Глава 14. Точки над ё

Любопытный таксист опустил стекло и высунул голову наружу.

— Двадцать лет в такси работаю, а никогда не знал, что здесь люди живут. Я думал, здесь просто парк. Памятники там разные, музеи. Ох, ничего себе! — поразился он, но другими словами.

Зверь-петух сидел на подоконнике моей мансарды. Взмахнул крыльями, демонстрируя себя, издал горловой звук. Соскучился?

Я направилась к калитке и вдруг заметила, что в салоне горит свет. Забыли погасить? Повернула ручку, дверь и открылась.

— Привет, — сказала я, входя.

Запах красок и сигаретного дыма. Старого дерева и цветочных духов. Меня не было здесь от силы двенадцать часов, а словно из кругосветки вернулась.

— Привет, Лиза, — Дима Кук сидел в углу дивана. Я не заметила его фигуру в черном пальто сразу.

— Что вы здесь делаете? — спросила я из вежливости. Старалась в круг света не попадать.

— Тебя жду, — он встал, вынул руки из карманов.

— А я не собиралась возвращаться, — я пожала плечами, расстегнула куртку.

— А я надеялся, — Дима Кук улыбнулся.

Зачем? Хотела я спросить и не спросила. Подошла к боковому окну. Ильин днем вставил новое стекло. Или Витька постарался?

— Вы тоже художник? — я не знала откуда прибился этот человек к нашему дому.

— Я музыкант, — признался он.

— Саксофонист? — спросила я. Какая, в сущности, разница.

— Контрабасист, баянист, гитарист, всего понемногу, — ответил ненужно пространно человек в пальто. Сделал шаг. — У тебя вся кофточка мокрая. Лиза.

Я проигнорировала замечание. Пожала безразлично в сотый раз плечами, сняла куртку и повесила на спинку стула.

— Где все?

— Во-первых, сейчас второй час ночи. Во-вторых, сегодня никто особенно не собирался, тебе сделать чай?

Я отлепилась от окна. Дима Кук стоял в своем пальто с вечно поднятым воротником. Только шляпы его знаменитой на затылке не наблюдалось. В руке он держал белую фарфоровую чашку. Не помню, чтобы у нас была такая.

— А в-третьих, — он щелкнул клавишей электрического чайника, — Кольки нет дома. Поэтому я взял на себя ответственную хозяйскую роль и всех разогнал к чертовой бабушке. Вот.

Он налил кипяток. Веревочка от чайного пакетика утонула.

— Скажите, пожалуйста, Дима, — я приняла горячую чашку из его рук, — вам часто разбивают сердце.

— Случается, — он смутился. Почесал кончик длинноватого носа.

Этот человек был из тех, в кого женщины влюбляются бесконтрольно и невзирая на внешность. Я таких встречала. Музыкант.

— И что вы тогда делаете? — я попыталась глотнуть коричневой бурды. Горячо.

— Плачу навзрыд, — он тряхнул смешно головой, поднял вверх руки и резко опустил их вниз, — Всю рубаху, бывает, заливаю слезами насквозь.

Он глянул на меня и подмигнул:

— А потом пишу песни.

— И много написали? — я медленно брела к своей лестнице наверх.

— Почти четыре десятка. Тридцать восемь, если быть честным, — голос доносился из цента мастерской. — Можно, Лиза, я переночую на этом диване? Мне далеко добираться до дома…

— Делайте что хотите, уважаемый Дима Кук, — я бешено хотела спать.

Через пару минут снизу меня догнали пощипывание струн контрабаса и насмешливая мелодия баяна. Я выдохнула.

Пятница. Конец учебной недели. Страдать некогда. Мой день завертелся в привычные шесть сорок утра. Что-то там было в волшебном чае Димы Кука. Какое-то средство для излишне чувствительного сердца. Или просто мне повезло, и я проснулась новой?

В семь часов меня поймала у дверей такси соседка. Дон Педро клюнул ее перса в хвост, и тот теперь не шевелится. Хвост, а не кот. Я попыталась убедить добрую женщину, что отношения между животными люди регулировать не могут и не должны. А гонорар ветеринара предложила разделить поровну. Соседка на удивление легко вняла и с приятной улыбкой удалилась. Я посчитала это добрым началом дня.

Я люблю придумывать собственные приметы благосклонности провидения. Я даже Сашку успела этим заразить.

— У меня выпал зуб, вот гляди, Лизетта! — мальчик прибежал из ванной, жужжал электрической зубной четкой и оттягивал губу.

— Вижу, мой хороший, поторапливайся, мы нарушаем график движения, — я напомнила привычно малышу о неумолимом ходе времени. Глотала ежеутренний кофе, услужливо подсунутый Эвелиной.

— Как ты думаешь, если положить его под подушку, то Зубная фея прилетит и подарит мне новый велик? — спросил Сашка, со значением поглядывая в сторону бабушки.

Та увлеченно что-то постила в фейсбук. Наводила там порядок среди своих и чужих.

— Не знала, что ты веришь в фей, — улыбнулась я. Из коридора слышались тяжелые шаги. — К тому же это не наш фольклор. В нашем встречаются домовые, бабы-ёжки и кикиморы болотные.

— А если написать записку на английском и приложить к зубу под подушкой? Вдруг получится? — мальчик сунул щетку в рот. Задумался.

— Приложи ее лучше к дневнику и подай на подпись отцу завтра, Сашок, — Эва легким шлепком по мягкому месту отправила пацана заканчивать водные процедуры. — Ты плоховато выглядишь, Лизавета. Взбледнулось? Давление? У меня шарашит сегодня с утра, еле ползаю…

В конце коридора зажглась узкая полоса света. Дверь на территорию мужчины слегка приоткрылась. Сквозняк. Я ненавижу подслушивать и подглядывать. Это отвратительно: соваться без спросу в частную жизнь. И беззвучно, как тать в ночи, подобралась и заглянула в щель.

Там у него то ли шкаф шел во всю стену, то ли еще чего. С моего места жизнь хозяина квартиры отражалась в зеркале стены, как… ну в чем же, Господи? Не знаю я.

Роберт Александрович стоял все в тех же домашних мягких брюках и джемпере, в которых ужинать приходил за стол своей матери. Музыка латино томным нервом гитары и осыпающимся золотым дождем маракасов задавала настрой.

Две девушки обнимали его. Две. Тут уже можно начинать смеяться. Нет. ничего такого, не черная и белая. Одна девушка в ярком свете потолочной люстры сияла кожей мексиканского красноватого оттенка, другая, откровенная славянка со светлыми прямыми волосами до пояса не проигрывала ей в красоте ничуть. Обе в красном белье, классика жанра. Чулки, лифчики, корсеты. Каблуки. Их сиси-писи, как выражается Эвелина, были на месте и не помещались в кружева и мужские руки. Вот. Вся эта округлая, упругая, блестящая бездна тела изгибалась нарочито плавно и раздевала хозяина. И да. Братья Добровольские абсолютно родные братья. По отцу. Я прекрасно видела в зеркале, как девочки нежно здороваются с членом господина Добровольского.

В какой-то момент дошло, горько и беспощадно, насколько давно и надёжно сыграно это трио. Как ловко у них выходит во влажном, чмокающем и хлюпающем, стонущем и матерящемся месиве любви. Никто не падает с кровати, не цепляется пирсингом или зубом за волосы партнера, не хихикает от щекотки в самый ответственный момент. В грубо освещенной комнате все двигалось строго по телу и даже местами красиво.

Интересно, что воображает себе безупречный и гордый Роберт Александрович, когда городит границу между собой и развратной скотиной по имени Александр Александрович? Фамильное братское сходство не пропьешь. Ну вот же оно, я вижу в подробностях: размер члена, позы и пристрастия, манера фрикций и одинаковый постельный формат.

Под ногой внезапно раздался треск. Я наступила на блюдечко, и оно лопнуло пополам. Вряд ли его услышали увлеченные играми любовники. Музыка к тому же стучит и стучит, не переставая. Забивает друг в друга человеческие тела, лепит из них одно. Какие привороты и заклинания? Кому? Куда? Он сгорел бы со стыда, милый крошка-домовой, если бы хоть раз взглянул на это. Господи, что я-то здесь делаю!

Пятясь задом, как рак, я добралась до прихожей.

Взяла рюкзак с полки, куртку надела. Попала в рукава. Машинально бросила взгляд в зеркало перед уходом. На меня смотрело совершенно мокрое лицо. Чужое, с красными глазами и распухшим носом. К тому же по серой водолазке незнакомки расползлось некрасивое темное пятно. Я провела по лицу, потом по груди рукой. Вода сплошная, хоть выжимай. Попробовала на вкус. Соленая. Я плакала? Не может быть. Не помню. Сил что-то делать, исправлять, менять, сушить не осталось совершенно. Я застегнула молнию на куртке под самое горло и подняла воротник.

Вызвала такси, стоя в равнодушном лифте. Кто-то был здесь до меня, ушел и оставил свой восточный и сладкий запах. Если сейчас он вернется вдруг и спросит, что у меня случилось, я выпрыгну прямо в шахту. Если спросит шофер такси, выскочу на ходу под чужие колеса. Я боялась, что страшный ком, который я зажала у себя внутри, взорвется при первом же слове. Разнесет меня в клочки, в кусочки крови и костей.

— Едем по адресу? — спросил таксист.

Я кивнула ему отражением в зеркале. Он ничего не сказал больше. Я не взорвалась.

Как все же чудесно жить в мире, который не нуждается в ответах на свои вопросы. Я незаметно пощипала себя за щеки, как в старых романах. Румянец нагоняла. Я бледная? Странно. Чувствую себя распрекрасно.

— Доброе утро, дамы. Привет, сын! — хозяин дома вошел в утреннюю суету.

Веселая ночка явно пришлась к добру Роберту Александровичу. Подтянут, свеж, энергичен. Улыбается. Стукнул ловко по Сашкиной ладошке. Легко коснулся губами щеки maman, та, вынырнув на миг из паутины, глянула коротко и удивленно. Видать, не часто такое прилетало.

— Омлет с шампиньонами. М-м-м! Это я удачно зашел! — Добровольский смеялся. Он шутливо ткнулся плечом в плечо кухарки. Та кивнула. Накрывала завтрак.

— Можно?

Он вдруг оказался близко от меня. Я растерялась. Мужчина дотронулся губами до моего виска.

— Доброе утро, Елизавета, — учуяла я свежее дыхание ментола зубной пасты на щеке.

Я отвернулась. Я не стану с ним разговаривать. Тупо не хочу. Пусть расточает свои приветы дальше. Инстинктивно я чуяла, что не надо мне быть рядом с ним.

— Что там на ниве познания? — поинтересовался хозяин, кивая благодарно кухарке на тарелку с омлетом.

— Срочно нужен новый велик, — двигал свое вперед Добровольский-младший. Опять допивал чай на ходу. Цейтнот.

— Ок, — кивнул его папаша, — скинь мне фото, я посмотрю. Завтра мой день рождения и это хороший повод делать подарки. Я предлагаю всем присутствующим, дорогие дамы, сообщить мне о своих желаниях. Устно, письменно, электронно, как угодно. Исполню все, что в моих силах, клянусь!

Он смеялся. Переводил синий взгляд с одного своего домочадца на другого и радовался. Лучился, буквально, радостью весь. Бледно голубое поло с расстегнутой верхней пуговицей вкупе с новой сегодняшней ласковостью делало из него хорошего человека. А разве он плохой? Чем? А я? Я ведь тоже занималась любовью втроем, как я могу судить хоть что-то? К тому же он мужчина, общество традиционно разрешает ему больше… господи, это-то здесь причем?

Я схватила Сашкин ранец, чего обычно никогда не делала, и помчалась на выход. Пока Роберт Александрович не успел ничего наговорить еще. Мелко семеня, не выпуская планшета из рук и натыкаясь на предметы обстановки, Екатерина Васильевна устремилась следом. Сегодня у нас разъездной день.

— Ты что-нибудь придумала? — спросила у меня КВ.

Я остановила машину у калитки деревянного дома в пригороде. В окно ворвался разноголосый лай.

— А вы? — отбила я в сторону вопрос. Взяла рюкзак и приготовилась выйти следом за Добровольской из Эскалейда.

— Я попросила Бобу, — она впервые назвала сына домашним именем при мне. Напрасно. — сделать целевой взнос в наш Центр Помощи животным. Он отказался и глазом не моргнул.

— Не любит животных? — я намеренно тащила эту тему. Все дальше от себя.

— Плевать он на животных хотел, — сердито выступила женщина. Подняла повыше полу белого мехового пальто и спрыгнула на русскую грунтовку.

Я быстренько приладилась следом. Грязь вперемешку со снегом скользила и налеплялась на подошву.

— Когда два года назад мы с девчонками взяли шефство над этим приютом, я, что естественно, обратилась к сыновьям за финансовой поддержкой. Алекс пару раз что-то давал, потом забыл. А Роберт сказал, что станет оплачивать корма для животных в обмен на рекламу его клиники в сетях. На целевые взносы ни копейки не дал ни разу. И сегодня отказался, мол, прости, мама, но людей я содержать не стану. Вот такой у меня сыночек, — КВ засмеялась, подмигнула. — Как тебе?

— Ведь он мог кошек-собак не кормить, однако же делает, — я вежливо улыбнулась. Образ благотворителя не вязался с Добровольским никак.

— Ну да, ну да, в этом смысле с ним надежно: если обещал что-то, то выполнит, хоть камни с неба, — покивала мать своего сына.

— Если вы, Екатерина Васильевна, так любите животных, то почему в доме нет никого? — задала я давно и надежно взлелеянный вопрос.

— Ты что, Елизавета! — она даже остановила стремительный свой шаг. Посмотрела на меня так, словно я сказала нечто непристойное. — Роберт терпеть живность не может. Шерсть, грязь. Он брезглив и никогда не зайдет в мою квартиру, если там появится что-нибудь на четырех лапах, а то еще возьмет и переедет, чего доброго, в другое место. Нет, нельзя. Увы.

К Добровольской присоединились две женщины в пуховиках, заговорили о делах. Я отстала. Я не пойду туда. Ни к вольерам, ни внутрь здания. Я боюсь. Там живут в клетках одинокие собаки и кошки. Вдруг они станут глядеть на меня с надеждой?

Быстрое черно-рыжее тело пересекло двор по диагонали, звонко вопя. Добежало до меня, поставило переднюю нечистую лапу на джинсы. Свесило язык на сторону и застыло, ухмыляясь во всю пасть. Второй лапы у него не было.

— Ты кто? — спросила я у пса. Наклонилась.

Он резко выпрыгнул вверх и через мгновение уже сидел на моем плече, жарко вылизывая правое ухо. Щекотно зверски!

— Это наш Карлос, он беспредельщик, сбегает из вольера постоянно. Ничем его не удержать, если только сажать на поводок и привязывать к кольцу, так ведь жалко. Годовалая такса, мозга нет, беготня одна. Без движения он совсем с ума сойдет, — рассказывала пожилая тетка в желтом пуховике. Звала такса к себе, тот вилял хвостом и от меня отлепляться не желал. Стучал горячим сердечком мне в область шеи. Всю щеку обслюнявил быстрым язычком. — Смотри-ка, ты ему понравилась. Иди ко мне, подлиза колченогая!

— Так, я закончила, — объявила ЕВ. Вытащила из сумки тонкие перчатки и натягивала, — верни собаку и пошли, Елизавета.

— Да-да, — я подчинилась. Отодрала от себя животное.

Он не хотел. Выворачивался, как уж, ровным толстеньким тельцем, скреб по пуховику работницы всеми тремя лапами. Но женщина ловко затолкала его за пазуху и прижала для верности полной рукой.

До свиданья, до свиданья. Мы с ЕВ побрели по мартовской распутице к машине. И тут Карлос закричал, завыл и заплакал. Его голос глухо летел из недр пуховика, но я слышала.

— А сколько стоит взять собаку из приюта? — я остановилась.

Я никогда не делала ничего в таком роде.

— Пошли, Елизавета, не занимайся ерундой, — сердито ответила мне взрослая женщина. — Ну какая у тебя может быть собака, рассуди здраво? У тебя работа, планы. Завтра суббота, ты не забыла? Поехали.

Я послушно села в кадиллак. Звукоизоляция изолировала собачьи дела от здравомыслящих нас. Я завела двигатель. Потом выключила. Всю жизнь мне говорят одно и тоже. Не занимайся ерундой.

Я вышла наружу. Он вырвался все-таки. Летел ко мне черно-рыжей трехлапой пулей. Сзади не спеша двигался желтый пуховик.

— Вы знаете, у Карлика очень непростой характер, он задира, совсем не понимает, что он миниатюрная такса. Хотя все таксы такие, он… — тетка бубнила. Я обнимала собаку.

— Если у вас не получится что-то, девушка, то вы не пристраивайте его абы кому, лишь бы сбагрить. Привезите обратно, ладно? Мы всех своих принимаем назад, — женщина улыбалась.

Я сняла с себя изрядно замызганную куртку и прикрыла ею молочную кожу сиденья автомобиля. Карлос тут же устроился там, словно всю жизнь обитал. Я ткнула пальцем в кнопку пуска. Кадиллак погнал тепло и музыку в салон.

— Значит, за моего сына ты замуж не хочешь, — констатировала Екатерина Васильевна за моей спиной.

Я промолчала. Я в смятении. Я не понимаю, чего хочу. Но малыш Карлито к этому отношения не имеет, это без вариантов.

Я рулила дальше по чужим делам и фантазировала. Интересно, как отреагирует Сашка, впервые увидев Карлоса? Завопит радостно и запрыгает, как заяц? Наморщит нос, словно чихнуть задумает, типа: уйди вонючка? Или испугается? Нет, такого быть не может, Сашка — храбрый парень. Я замечталась вся, даже проехала пару раз на мигающий желтый, чего КВ категорически не приветствовала.

Вдруг выяснилось, что у Добровольского острый приступ отцовской любви, и он лично поедет за сыном в школу, дабы убедиться, что все науки им постигнуты, а холопы, сиречь учителя, тащат службу исправно. Бр-р!

Я разочарованно подмигнула черным блестящим глазкам на сиденье рядом.

— Гав! — ответил пес. Не грусти, мол.

Подземная парковка встретила привычным запахом мокрого бетона и холодным сквозным ветром. Мой рабочий день, спасибо одной веселой таксе, закончился сегодня непривычно рано.

— Веди себя прилично, Трехлапый, — сказала на прощание ЕВ. Сняла перчатку и провела ухоженной рукой по узкой мордочке. — Похоже, парень, ты вытащил свой счастливый билет. До завтра, Лизавета. Ждем тебя в семнадцать ноль-ноль. Не опаздывай!

— А как же Саша? Мы хотели с ним за город поехать, — напомнила я. Хотя обрадовалась, если честно, завтрашней утренней свободе. Жалко, что вечерней встречи не избежать.

— Роберт объявил, что сам займется сыном. Подарки они поедут покупать. Не забудь, позвони или напиши ему о своем желании. Не откажи моим мальчикам в такой малости, Лиза, пожалуйста.

Я с удивлением поглядела на взрослую женщину. Она просила, почти умоляла. На ее целеустремленном выхоленном лице разлилось ощущение тревоги. Я улыбнулась.

— Обязательно, Екатерина Васильевна! Непременно, — я преданно закивала.

Я не умею отказывать чужому давлению. Учусь. С мужчинами только начало получаться, но взрослые женщины имеют надо мной власть. Я прикрепила ремешок от рюкзака к ошейнику Карла. Он повел меня резкими зигзагами в зоомагазин. Следовало прикупить всякого-разного для новой собачьей жизни.

Свистнул сообщением айфон. Распахнув дверь в салон и пропустив вперед собаку, я прочла: «Я тебя очень люблю! Не злись на меня, умоляю! Прости меня за все! Будь счастлива!», дальше шла угрожающая снести вотсап очередь из смайликов и котиков. Женька.

Господи! Схватив пса в охапку, я выскочила на улицу обратно. Попыталась дозвониться до подруги. Мимо. Вне доступа. Надо бежать! Нестись! Лететь! Куда? Что случилось? Прости меня за все?! Боже!

Трясущимися руками вызвала такси. Забыла оставить пометку про собаку. Вернулась в магаз. За одну минуту купила бокс, поводок, нелепую миску, уродливый плащик и лосьон для ушей. Набрала номер Николая.

— Ты где? — я закрыла глаза, прячась от ответа.

— Стою тут. Под окном.

— А Женька?

— Сидит на подоконнике и кричит, что она Жанна Эбютерн.

— Я еду, — я запихнула себя и все, что держала в руках, на заднее сиденье такси. Карлос запрыгнул сам.

Таксист крякнул предостерегающе, мой пес остался сидеть на коврике внизу.

— Я заплачу за собаку, сколько скажете. Мне нужно поскорей, — я обнялась с собачьим барахлом, как с родным. Карлито поставил единственную переднюю лапу мне на колено.

— Инвалидам сегодня скидка, — сказал таксист, ввинчиваясь в движение на проспекте.

Кто такая Жанна Эбютерн?

Дурачок Дамбо стоял под Женькиным окном. Ловил. Он растянул на руках свое гигантское пальто, типа батут. Или сеть. Или я не знаю еще что. Дурачок.

— Бл…дь! — сказал таксист, — ну почему я?

Он с шумом хлопнул дверью. Отъехал в конец пятиэтажки.

— Ты зачем пришла? Я тебя не звала! — закричала на меня Женя. Сидела на подоконнике пятого этажа, свесив ноги на улицу. Почему-то в одних белых трусиках и короткой, тоже белой маечке. Снег начался. — Забирай этого придурка, Лизок! И валите оба домой! Уходите, слышите меня?!

Машина такси включила аварийные огни и стала пятиться назад.

— Холодно, Женечка. Пойдем домой, пойдем, моя хорошая, — повторял Ильин, как заведенный, — зачем ты так сидишь? Себя простудишь, ребеночка простудишь. Открой дверь, видишь Лиза к тебе в гости пришла.

— Смотри, Женечка, у меня собака, — я подхватила Карлушу на руки и потрясла. Тот разразился недовольным лаем.

— Какая квартира? — спросил шофер, подходя незаметно сзади, — номер?

Я сказала. Он уверенно постучался в окно на первом этаже. Там серьезные до общей портретности старуха и кошка смотрели телевизионное шоу. Таксист потребовал у них одеяло. Дали. Через пару минут старинные подруги пришаркали вместе на улицу. Приглядеть за собственностью и реальной жизнью заодно.

— А вы разговаривайте с ней, разговаривайте, — велел водитель негромко мне и Николаю.

— Как тебе мой Карлос? — крикнула я наверх.

— Плохо видно, — крикнула моя подружка в ответ.

— Тогда я поднимаюсь, — я затаила дыхание. Что ответит?

— Да, иди скорее, ты замерзла?

— Я закоченела страшно, — соврала я. Пот от ужаса происходящего прошибал до трусов. — а ты?

— А я ничего не чувствую. Ни тепла, ни холода.

Женька сама открыла мне дверь. По ее квартирке гулял мартовский минус. Она не замечала. Подлиза Карло сначала улегся перед ней на спинку, потом дождался, пока девушка присядет перед ним на корточки, вывернулся и полез на плечо целоваться.

— Какой славный, — Женечка подставляла лицо мелкому нахалюге. Заметила. — Ой! У него нет одной лапки. Грудь такая шелковистая, гладенькая. Он такой родился?

Я знала историю пса. Надо ли рассказывать ее Жене? Я пошла к окну, мечтала закрыть створку.

— Не надо! Мне воздуху не хватает. Жжет внутри все время! — крикнула мне девушка. Побежала снова к оконной распахнутой раме. За ней опускался синий городской вечер. — Возьми, спрячь его за пазуху, согрей. Я пошла.

Она отдала мне собаку. Встала сначала на табуретку, потом на подоконник, потом шагнула в небо.

В кино всегда орут в такие моменты. Какой крик?! Я стояла, как каменная. Дышать непонятно чем.

Я перегнулась через подоконник. Какие-то добрые люди держали коричневое одеяло в белую клетку строго под окном. Но Женька туда не пошла. Она упала на огромный тополь и теперь проваливалась сквозь его черные ветки с громким треском. Как изломанная кукла. Николай преданно ждал внизу, протягивая руки. Ему она и досталась.