел. Лу, проснись, глянь! Вот это зверь! Лиза! Ты куда? Я жду тебя вечером у себя, ты слышишь? — неслось мне в спину. Удалялось.

В кухне стояла сонная тишина. Повезло. Я с остервенением драила себя и зубы под едва теплой водой. Молилась. Пусть все останутся в кроватках, пусть никто не вылезет провожать, поить кофе, ныть, задавать вопросы и распускать руки, члены и сопли. Дай мне проскочить незамеченной, господи. Повезло. Дом тихо сопел в одеяло. Такси пришло строго по часам.

Петух прохаживался у калитки и косил кровавым глазом. Ждал.

— Кука? — вопросил негромко страж ворот.

— Тс-с! — умоляюще ответила я и бросила ему вчерашний гамбургер прямо в коробке.

Впечатляющий кур поймал плату за выход небрежно влет. Желтым когтем подкинул угощение вверх и выхватил бутер из бумаги. Клевал со смыслом: сначала котлету, потом булку, соленый огурец брезгливо раздербанил в клочья страшноватыми лапами. Цирковой? Никто не знал, откуда в наш двор явился этот парень. Колян назвал его Дон Педро.

— Доброе утро.

Я знала. Я понимала, что везение — штука ненадежная. Самое в ней неприятное — это невозможность узнать заранее, когда закончится лимит. И все же попеняла я мысленно удаче: что ж так, сразу-то?

Роберт Александрович собственноручно открыл входную дверь.

— Здрассти, — промямлила я.

Забор покрасьте! Так любит говаривать моя лучшая подруга. Я стянула кроссовки, не распуская шнурков, носком об пятку. От волос, от кожи, от дыханья, мнилось мне, несло прошедшей ночью. Глаз на хозяина дома, как ни силилась, поднять не могла. Изучала его ноги в черных брюках и блестящих оксфордах.

— Проходи. Знаешь, что я подумал? — спросил душка Роберт Александрович в начале восьмого утра.

— Нет, — я продолжила мямлить. Пошла в сторону кухни. В расписании обычной жизни там меня должны были ждать кухарка, сын хозяина и чашка кофе.

Добровольский увязался следом. Я бросила украдкой взгляд в отражение белых стекол дверей. Мужчина надел сегодня белоснежный джемпер. В стиле тех, что обожает носить его брат, с которым я… о нет!

— Погоди, Елизавета, — он удержал меня за локоть в шаге от кухни. Повернул к себе и заставил смотреть в лицо. — Мы друг друга совсем не знаем. Я предлагаю провести день вместе. У Сашки сегодня всего два урока. Отвезем его в школу, потом заберем. Погуляем, посидим в кафе или в кино. Или где ты привыкла. Ок?

Добровольский улыбался и глядел сине-сине. Я с ужасом вспомнила про засосы на шее. Потрогала высокий ворот водолазки. Нормально. Фух!

— Че тут думать? Привет, Лизавета! — вселенская сваха подмигивала и двигала ко мне заветную чашку. Горячий бутерброд следом. Еда не лезла в рот. — Надо ехать, надо знакомиться, надо… Все надо! И школу можно сегодня пропустить!

Эвелина смеялась. Я пила крепкий кофе. Хозяин дома стоял за спиной, я не видела, что там и как.

— Нет, — спокойно отказал младший член семьи. — У меня сольфеджио и композиция. Я готовил пьесу две недели. Я должен быть. Лизетта, погнали!

Я смотрела, как, подскочив со стула, на ходу допивает чай Сашка. Вытирает рот и руки влажными салфетками, потом надевает форменный пиджак в синюю клетку и с эмблемой школы на нагрудном кармане. Не так уж безоговорочно он похож на Хэма. Разве что цветом глаз и ресницами. И только.

Я сидела, забравшись с ногами на диван, и не знала. Что же мне делать. День закончился. Истаял событиями в ночь. Добровольский, подержав меня тепло за пальцы, доброжелательно попрощался и ушел к себе. Я теперь знала секрет: дальняя дверь в конце гардеробной ведет в его квартиру. Не зря Эва расставляла перед ней блюдца с молоком. Если крошка-домовой обретался на просторах этого дома, то там следить за приворотными делами ему удобней всего. Сваха-кухарка отбыла на покой, поручив мне привычным шепотом покормить сказочного обитателя. Я кивнула. Сидела теперь, застыв с коробкой молока на коленях, и не знала, как поступить. Остаться ночевать здесь в пенале для горничных? Уехать к Хэму, к Лу, к черту? Сбежать домой в безопасность Дамбо?

Минувший день давил воспоминаниями на совесть.

Я сидела за рулем кадиллака и наблюдала в зеркало. Добровольские на заднем сиденье смешно решали, куда бы пойти. Спорили. Музей? Музей-усадьба? Музей-парк? Затурканный познавательным процессом Сашка взбунтовался. Он сдал на четверку с плюсом свою пьесу и желал народной еды и нормальных детских развлечений. Даже не поморщившись, его безукоризненный папенька позволил приговорить себя к громаде гипермаркета.

Конечно, я подглядывала, как и на кого западает взгляд моего кавалера. Ничего интересного. Ни лавки с барахлом или ювелирными изделиями, ни фланирующие в безделии барышни любого формата его не интересовали. Добровольский улыбался вежливо-нейтрально, был галантен и желал беседовать. Двигал свою ознакомительную идею.

Как ни странно, но разговор между нами получался. Хотя вроде бы общих тем нет в природе. Не существует. Но нашлись. Сашка, его учеба и многочисленные занятия. ЕВ. Добровольский мягко подшучивал над нелегким нравом серьезной дамы и заметно было, что он ее любит. О работе занятой мужчина рассказывал мало, но упомянуть не забыл. Словно открывал себя и свою жизнь со всех приличествующих сторон. Неужели, действительно, намерен жениться?

Я слушала глуховатый, улыбающийся голос, размазывала подтаявшее мороженое по стеклянной креманке и привыкала.

— Ну? — он снова улыбнулся. Дотянулся большим пальцем правой руки до моей ладони на столе. Коснулся. — Спрашивай, Елизавета. Я же вижу, что тебе хочется.

Хочется. Я соединила ладони. Потерла в паузе. Они шелестели, как сухие опавшие листья, но в гуле этажей ТРЦ звука не слышно. Я почти перестала мужчину стесняться. И вот опять.

— Может быть, ты на меня обижаешься? — прозвучал странный вопрос.

Я удивленно оторвала глаза от десерта. Почему? Добровольский глядел синими глазами. Ничего не понимаю.

— Я должен извиниться. Я не пришел на свидание шестого января, как обещал. Не смог. Прости, — он накрыл мою руку на пластиковой столешнице. Пожал покаянно-вежливо.

Я облегченно рассмеялась. Забыла про это совсем.

— Не стоит, Роберт Александрович. Я ведь тоже не пришла. Не получилось.

— Значит, мы квиты? — он, заметно успокоившись, заулыбался. Убрал руку и поглядел в сторону. Там Сашка азартно гонял плоские диски по столу аэрохоккея. Вопил и подпрыгивал счастливо. — Задавай вопросы, Елизавета. Я готов ответить.

Что происходит? И происходит всерьез? Могла бы я спросить. Кто на самом деле отец Сашки? Тоже ничего себе тема. Опасная и обязательная, если игры в семью не блеф. Вот тут возникал сразу букет вопросов. И самое актуальное прочно висело на языке: почему я?

— Спасибо, — произнесла я, как школьница, поднимаясь на ноги.

Сняла свою куртку со спинки стула и хотела пойти к Саше. В хоккей с ним сыграть, например.

Ничего я спрашивать не буду у этого мужчины с синими глазами. С его братом я куда легче находила общий язык. А с этим… язык не поворачивается.

— Сядь, Елизавета, — сказал негромко Добровольский. Привстал и за руку вернул меня на место. — Пожалуйста.

Руки не отпустил. Держал теплыми сухими пальцами крепко.

— Я хочу жениться на тебе. Ты очень нравишься моей матери, сыну и мне. Всем в моей семье, даже Эвелине. Я надеюсь получить от тебя согласие в субботу. Договорились?

Он рассказал твердой речью свои намерения. В глаза глядел честно, не прятался. Женщина в норковой шубе за соседним столиком слушала Добровольского, приоткрыв рот.

Я молчала. Что ответить? Глупое сердце билось частыми ударами в ребра. Мужчина терпеливо ждал. Тут взгляд его сполз ниже и застыл на моих губах. Дрогнули ресницы. Рука на инстинкте сжала мои пальцы крепче. Я вдруг осенилась своей старой догадкой про эрекцию и хмыкнула. Просто не успела удержаться.

— Что? — тут же среагировал Добровольский. Перестал на долю секунды быть вежливо-внимательно-взрослым.

— Вы считаете, что трех дней достаточно для такого важного решения? — я высвободилась и спрятала руку.

Серьезный доктор снова стал собой. Сел боком к низкому столу, закинув ногу на могу. Кивнул.

— Все важные решения принимаются сразу или не принимаются вообще, — просветил РА недалекую меня. И вдруг подмигнул: — я свое принял вчера за минуту.

Он повертел белую пластмассовую вилочку в пальцах и сломал с треском. Закончил мысль.

— К тому же помолвка — это не свадьба. Но мне кажется, Елизавета, мы с тобой из тех людей, что не меняют своих решений без веских причин. Да?

К тетке слева подошел муж. Что-то, видимо, узнать пытался, перекрыл обзор своим малогабаритным телом. Она смахнула благоверного в сторону сильной рукой. Так хотела добрая женщина досмотреть устроенное Добровольским представление.

— Я подумаю, — сказала я не оригинально. Разочаровала аудиторию наверняка.

— Прекрасно, — резюмировал Роберт Александрович, — я пойду закажу молочный коктейль. По-моему, это единственное съедобное здесь блюдо. Тебе какой принести, Елизавета, клубничный или шоколадный?

— Спасибо, я не хочу, — отказалась я сразу. Слишком сладкая и густая муть.

Но Добровольский не уходил. Продолжал глядеть плотно синими глазами и ждал.

— Ванильный, — я сдалась.

— Прекрасно! Уничтожим аппетит окончательно, — он засмеялся в своей глуховатой негромкой манере и ушел к стойке.

— Откажемся обедать, и Эвелина нас убьет, — пробормотала я тихонько в белоснежную спину.

А потом мы пошли в кино. Совсем не ожидала, что занятой в дым пластический гений согласится потратить на бессмыслицу время своей единственной жизни, ведь мы с ним практически договорились. Но чудо свершилось, и мы сидели по бокам от Саши, в темноте, с ведрами попкорна на коленках и стаканами с колой в подлокотниках кресел. Через пару минут версия спасения мира от Marvel заставила меня забыть хитросплетения собственной жизни. Так ведь для этого в кино и ходят, разве нет?

На обратном пути Добровольский возжелал лично управлять транспортом. Приказал отдать ключ от кадиллака и отправиться на заднее сиденье к ребенку.

— Вас настораживает моя манера вождения, уважаемый Роберт Александрович? Так же, как Екатерину Васильевну? — усмехнулась я, не спеша расставаться с брелоком от автомобиля.

Он смутился. Потер рукой в тонкой перчатке высокий лоб.

— Вы боитесь! Признайтесь, вы трусите, господин Добровольский. Ждете, что я привезу вас в кювет или под самосвал? — я засмеялась непринужденно. Впервые, пожалуй, за сегодняшний длинный день. Фантастические финты супергероев так расслабили меня?

Мужчина явно растерялся. Это состояние шло ему абсолютно, делало человечнее. Стоял у водительской двери и помалкивал.

— Пошли назад, папа, — Сашка потянул отца за собой, — я буду держать тебя за руку для храбрости.

Потом мы все вместе ужинали. Ненавязчивый розоватый свет в низком матовом шаре над столом. Скатерть, позолоченные приборы, богемское стекло. Эва носит еду, каждому — свою.

Сашка рассказывал содержание фильма:

— Тч-тч-тч, Капитан Америка, блым-блым, Тони Старк! Фью-ить, Тор!

— Боже! — участвовала в разговоре ЕВ, отпивая мелкими глотками обезжиренный кефир. — С ума можно сойти.

— Да, — вклинивалась время от времени Эва, знавшая все про всех, — Этот Тор, такая славная попка, хоть и носится, как дурак, с молотком.

— Доктор Стрэндж, — попыталась я было вставить словечко. Врачебная тема была мне ближе.

— Ничего мне о нем не говори! — запретила сердито Эва. Воткнула нож в сливочное масло. — Ни-че-го! Такие, как он, способны разбить сердце…

Мы с Сашкой с аппетитом и на перегонки поглощали тыквенное суфле. Кусочки курицы в соусе из шампиньонов и сливок. Поджаренные хрустящие хлебцы. Сгодился даже сливовый мармелад, который я обычно не ем. Эти боевики отнимают столько сил и калорий.

РА, по обыкновению, не ел ничего. Вертел загорелый тостик в красивых пальцах и в разговоре не участвовал. Глядел на домашний круг, сидящий за покрытым белой скатертью столом, и улыбался.

О такой семейной жизни он мечтает? Неужели вся эта компания одиноких сердец зависит единственно от моего желания? Быть или не быть?

Я вздохнула. Потрясла молочной коробкой. Жидкость пробулькала глухо в ответ. Кто сейчас верит в домашних духов? Глупо, конечно, приманивать крошку-домового таким вот дедовским способом. Надо бы погуглить это дело, наверняка имеется соответствующее приложение. Ладно. Раз обещала, значит иду. Попадется с утра пораньше Добровольский ногой в блюдце с молоком, к гадалке не ходи.

И никуда отсюда я сегодня не поеду. Не хочу. Лягу спать в комнате для прислуги. Какая разница? Кровати везде одинаковые.

Я налила молоко в две тарелочки и никак не могла обнаружить третью. Ту самую, синий кобальт с позолоченным краем. Я глупо хихикнула в темноте, вспомнила, как Добровольский поймал меня здесь. Чтобы поцеловать. Ползала в темноте гардеробной по полу, шарила руками вслепую, ленясь включить фонарик в телефоне.