Глава 15. Один час полной жизни

Древний «дефендер» Дамблдора борозды не портил. Трясся запаской на капоте и работал. В смысле, нормально довез нас с Карлушей до Центра. Хозяин автомобиля ехать отказался.

— Бери машину и отправляйся домой, Лизонька, — велел Ильин, когда вслед за каретой Скорой помощи мы оказались у ворот областной психушки. — Вези собачку, себя и вещи. Все завтра, завтра. Я гляну, что тут и как, и вернусь на такси.

Я подчинилась без слов. Все, о чем беззаветно мечтала — это закрыть глаза и спрятаться. Как добралась до дома с мансардой, не помню.

Дверь маститого внедорожника захлопнулась с дребезжащим лязгом, выпуская меня к воротам дома. Я подхватила пса на руки и пошла к тайнику, где хранился ключ.

Вечер поздний. Две трети окон в нашем историческом заповеднике отправились на боковую. Такс наморщил черный нос, вбирая запахи. Прижался трепетными ребрышками к моему боку и не рвался из рук. Нервно вглядывался в темень и оценивал перспективы новизны.

У калитки нас встречал Дон Педро. Я совсем упустила из виду лучшего стража ворот. Как он примет нового жильца? Заклюет в хвост, как соседского кота? В башку? И что теперь мне делать? Вечно откладывать процесс уживания не удастся. Надо смело знакомиться и принимать жизнь такой, какая она есть, а не придумывать отмазки и отсрочки, мечты, любови, разводы, помолвки, адюльтеры… Хватит! Я опустила малыша Карлито на землю прямо перед страшноватым желтым клювом. Пес сделал вид, словно он не здесь, занят страшно, что-то важное разглядывает у себя за спиной. Впечатляющий кур оценил его круглым оком сначала с правой стороны, потом с левой. Потом передернул волной черный панцирь перьев на шее.

— Давай я тебе помогу, Лиза, — раздалось знакомо из открытой двери салона. Не заметив ничего интересного и засадного, Дима Кук шагнул прямо в звериную напряженную диагональ.

Ничего не случилось.

Я протянула парню пластиковый собачий бокс, пару пакетов с Женькиными вещами, которые собиралась завтра везти в больницу. Глаз не сводила с замершей пары у ног.

Ноль.

— Лиза, а-ле! Отомри, — пропел музыкант.

И животные разошлись в разные стороны. Дон Педро взлетел на свой любимый карниз и застыл там красивым флюгером. Карл хозяйственно тявкнул басом пару раз и ушел знакомиться внутрь двора с новой жизнью. Я вступила в круг света тату-салона. Рабочий верстак белел чистой, плотной бумагой, как ресторанный стол крахмальной льняной скатертью.

Мужчина что-то говорил о призвании Коляна, о своем неумении готовить еду и об испытаниях, что приходят человеку пропорционально его выдержке. Не понимаю.

— Знаете, Дима, я не стану есть, пожалуй, — выступила я поперек речи человека.

— А ты, Лиза, когда ела сегодня в последний раз? — он продолжил раскладывать по столу ложки-вилки.

— Я завтракала, это точно. Кофе пила, — я сняла куртку с одного плеча и села на стул у входа, — меня мутит. Сори.

Нет сил.

— Ильин звонил мне минут тридцать назад. Сказал, чтобы я о тебе позаботился, — Дима улыбался и пах сладко-горькими женскими духами.

Протянул мне полстакана теплой водки. Я послушно хлебнула. И. Меня вырвало так стремительно, что еле успела до ванной комнаты добежать. Давясь пустым спазмом, я разревелась шумно и с соплями. Стянула грязную одежду на пол душевой. Отвернула кран на полную. Умывалась слезами под горячей водой, терзая сердце тугой жалостью и оплакивая навзрыд подругу несчастную, себя бестолковую, Кольку безнадежно влюбленного, пса трехлапого, петуха брошенного. Витьку, все на свете испортившего. Придурка Хэма и черного Лу. Семейство Добровольских поименно вместе с кухаркой. И даже Диму Кука непонятого и талантливого. Вода закончилась во мне и в бойлере. Вот и полегчало.

— Могу я спросить?

Дима снял свое вечное пальто и очутился в черном свитере под горло и графитного цвета брюках.

Я кивнула. Сидела за столом в красном лыжном костюме с начесом. В том самом, который обещала вернуть своему черному любовнику, да закрутилась вся и забыла. В странной нынешней жизни своей.

— У тебя есть парень?

Я оторопела. Самый нелепый вопрос на сегодня. Есть ли на него ответ?

— Не знаю, — честно призналась я.

Взяла с тарелки толстый кусок докторской колбасы. Понюхала и положила обратно. Спросила глупо:

— А вам, Дима, зачем это знать?

— Ты так смешно причитала только что в душе, словно о родственниках молилась. Коля, Женя, Витя, Саша, Луша и еще какие-то Хэм, Роберт, Карл и Педро. Одни мужики! — Дима смеялся, разливая по узким рюмкам-кремлевкам ледяную, тянущуюся густой слезой водку.

— Я не буду! — я в страхе заслонилась рукой. Никогда!

— Зачем колеса глотать, Лиза? Химия сплошная! Ща вмажем по соточке правильно охлажденного национального напитка и все станет ок!

Дима хозяйничал вовсю. Подвинул ближе ко мне стеклянную вазочку для конфет на тонкой ножке, полную соленых сыроежек. Яичница шкворчала в чугуне сковородки по центру стола. Брызгалась маслом и звала копченым беконом. Инструменты торчали прямо из нутра горяченной еды. Тарелками мой кормилец пренебрегал непринужденно-вкусно. Зацепил длиннозубой вилкой истекающий оранжевым желтком кусок жарева, уложил на темную горбушку бородинского. Кивнул:

— Давай скоренько. За здоровье, моя дорогая! За физическое и душевное.

Я глотнула обжигающей льдистой водки. Через секунду получила лучшую в мире закуску.

— Да, бедная девочка моя, смотреть, как человек выходит из окна, не самая веселая вещь на свете, — против всякой логики улыбался нежно человек. Поскреб пальцами в негустой шевелюре. Искал слова. — Это…

— Ты смотрел? — я спросила тихо, чуть задержав дыхание и желая подспудно иметь товарища по испытаниям.

— Слава богу, нет. Я из тех, кто выходил, — Дима Кук засмеялся и подмигнул. — Кушай, милая, кушай. Я спою тебе потом колыбельную.

— Как? — я улыбалась в ответ. Хмельно и успокоено.

— Да как захочешь, — ответил Дима Кук и нахально облизал нижнюю губу.

— Тогда на баяне, если можно, — я тихонько отъехала от стола на своем крутящемся стуле. — Очень красиво у вас выходит на баяне, уважаемый Дима Кук.

Музыкант кивнул. Опрокинул водку резко в рот. Поднял на колени инструмент. Дом завибрировал на басах старинной рок-баллады.

Я мимоходом подняла под брюшко вертуна Карлушу и унесла к себе в мансарду. Пусть побудет со мной, мало ли. Эти птицы, кто их знает…

Может быть, можно заехать сейчас, с утра пораньше, поздравить… — начала говорить я, глядя в погоду за стеклом.

Утро выдалось на диво солнечное. Снег растаял. Небо синее, высокое, как у Левитана. Нас не впустили к Женьке, сказали, что она спит. Строгая медсестра велела «назавтра приходить» и рассматривала Ильина сердито-оценивающе. Тот моргал, прятал бороду за борт клетчатой куртки-рубахи, но взгляда не отводил. Пришла врач, красивая сдобная брюнетка. Выяснилось, что они с Дамблдором знакомы, какие-то курсы вместе заканчивали, что-то врачебно-лечебное. Врач увела его в конец коридора и настойчиво-негромко говорила. По дороге обратно Колян меня за руль не посадил.

— Нельзя, — заявил он после паузы.

Я забыла, о чем спрашивала. Посмотрела на великана удивленно.

Большой мужчина широким жестом закрутил дефендер на острый правый поворот. Огромное рулевое колесо. Больше только у троллейбуса. Ильин вздохнул:

— Доктор советовала Женечку вывезти из Города. На дачу, к морю или в санаторий. Ей ведь нельзя ничего, ребеночку вредно. Я думаю денег занять у Добровольского на поездку, поэтому если велено приходить в пять, значит являемся в пять. Роберта нельзя поздравлять с кондачка. Он не поймет. Обидится еще, он такой. Все должно быть вовремя и точно. Он ведь не в курсе наших треволнений.

Он глянул на меня, ища поддержки.

— Как ты его в детстве звал? Боб? Боба? Бобик? — я невольно засмеялась.

Колян не принял шутки. Смотрел строго перед собой.

— Я всегда звал его Роберт. Или по фамилии. Боба — это только Екатерине можно, никому больше. Моя мама звала его Берти или Берт, но Добровольский тоже только ей позволял. Давно это было. Мама, царствие ей небесное, всегда выделяла его среди нашей компании. Женечка бы ей понравилась. Обязательно. Я уверен.

Автомобиль задергался, теряя обороты. Его водитель забыл переключить скорость. Я присмотрелась: по лицу мужчины катились слезы. Он их не замечал и не смахивал. Еще неизвестно, кто из нас двоих безопаснее за рулем.

— Я есть хочу, — заявила я громко, — помираю с голоду.

Надо сделать перерыв в мокрой езде. Желтая буква «М» пришлась как нельзя кстати. Великан послушно кивнул и подрулил к Лучшей забегаловке.

— Он сделал мне предложение руки и сердца, — заявила я без всякого перехода, шлепая пальцами по кнопкам электронного меню. Деревня, грик чиз, кола и дальше по списку. — Сегодня велел дать ответ.

— Кто? — удивился неприлично громко Колян. Отпихнул мою карту от терминала и успел всунуть свою.

— Твой двоюродный брат. Что скажешь? — я уселась удобно на желтый диван.

Стало весело. Ну наконец-то! Изумление моего бородатого друга выглядело не только комично, оно зашкаливало за грань человечности. Я по-детски радовалась, глядя, как мысли бродят в районе высокого лба. Сталкиваются нейронами и соображают. У-у-у.

Потом Коля отпил пузыристой колы, поскреб в бороде, кивнул сам себе и ответил:

— Поздравляю.

— Считаешь, есть с чем? — я макала фри в соус и ела. Демонстрировала хорошее настроение вполне себе уверенно. — Почему ты не спросил, который из братьев?

— У Хэма, насколько я знаю, есть парень. Остается только Роберт. Других двоюродных родственников у меня нету. Ты согласна? Пойдешь за него? — Коля надкусил огромный гамбургер. На бороде повис соус.

— Я не знаю, — я втянула в себя с шумом ванильный коктейль. Густой и сладкий. Добровольский покупал мне такой же. Привыкаю? — Он хороший человек, твой брат Роберт?

— Считаешь, что о человеке можно вот так просто сказать: хороший или плохой? — Дамбо съел всю свою еду, теперь задумчиво добивал мою. — Да. Наверное, так и есть. В конечном, сухом остатке всегда можно поставить одинокий плюс или минус.

Он ссыпал крошки от картошки по-деревенски из коробки к себе в пасть. Кивнул:

— Да. Роберт — хороший парень, — Колян выдохнул облегченно, заговорил свободнее: — он честный, уравновешенный, воспитанный, не жадный. Надежный. Порядочный. Вот! Я нашел правильное слово: старший Добровольский абсолютно порядочный человек.

Ильин откинулся на спинку дивана совершенно довольный собой.

— А добрым бы ты его назвал? — я следила внимательно за физиономией визави. Интересно, что ответит.

— Добрым? — родственник самого порядочного парня во вселенной смутился, но взял себя в руки. Улыбнулся открытым лицом. — Добрым — это вряд ли. Он не злой, ни боже мой! Роберт скорее заторможенный.

Я рассмеялась. Заторможенный-замороженный?

— Да он спит с двумя шлюхами сразу! Успевает, о-го-го!

Я не поняла сама, как из меня вырвалось. Я просто подумала вслух. Пару секунд мы глядели друг на друга ошарашено. На кухне звонко проблямкали сменные звонки. Запахло нагретым маслом и кофе. Пришла голодная компания школьников, и посетители перестали слышать друг друга. Великан открыл рот, закрыл. Потом еще раз, но так и не родил ни звука. Я забрала свою куртку со стула и вышла на свежий воздух.

— Это сплетни, — неуверенно пробормотал Дамбо, когда я отбирала у него ключ от машины. Не возражал. — Роберт, знаешь ли, завидный жених и рейтинговый. Да-с! По версии Эвелины, он входит в первую Городскую десятку. Не обращай внимания, Лизонька, это неправда. Про холостых молодых мужчин чего только не рассказывают.

Конечно, кто бы сомневался! Вот про великана с бородой ничего такого мне слышать не доводилось. Рейтинг, видать, его низковат. Я похлопала тепло по немаленькой ладошке друга:

— Конечно, милый! Я не верю вопиющим наветам на святого Роберта Александровича.

ДР. На пороге нас встречали Добровольские. Отец и сын. Белоснежные улыбки, сорочки, настоящие носовые платки. Черные брюки, туфли, бабочки. Я пожалела, что не надела платье. Не послушалась совета Коляна. Сам великан надраил черные броги и приличные брюки из шкафа добыл. Я собственноручно утюжила его белую рубаху навыпуск. Спасибо, что он всучил мне букет алых роз для ЕВ. Украсил, как мог.

— С днем Рождения, — мямлила я, когда Добровольский снимал с меня куртку. Стоял близко. — Цветы для вашей мамы, а подарок у Коли.

— Ты мне принесла подарок, Елизавета? — сказал он негромко, но слышно. Выделил нарочно первое слово. Хотел взять за руки, но я выскользнула.

Села на пуф, чтобы разуться. Вот и туфель у меня нет. Стану бродить по здешним паркетам в носочках. Шнурок на ботинке завис в безнадежный узел. Я дергала, затягивая веревку в ноль.

— Милая моя Лизетта! Как я рад тебе! — болтал радостно Сашка, приплясывал рядом от нетерпения, — пошли скорее. У меня новый велик, закачаешься!

Поддернув брюки на коленях, хозяин дома опустился передо мной на корточки. Глаза пришлись на уровень глаз. Я вдруг подумала, что он красивый мужчина. И я могу к нему прикоснуться. И это его обрадует.

— Неси нож, Саша, это безнадежно, — улыбнулся мужчина. Тонкий рот сделался мягче. Вылез на память наш поцелуй в кладовке.

— Отрежем ей ногу? — деловито поинтересовался ребенок.

— Да. И она не сможет уйти. Останется навсегда, — пошутил РА.

— Ур-ра! Навсегда! — заорал Сашка и помчался к Эвелине, громко стуча по каштановым доскам каблуками новеньких туфель.

— Ты приготовила мне подарок? — он держал меня за щиколотку. Горячие пальцы.

Деликатный Ильин давно ушел вперед. Его голос гудел поздравления матери именинника.

— Он у Коли, — погнала я дурочку по второму кругу. Отказывалась вступать в интимное тепло его пальцев, и улыбок, и запаха, и голоса.

Понятно, что кухарка явилась самолично узнать зачем дитю понадобился нож. Ого! Белая кружевная блуза, черные брюки, хала с кудрями на голове. Принесла с собой запах ванили и пятого номера Шанель. Оглядела меня, прикованную к пуфу, и осталась явно недовольна.

— Сегодня такой день важный, все по высшему разряду, икра черная, торт белый. Гостей разряженных полна коробочка! Ты почему не приготовилась, как следует, Лизавета! — шипела на меня Эва, распиливая кожаный шнурок, — сейчас я тебе свои туфли принесу.

— Не стоит, — улыбнулся мужчина, освобождая меня от тяжелых ботинок. Поставил на ноги, обнял, коснулся губами пальцев правой руки, — Не суетись, Эвелина, это все не важно. Да, Елизавета?

Он спросил со значением. Я отчетливо понимала, что его «да» — не просто так. Ответила эхом за ним:

— Да, — глупо, напрасно, как дура.

Синие глаза смотрели странно, непонятно-тепло. Ласково, что ли. Никогда еще я не видела такого их выражения.

— Пойдем, я представлю тебя гостям, — Добровольский снова поцеловал мою правую кисть, забрал к себе под локоть и повел.

Партизанка Эва успела сунуть мне под ноги черные балетки. Черно-белая гамма царила сегодня над всем. Одна я своим сереньким свитерком сбивала вечеринку с пафосного ритма.

— Друзья, позвольте представить вам мою невесту. Елизавета Беннингс, — в голосе именинника стояло довольное торжество, — я рад и счастлив совершенно!

Подбежал Сашка. Первым. Дергал меня снизу за руку и требовал, чтобы я нагнулась для поцелуя. Я нагнулась.

— Как я рад, Лизетта! Теперь ты наша навсегда! Папа, ты молодец! Ур-ра! — он звонко чмокнул меня в щеку. Сиял зеленовато-серым взглядом. Зашептал громко: — мы с папой купили тебе кольцо, самое настоящее! Я помогал выбирать, тебе понравится, вот увидишь!

Я попалась, без вариантов. И фамилия моя все еще не Беннингс. Выходит, что РА был уверен в ответе абсолютно? Или так выглядит судьба?

Эвелина в дверях пустила слезу. КВ смотрела с удивлением. Дамбо застенчиво улыбался и очевидно одобрял.

Незнакомые, элегантно одетые люди. Человек двадцать сверх семьи. Интересно, это много здесь или мало? Смотрят с доброжелательным интересом, некоторые дамы — с завистью. Похоже, что по их версии, я выиграла счастливый билет. Поздравляют и жмут хозяину ручки, свои я спрятала ему под локоть.

— Вот это ты всех удивил, Роберт! Поздравляю от всей души! Здравствуй, Лиза!

Я ушам не поверила, медленно поворачивая голову. От входа к нам шел Женя Звонарев. Держал под руку Наталью. Ту самую, что жила у ЕВ в самой дальней комнате, а потом незаметно пропала. Эвелина ее обзывала «коровой волоокой», ну да это она в сердцах.

Звонарев шумно, в красивых выражениях поздравлял нас с помолвкой. Держался заметно увереннее, чем раньше. Я глаз не могла оторвать от его белозубой улыбки.

— Я рад, что ты принял наконец это решение, брат! — заявил Женькин бывший в конце спича. Брат?

Чужой человек в белой куртке обнес всех шампанским вином. Звонарев взял на себя смелость. Поднял узкий бокал первым. Когда он успел так осмелеть?

Подбежал Сашок с золотистым лимонадом в хрустале. Протянул руку чокнуться. Все зазвенели и заулыбались хором. Я переводила взгляд с одной веселой физиономии на другую и заставить себя соответствовать не могла.

— Что с тобой, Лизонька? — Дамбо очутился сзади и близко, — ты очень побледнела. Может быть, хочешь воды?

РА обеспокоенно заглянул мне в лицо. Я сразу выпила шампанское до дна. Мгновенно сделалось жарко. Звонарев не желал исчезать. Торчал тут же и трындел про то, как повезло жениху. И всем женихам в этом зале. Гнал свое знаменитое обаяние на всю катушку. Что ж. Оно у него было всегда. Его волоокая невеста помалкивала. Как и я. Немота — хорошее качество здесь. Зачетное.

Подошла ЕВ и возжелала похитить меня у именинника. Добровольский отказал маменьке с милой шуткой и сразу. Выяснилось, что он сам еще не насладился до конца моим обществом. Звонарев засмеялся. Интересно, если выплеснуть ему в глаза вино из фужера, он заткнется? Я чуяла тяжелое дыхание великана за спиной.

Наталья отлепила себя от красавца жениха и уплыла в сторону фуршета. Жратва всегда манила ее вернее всего.

— Как же он тебя уговорил, Звонок? — раздался вопрос Дамблдора. Строго поперек нового панегирика обаятельного гада в честь хозяина всего здесь. — Купил? Или ты сам навязался?

Звонарев увял. Даже вид не смог сделать, что не понимает, о чем речь. Выпил шампанское без слов и отвернулся.

— Елизавета, сходи узнай, что от тебя хотела Екатерина Васильевна, — ласково приказал мне Добровольский. Добавил: — пожалуйста.

— Нет, — заявил Ильин, — пусть останется. Ее это тоже касается.

— Каким образом? — надменная холодность вернулась в голос РА. Как не уходила. — Не понимаю.

Николай запнулся, подыскивая нужные слова. Я поняла, что отмалчиваться больше не получится. Пора. Я подняла глаза на мужчину рядом. Тот смотрел на брата. Веки полуприкрыты, подбородок вперед. Двуглавая мышца плеча под моими пальцами напряглась камнем. Я открыла было рот.

— Дядя Саша! Привет! Мой папа женится на Лизе! — ребенок звонко объявил сегодняшнюю новость вошедшему. Бежал радостно встречать.

— Да неужели? — Хэм подхватил мальчика на руки и уставился на меня светлыми зеленовато-серыми глазами.

Я захлопнулась.

— Ты не ответил на вопрос, — развернулся Коля к Звонареву.

— На какой? — тот заметно взял себя в руки. Улыбался снова.

— Почему ты обещал жениться одной женщине, а невестой называешь другую, — голос Ильина потерял неуверенные ноты. Звучал непривычно твердо.

— О! Хороший вопрос, я бы послушал ответ. Чао, солнце мое, — засмеялся Хэм.

Свежая стрижка. Джемпер точно в цвет глаз. Джинсы от ДГ обтягивают безупречный зад и обещают спереди. Красив, как бог. Настроение имеет сказочное. Не хотела бы я узнать, чем навеяло эту довольную улыбку на его бородатую физиономию. Коснулся легко и нахально губами моей щеки. Опустил племянника на пол и наподдал слегка по попе в сторону бабки.

Та стояла в компании интересных дам и девиц. Глаз не спускала с нашего незапланированного митинга. Гости охотно грели уши.

— В кабинет. Живо, — приказал хозяин дома. Посмотрел на младшего брата: — останься с гостями, пожалуйста, Хэм. Сделай мне такое одолжение.

Тот закусил в досаде яркую нижнюю губу в обрамлении рыжеватой бороды. Но справился с собой и только кивнул.

— Господа! Я вспомнил одну замечательную историю из розового детства нашего юбиляра, — раздался его лукавый голос. Через минуту веселый смех приятных людей проводил нас в личные покои Екатерины Васильевны.

Почему праздник идет здесь, а не на просторах именинника? Чтобы Эвелине лишний раз тарелки не таскать? Или гостями мсье Добровольский так же брезгует, как и остальной живой жизнью?

Скотина Звонарев ловко свернул не туда и пропал.

— Давайте быстро решим все недоразумения, — попросил РА. Усадил меня в шоколадного цвета кресло. Облокотился на спинку и оказался сзади. Едва притронулся пальцем к тому месту на щеке, куда поцеловал меня его брат, как будто стер чужой след. — Что ты хотел узнать, Николай?

Кресло пахло знакомо и сладко. Японский парфюм лез под кожу. Острота выяснений непостижимым образом размазалась. Стало даже как-то непонятно, зачем мы трое торчим здесь, вдали от всех?

Ильин увяз в ненужной паузе. Очевидно, что большой мужчина не боец семейных рингов.

— Ты ведь отказал Звонареву в…, — пустился в ненужные рассуждения Колян.

Добровольский его откровенно не понимал. Но не перебивал.

— А я вот что нашел под дверями!

Дверь резко распахнулась. Улыбка от уха до уха. Загорелый прищур зеленых глаз. Алекс Добровольский втащил Звонарева буквально за шиворот. Тот пыхтел и пытался разжать чужие пальцы на воротнике, красный, как рак.

— Подслушивает, гаденыш! Как когда-то в школе! — Хэм вытолкнул приятеля на середину ковра, — все интересно ему маленькому!

Младший из братьев Добровольских плюхнулся в кресло напротив меня. Небрежно закинул ногу на ногу. Его любимые ковбойские сапоги косыми каблуками оставили овальные следы на вощеных досках паркета. Словно фокусник он выудил гавану из ниоткуда. Покрутил в пальцах и поднес к тонкому носу.

— Я слышал, Борода, что твоя быстроглазая подружка выбросилась из окна, — вбросил фразу в общее молчание Хэм.

— Что?

— Как?

Спросили Добровольский и Звонарев.

— А вот так, — ковбой в кресле напротив включил айфон. Развернул экраном к остолбеневшим зрителям.

Женька там кричала про Жанну Эбютерн. Сидела на подоконнике в белых трусиках, свесив ноги в темноту. Добрые люди с камерой есть везде.

— Насколько я помню, эта самая Жанна выбросилась беременная из окна. Ты обрюхатил барышню, Звонок? По-прежнему, не любишь резинки? Помнишь, Колян, как ты лечил его от триппера на третьем курсе? — рассмеялся Хэм.

РА пощелкал требовательно пальцами. Добровольский послушно перебросил телефон старшему брату.

— Погибла? Насмерть? — пожелал узнать враз побелевший до зелени Женя Звонарев.

— А тебе бы хотелось? — издевался над ним друг детства, — башкой в асфальт и нет проблем? Да, Звоночек любименький?

— Прекрати! — крикнул Женькин бывший. Упал телом на свободный стул, как бы без сил.

— А че те не нравится? Продал девочку за пригоршню сребреников и не паришься? Обменял любовь на сладкий кусок? Взял Наташку с жирным приданым? — Хэм вдруг встал и сделал пару шагов в центр. — Ты решил все за всех, братец?

Добровольский вышел навстречу брату.

— Не понимаю, тебя это каким краем касается? — сказал он надменно. — Это не твое дело.

— Не мое, это ты правду сказал, старший. Это теперь Коляна дело. И вот этой девушки. Да, Лизонька? — он обращался ко мне, а глаз с брата не сводил.

— Да, — я встала. Заговорила: — я виновата. Я не успела Женю поймать. Я плохо старалась, не успела.

— Ты там была? — Добровольские хором обернулись. Глядели одинаково. Брюнет и блондин. Глаза испуганные, тонкие рты.

— Конечно, где же мне быть? я ведь подруга, — я почувствовала чертов ком в горле и заторопилась, чтобы успеть раньше слез, — я…

— Так насмерть или не насмерть?! — заорал пронзительной истерикой Звонарев, перекрыв собой все слова, — скажите кто-нибудь! Будьте же вы людьми!!!

— Ты че разорался, Звонок! В-пе-чат-ли-тельный, что ли? А когда девчонку с женитьбой кидал, не истерил. И когда Наташку под себя укладывал тоже нормально все было, — прикололся презрительно Хэм. Обошел брата и сел на подлокотник моего кресла. Руку свободно закинул на спинку. Ухмылялся.

— Я тоже хотел бы понять, что случилось, — РА смотрел на меня. Синие глаза стали черными. Злится?

— Женечка упала на тополь. Я успел поймать ее у самой земли, — рассказал, как дело было, Ильин. Спокойно, без всякой драмы и пошлой интриги. — Теперь она в областной психиатрии. Роберт, ведь ты знаком с Зиминой…

Они вдруг заговорили про это. Спокойно, делово получался у них диалог. Добровольский кивал, тер лоб красивыми ухоженными пальцами, соглашался с планами двоюродного брата. Поглядывал в мою сторону все человечнее. Женя хлюпал носом на стуле от облегчения, потом то ли увлекся, то ли так и должно быть, звук его соплей сделался громче, даже яростнее, демонстрируя нервный припадок. Ильин успел подхватить его сползающее тело под мышки. Хэм — под коленки. Они вынесли чувствительную натуру Евгения Звонарева из кабинета вон.

Дверь закрылась сама едва слышным щелчком.

Тишина и пауза. Вдвоем. Впервые за долгое время мы остались наедине. Пожалуй, были единственный раз, когда целовались в кладовке. Я решилась. Поднялась.

— Я хочу объяснить недоразумение, которое случилось по моей вине, — я мужественно посмотрела в проем между картиной и входной дверью, потом повернулась в сторону именинника, знала, что он где-то там, но не точно. — Вы ошиблись, Роберт Александрович, приняв мое глупое «да» за согласие сегодня. Еще сильнее вы ошибались с самого начала, если думали, что само ваше предложение меня обрадовало. С первой нашей встречи я не испытывала к вам особенной симпатии, и за время пребывания в вашем доме она совсем не увеличилась. Признаюсь, я успела полюбить ваших близких. Особенно маленького Сашу. Поэтому, я сознаюсь честно, я даже раздумывала над вашим предложением всерьез. Но потом случилось это ужасное событие, после которого никакая близость, формальная или настоящая, между мной и вами стала невозможной, — я несла весь этот сериальный вздор удивительно складно и без запинки. Неужели это я сочинила? Или вычитала где?

Глаза мужчины потемнели. Он знакомо потер белыми пальцами подбородок.

— Какое же событие? Мне позволено будет узнать? Уточни, — ледяная надменность вернулась к хозяину всего здесь.

— Вы разрушили счастье моей единственной подруги, господин Добровольский! Вы, не считаясь ни с кем, разлучили ее с человеком, которого она полюбила всем сердцем! Не моргнув глазом, убили ее мечты на новую, счастливую жизнь, — обвинила я. Лицо пылало от остроты происходящего, но я высказала все, что так долго выжигало изнутри. Старомодно, но других слов не родилось.

— Вот как? — лед в голосе Добровольского слегка подтаял от закипающей злости. Заскрипел. — Вот как? А, по-моему, я оказал твоей подружке неоценимую услугу, девочка. Какие мечты на новую! С-част-ли-вую жизнь могут быть с человеком, который без проблем меняет свою любимую на деньги! Я до десяти сосчитать не успел!

Впервые в жизни я услышала, как орет мсье Добровольский. Он с силой пнул ногой тяжелый стул. Тот отлетел в стену. Что-то там висело в стеклянной рамке, какой-то бесконечный диплом. Все упало и разбилось. Мужчина скрестил руки на груди. Глядел, не мигая.

— Разумеется, я никак не мог предположить, что твоя подруга решится на такой страшный поступок. Никогда, клянусь. И было бы из-за кого, — он пожал недоуменно плечами. На безукоризненно выбритом лице застыло неприязненное выражение. Мужчина не понимал.

— По-моему, господин Добровольский, это не ваше дело. Это ничье дело. Люди сами… — я замолчала. Продолжать глупо.

— Значит, ты отказываешь мне? — он сказал спокойнее гораздо. Зачем ему непременно нужно все уточнять? Как будто я могу передумать после его ора.

— С первого дня, как мы познакомились, я не видела от вас никаких теплых чувств. Не вспомню ни единого ласкового слова. Ваше предложение руки и сердца! Вы его даже не произнесли до конца ни разу. Конечно, вы богатый человек и знаменитый, и многие девушки мечтают надеть ваше кольцо на пальчик. Но для меня, — я выдохнула, незаметно облизала пересыхающие губы.

И произнесла лучшую фразу для такого случая:

— Вы последний в этом мире мужчина, за которого я соглашусь выйти замуж.

Да, я определенно слышала ее в кино. Господи…

Я не удержала взгляда. Спрятала глаза в пол. Среднеазиатский рисунок ковра изыскано оттенял наборный каштановый паркет. Следовало решительно прошагать по этой красоте за дверь. Бедное сердце колотилось так отчаянно, что страшно было пошевелиться.

— Я понял, — проговорил Добровольский. Сделал шаг и опустил себя в кресло напротив меня.

Черная кожа вздохнула, принимая его тяжесть. Мужчина закинул ногу на ногу.

Я тупо стояла перед ним, как провинившаяся школьница.

— Я понял, — Роберт Александрович повторил, — что, ты отказываешь мне по двум причинам. Первая: я помешал твоей подруге выйти замуж за Звонарева. И вторая: я не испытываю к тебе никаких чувств.

Он успокоился. Сидел в глубоком кресле, вертел в пальцах айфон и разбирал ситуацию своего неуспеха. Искал правильный вариант ответа на задачку.

— Я не особо дружу с эмоциями и совсем плохо понимаю женщин. Скажи мне, Елизавета, какая ситуация с, — тут он задумался на пару секунд, вспомнил, — с Женей тебя бы устроила. То есть, я хотел сказать, как, по-твоему, я могу все исправить?

Он глядел на меня слегка снизу, с кожаных подушек. Свет хрустальных бра на стене делал лицо Добровольского бледным и равнодушным.

— Не надо ничего. Пусть все идет своим чередом, — проговорила я тихо, — это лучшее для Женьки сейчас.

— По поводу чувств. Ты мне очень нравишься. Я уже говорил это раньше. Я не стал бы докучать с женитьбой, если бы не испытывал к тебе влечения. Даже в эту минуту, когда…

Добровольский заткнулся. Поднялся на ноги и подошел к бюро. Ампирные золоченые головы сфинксов равнодушно глядели, как мужчина отпирает ящичек. На зеленой коже столешницы появилась коробочка. Несостоявшийся жених слегка пододвинул ее пальцем в мою сторону.

— Я купил кольцо к сегодняшнему событию. Посмотреть не желаешь, Елизавета?

Я нервно усмехнулась в потолок. Брюлик в ход пошел. Пошлятина какая! Не ожидала от Добровольского такой душевной простоты.

— Нет? — он переспросил, откидывая крышечку.

— Я пойду в детскую, к Саше, — сказала я, направляясь вон из кабинета.

За матовой преградой стекла слышался веселый разговор. Мне показалось, что я услышала детский голосок.

— Погоди, — Роберт Александрович положил пальцы на ручку двери. Стоял близко, лез под кожу своим японским ароматом. — Ты сегодня меня удивила, Елизавета, не ожидал. Я совсем не таким представлял твой характер. Оказывается, ты не просто хорошенькая мямля. Ты благородная спасительница униженных и оскорбленных. Не ожидал.

Он приблизил свое лицо к моему. Поцеловать хочет. А я хочу? я зависла, не понимая. Добровольский поймал мой взгляд и отстранился. Его губы разошлись в улыбке. Почему не поцеловал? Струсил?

— Не надо в детскую идти, Елизавета. Сашка в гостиной, слышишь? Хэм развлекает его какой-то чепухой, они обожают друг друга. Пойдем туда, гости заждались.

Гости заждались? Меня? В каком качестве? Я только что отказалась быть невестой честно и навсегда. Постаралась донести мысль в лучших традициях женских романов позапрошлого века. Он глухой? Слепой? Тупой? Не поверил?

Новый взрыв смеха выдал в эфир старый вопрос:

— Скажите, Роберт Александрович, ваш брат отец мальчика? Или это вранье?

Мои набранные сегодняшние очки сгорели синим пламенем. Осыпались пеплом надежд. Взгляд хозяина заледенел. Подбородок пошел вверх, спина стала прямая, как доска.

— Александр Робертович Добровольский — мой сын, — заявил юбиляр чуть ли не слогам.

Дверь распахнулась в десятитысячный раз. Александр Александрович Добровольский нарисовался. Ухмылялся и отпихивал любимого племянника прочь.

— Две минуты подожди меня, Сашок, я скажу пару здесь слов и вернусь.

Он затворил дверное полотно плотно.

— Вы закончили или нет? перед гостями неудобно. Они, понятное дело, понимают, что у вас предсвадебные игры, но совесть тоже надо иметь! — Хэм высказал все это, беззастенчиво разглядывая нас, торчащих в разных углах комнаты.

— Мы не закончили, выйди! — приказал старший брат младшему, — ты мешаешь.

— Ок, — легко согласился тот. И повернулся ко мне: — Лизонька, прошу, расскажи этому надутому индюку про нас. Я понимаю, что ты хочешь отомстить за подругу, но хватит водить моего старшего брата за нос. Пожалей его, пожалуйста.

Я совсем забыла. Я забыла! Я должна была с этого начать. Я наговорила кучу бесполезных слов, я забыла напрочь. Наотрез. Как сказал Хэм: про нас.

— Смотри, — Хэм снова протянул брату айфон, — твоя невеста — моя любовница. Сори, брат, я сразу хотел рассказать, да все минутки не было свободной.

Добровольский листал экранные страницы. Никакого выражения. Сплошной лед. Я старалась не думать о том, что он там мог увидеть. Хэм подошел и обнял меня за плечи. Поцеловал в висок.

После паузы телефон лег на стол рядом с открытым футляром. Мужчина посмотрел в зашторенное окно.

— Я вас больше не задерживаю в своем доме. Елизавета. Прощайте.