Глава 17. Разговоры

Сашка уснул прямо на стуле. Папа понес его в библиотеку спать на пока еще старый диван. Лицо у моего родителя при этом деле имело удивительное выражение, словно он боялся расплескать то ли ребенка, то ли себя.

Я приготовилась собирать грязную посуду. Складывала в прозрачные пакеты остатки пирогов. Эвелина, само собой разумеется, привезла и сладкий, и с мясом, и с грибами. Женечка пересела в неудобное кресло у стены. Там стоял древний полированный столик, и черная папка лежала с рисунками внутри. Эва откровенно зевала.

По-хорошему, надо сначала определить наших уставших гостей на ночлег, а потом заниматься уборкой.

— Когда Бобе было шесть месяцев, его отец, Александр Робертович, сказал мне, что полюбил другую женщину и уходит жить к ней, — вдруг сказала Екатерина Васильевна в паузе над столом, — налей мне еще чаю, Эвелина, будь добра.

Кухарка открыла рот. Закрыла. Поднялась на ноги. Добровольская продолжила, ни на кого не глядя:

— Я тогда писала диссертацию, а ребенок был слишком мал. Я ничего толком не успевала. Хаос, безумный бытовой хаос. Сестра моя Ольга переехала к нам, чтобы помогать ухаживать за малышом. А Саша переехал на диван в кабинет. Я слишком мало уделяла внимания Саше. Мужу, хотела я сказать. Я была виновата во всем. Но кандидатскую я сделала!

— Ну и к чему это ты, Катерина? Кому это интересно? — ласково-сердито проговорила кухарка. Налила всем чаю по новой, переставила тарелки в ей одном понятном порядке. Села рядом с хозяйкой и подперла голову полной рукой. — Рассказывай дальше, не тяни.

— Оленька, моя сестра, страшно переживала: ведь Александр Робертович был центром моей Вселенной, первым после Бога, единственным моим мужчиной в жизни. Учитель в профессии, научный руководитель. Она караулила меня, добрая душа, что бы не случилось чего, — КВ, не стесняясь, вытерла глаза тыльной стороной ладони, выдохнула. — А я не разнюнилась. Не позволила себе. Взяла себя в руки и защитилась. Только в клинику ушла другую, чтобы не видеть мужа с той… Ну с этой…

Взрослая женщина пощелкала пальцами, ища слово. Не нашла. Усмехнулась:

— А через год Добровольский вернулся с новорожденным младенцем на руках. Его подруга умерла в родах. Возник на пороге, как погорелец какой-то, черный, худой. Отвратительно небритый. Прости меня, Катя. Сказал и все.

— Я так и знала! — резко хлопнула рукой по столу Эвелина, сунула за щеку сыроежку. Поморщилась. — Лизок, у нас выпить нету? Как это все на сухую слушать, скажи?

— Не знаю, если честно, — растерялась я. Переваривала внезапные откровения успешной дамы.

— Есть бутылка виски в мастерской Петра Ильича, — непьющая по определению Женька знала ответ, — я сгоняю принесу, но вы без меня не рассказывайте, Катериночка Васильевна! Слышите, не рассказывайте!

Барышня умчалась. Карлито подбежал к коленям мадам Добровольской и поскребся единственной лапой по дорогим брюкам.

— Что, Трехлапый, признал меня? — КВ подхватила калеку под животик и обняла, — расскажи мне, Лиза, по этой красавице сохнет наш Ильин?

— Да.

Она хотела еще что-то спросить, но моя стремительная подружка уже вернулась.

— Продолжай, Катюша, не тяни, — велела кухарка. Нашла стопки в черном буфете шестым чувством.

— Конечно, я его простила. По сути, мне повезло: выпал второй шанс соединиться с любимым. Мы ведь даже развод оформить не успели. Саша не начинал, мне не до этого было. К тому же, я все ждала: вот откроется входная дверь и мой единственный и лучший из мужчин вернется. Вот дверь и открылась. Я простила и приняла. Но в постель я его впустила не скоро! Шесть месяцев стоял дурак-дураком под дверями, уговаривал.

— А вы рисковая дама, Катериночка Васильевна! — рассмеялась звонко моя подружка, — а вдруг бы он снова ноги сделал?

— Такой характер, девочка, ничего с собой поделать не могла. Все забыла сразу, но женская обида долго выжигала сердце, — усмехнулась ЕВ.

— А младенец как? — спросила Женечка. Детская тема вдруг перекрыла мелодраму. — Выжил?

— А как же, живехонек, — засмеялась КВ, — его биологическая мать назвала ребенка Александром, его отец не стал ничего менять. Но сам упрямец года в три начал говорить и переименовал себя в Хэма.

— А-а, — заулыбалась Женечка, остро мелькала свинцовым карандашом по желтой бумаге, взглядывала коротко на Екатерину Васильевну, — выходит, Алекс вам не родной.

— Что значит, не родной? Он мой любимый младший сын. Я к чему все это рассказываю…

Взрослая женщина потерла пальцами лоб, как будто вспоминая. Собака лизнула ее в нос, она не заметила. Эвелина налила нам в стопки виски. Я не хотела пить, но она показала мне кулак, и я послушно выпила.

Оказалось, что пока самый старший Добровольский нарезал круги на свободе, младшая сестра КВ Ольга успела сгонять замуж и вернуться назад с маленьким Коляном под сердцем.

— Конец прошлого века, Эвелина, ты помнишь? В стране творилось, бог знает, что. Еды нет, зарплаты нет. А у нас полный детский сад. Двухлетний Боба, шестимесячный Саша и новорожденный Коля. Веселье было то еще. Но люди, как не смешно встречается по жизни, болеют и нуждаются в резекциях, иссечениях, надеждах и вере в операбельные формы рака, и тому подобном. И не обязательно бедные. Богатые тоже хотят жить. Иногда приезжали посреди ночи здоровенные ребята с оружием под мышкой, а то и запросто в руках, забирали меня резать и шить огнестрел. Сейчас вспоминаю, как голливудское дешевое кино. Как не со мной было. Вот только было наяву. Расплачивались эти люди зелеными деньгами с портретами не наших тогдашних президентов. Не скупились. Так у нас образовалась большая квартира в центре Города. Оленька смотрела за детьми, я пахала в операционной день-ночь без перерыва, Саша работал в Академии и консультировал по всему свету. У нас в узкой угловой комнате всегда кто-нибудь жил, — лицо ЕВ озарилось улыбкой, — то родня из провинции, то ученики Александра Робертовича. За стол садилось до пятнадцати человек сразу.

Эва присвистнула. Маханула еще стопку. В карих глазах женщины застряло недоверие. Я сама удивлялась ужасно. В этом вылизанном, стерильном хирургически доме? Чужие люди? Не умеющие безупречно выражаться, одеваться-умываться и обедать с ножиком?

— Я к чему все это завела? — мадам Добровольская в который раз наморщила безупречно-гладкий лоб, — Да! Так вот. Мальчики…

— Они дружили в детстве? — перебила любопытница Женечка. Пересела почему-то за мою спину на низкую скамеечку. Как маленькая. Но работала быстро, смахивая листы своеобычно прямо на пол.

— Не знаю, — взрослая женщина тепло улыбнулась, — я бы не назвала это дружбой. Никогда не понимала до конца их отношений. Боба и Хэм всегда соперничали. Соревновались по любому поводу. От детских игрушек и до девушек потом. Сашка вечно нарывался, Роберт всегда его побеждал. Хэм никогда не сдавался, поэтому, если отец не успевал встрять, они дрались до крови. Вот добряк Николенька умел как-то примирять драчунов, у него получалось разводить этих двух Добровольских по углам. Сашка его слушался. И до сих пор мнение Ильина имеет для Хэма вес куда больший, чем мое. Это все идет из детства, из той детской комнаты, которую они делили на двоих.

— А твой любимый Боба? — поинтересовалась Эвелина.

— Разумеется, у него была отдельная комната с самого начала. Он ведь первенец. У них есть некая внутренняя связь между троими. Может быть, это братская кровь? Когда они выросли, выучились и разошлись по своим домам, мой дом опустел. Потом ушел Александр Робертович, за ним, через год Оленька…

— Куда ушли? — спросила тут же дурочка Женька. Обняла меня за талию и замерла.

— На небо, я надеюсь, — ответила все с той же улыбкой КВ. Плакала.

— Может быть, спать пора? — намекнула мудрая Эва, осушая втихую очередную порцию огненной воды. Глянула на меня непонятно-умоляюще. Я не нашла ничего лучше, как поддержать ее шумным глотком из своей стопки.

— Ух! — выдохнула я нагревшемуся алкоголю. Жесть.

— А че там с девушками? — неугомонная Женька высказала всеми выстраданный вопрос. На мои пинки и намеки в деликатности осталась откровенно равнодушной. Зарисовки губ, бровей и иных запчастей лица рассказчицы усеяли паркет кругом.

ЕВ глотала мелкими глотками остывший давно чай.

Девушки. Maman Добровольская вздохнула и грустно улыбнулась. Девушки! Понятное дело, что обаятельный и раскованный блондин обскакал в этом деле заносчиво-нудного брюнета на тысячу кругов вперед. Но Хэму было скучно просто водить девиц в библиотеку и в постель, нет! Он постоянно влипал в разные истории и кампании. И самым сладким куском для него были предметы сердца старшего брата. Стоило Роберту взять красавицу хотя бы за мизинчик, его брательник делал охотничью стойку и не унимался, пока барышня не отдавала ему все, что имела. Но самый крутой рекорд по свинству он поставил, переспав с его супругой.

Примерно этот сценарий я и подозревала.

— Фигасе, — восхитилась непонятно чему моя подруженька. Села теперь напротив Эвелины. Та замахала на девушку полными руками, не разрешая.

Но разве художника можно остановить?

— Как же Роберт его простил? — деловито поинтересовалась Женька.

— Во-первых, — несколько надменно заговорила ЕВ. Выпрямилась в кресле, села на край. Напряглась заметно.

Карлуша скатился на пол. Я тут же его подхватила, чтобы пес не измял наброски.

Мы прослушали сердитую лекцию о том, что в адюльтере участвуют по меньшей мере двое. И если сучка не захочет, то кобель не вскочит. И остальные народные приметы. Взрослая женщина противоречила сама себе, оправдывала любимого кобеля по полной.

— Во-вторых, — она попыталась сделать глоток из чашки. Но та опустела уже. — Это был страшно неудачный брак. Скоропостижный, необдуманный, я даже не успела Бобу не то что отговорить, я его не видела толком. Это женщина его словно околдовала…

— Приворожила! — вставила реплику кухарка, подняла палец кверху, понесла громко и страстно, давно мечтала, — я говорю вам, девчата, что в доме нечисто! Я в Харьков не могу уехать! Ребенка оставить не на кого! Молока домовому налить не кому! Лизавета возвращайся назад! Ты нам нужна!

Я обалдела от такого разворота темы. Женька уставилась на раскрасневшуюся женщину с веселым любопытством.

— Да, Лиза. Я, собственно, к этому вела разговор. Хотела, чтобы ты понимала меня, что ли. Короче. Мы просим тебя вернуться, — Катерина Васильевна облегченно выдохнула.

— Но Роберт Александрович меня прогнал, — алкоголь очевидно развязал мне язык, — он…

— Ага! Дал благодарного пинка под тощий зад, — не осталась в стороне Женечка.

— Ха, — рассмеялась заметно нетрезвая кухарка, — и че? Он в свою обожаемую Америку подался. К своей толстомясой колдунье полетел!

— Что ты мелешь, Эва! У Добровольского дела, он клинику открывает, — возмутилась ее хозяйка.

— Ну да! Ага, Катя, жди! Пристроил бывшую свояченицу дружку детства и сам пристроился. Да ты сама можешь поглядеть в инсте, как они там все в америках этих рассекают, — добрая женщина пыталась отрыть в толще сети нужные фотки неверными пальцами, те не поддавались, — так шо, красотуля моя ненаглядная Лизавета? Не противься и, будь ласка, переезжай с дорогой душой. Ща я в Харьков на недельку смотаюсь, Катерина пока обследование свое в больничке пройдет, Сашок на дачке с тобой побудет, у него все равно каникулы.

Заветные картинки никак не желали появляться, и Эвелина швырнула гаджет под стол в сердцах. Когда она успела все продумать?

— А через недельку усе соберетесь и приедете к нам. Я торт сделаю настоящий, честный, без всякой ерунды! И Петр Ильич пусть приезжает обязательно! — решила все за всех распорядительная кухарка.

— Да! — Женька вскочила резко на ноги.

Карлуша на моих руках проснулся и тявкнул. Я едва успела поймать его за мордочку. Боялась, как бы он ребенка не разбудил своим лаем. Такс бухнул пару раз мне в пальцы и успокоился.

— Да! Вернемся в Город, я попробую работать! Да! Хватит тут сидеть.

— Не блести глазами, дорогая, — я подошла и обняла девушку за плечи, — успокойся, пожалуйста. Еще неделя впереди и неизвестно, разрешит ли доктор Зимина.

— Все, — Екатерина Васильевна поднялась на ноги, обвела всех нас ночным, уставшим и совсем не чужим взглядом, — давайте будем думать завтра, девочки. Спать пора. Утро вечера мудренее.

Хозяин дачи — мой папа. Я его дочь. Хозяйка? Я уступила двум взрослым подругам свою комнату, благо там имелся новый и широкий диван. Дамы заверили меня, что ночевка в этом формате их вполне устраивает.

Я быстренько навела порядок в столовой и залезла под атласное ватное одеяло там же на столетней скрипучей софе. Ладно. Не сто лет, но гражданского совершеннолетия она всяко достигла. Мои волосы неистребимо пахли жареным луком. Я тяжело вздохнула и пошла в душ. Я не люблю запаха еды на своей подушке.

Холод остывшей ванной комнаты. Три часа ночи чернеют за узким окном. Я быстро раздвинула узкие пластиковые дверцы и вывернула вентиль на всю. Горячая вода честно полилась под хриплое бельканто неистребимого Челентано. Сюзанна! Я судорожно попыталась в неисчислимый раз заткнуть итальянскую звезду в кнопках настроек. Тщетно. Эстрадная классика навязчиво и бесповоротно желала меня развлекать. Маленький Карлушка, вечный мой спутник, обреченно пришел следом и уснул на толстом коврике у душевой кабины. Папа ею особенно гордился. Интересно, купил бы это музыкальное рукотворное чудо мой самый трепетный мужчина, не свались ему непредсказуемо на голову две барышни?

Черный фен гудел, поднимая волосы к потолку и завивая в кудри холодным воздухом. Я зевала честно. Спать. Такс настойчиво просился на руки и бухтел едва слышно в закрытую пасть. Спать. Я выключила все, взяла малыша под мышку. Спать.

На улице, где-то рядом с калиткой мягко скрипнули колесами по гравию тормоза. Кто?

Дверь автомобиля глухо захлопнулась. Такси уехало. К нам ночной гость или к соседям? Я погасила свет, придерживая собаку за клюв. Карл прислушивался не меньше меня и разражаться лаем не торопился. Мы вышли на цыпочках в коридор и выглянули в окно.

Ого! Высокий мужчина снял пальто и полез через наш забор. Я обомлела от такой наглости. Делать что?! Разбудить папу? Я не успею добежать до его флигеля. Сразу всех? Заорать, поднять тревогу? Я заколыхалась. Незнакомец бросил пальто на плечо и направился к крыльцу. В руках нес культурный портфель. Вроде бы злоумышленники не ходят на дело с портфелями…

Он вошел в зону датчика. Желтый фонарь над входом осветил господина Добровольского Роберта Александровича собственной персоной. Он дернул ручку на себя, дверь и открылась.

Оказывается, я забыла запереть дом на ночь.

— Гав! — сказал Карл. Один раз, но слышно.

Добровольский вздрогнул от неожиданности. Сделал шаг вперед и разглядел меня.

— С ума сойти! Лиза, это ты? — Сашкин заокеанский папенька растерялся и обрадовался сразу. Это было очень заметно.

— Это я, — ответила я крайне оригинально, — Доброй ночи, Роберт Александрович. Проходите, пожалуйста.

Я машинально сделала дурацкий книксен, как горничная. Зачем? Я растерялась? Выглядела обалденно: голубенькая пижамка под корень и крошечная собака на руках. Волосы дыбом, зато чистые. Не пахнут пирогами-фрикадельками.

— Все мои тут. У тебя, — мужчина смотрел, не отрываясь.

Внезапно стало жарко. Я ощутила взгляд пришлеца каждой клеткой себя. Облизала губы, не подумав. Черные в экономном свете уличного фонаря глаза напротив стали больше. Нет! Вся эта фигня мне кажется, мнится. Брысь!

— Все спят, — сказала я и пошла вглубь дома.

Карлито крутился на руках, но на пол совсем не стремился. Отнюдь.

Добровольский шел следом и бубнил про то, как добирался на перекладных из своей Америки.

— Летел через Дублин, — рассказывал он моей спине.

Да хоть через Северный полюс. Ладони вспотели, черт бы меня побрал! Куда же мне его девать? Придется уступить софу. А самой где спать? И следует его, наверное, накормить. Хорошо, что Эва пироги привезла, они вроде бы остались, оладьи и суп закончились. Почему замолчал? Я обернулась.

Добровольский стоял в шаге и смотрел. Сначала в глаза, потом завис на моих губах, сглотнул. Сделал шаг вперед и поцеловал.

Наверное, я этого ждала. И точно. Я этого хотела. Я ответила на поцелуй.

— Я сутки в дороге, — шепнул он мне в шею. Ощупывал горячими пальцами через пижаму, как слепой.

Я промолчала. Провела губами по небритой щеке. Соленой и горькой.

— Вы плакали?

— Не помню. Вряд ли, — он прижал меня тесно к себе. Не скрывал возбуждения. Спрашивал разрешения?

Я не отстранилась. Наоборот, я провела рукой по напряженному заду партнера и тихонько сжала. Я разрешила.

— Мне нужно сходить в душ, я воняю, как грузчик, — то ли признался, то ли спросил. Пах самолетами, сигарным дымом, азиатскими духами и самим собой. Мне нравилось.

— Потом, — сказала я ему уже в рот. Подставляла себя поцелуям. Дыхание сбивалось. Говорить стало не о чем и незачем.

Я стянула пижаму одним движением. Затем мы оба со скоростью звука раздевали мсье Добровольского. Я расстегивала рубашку, он стаскивал с себя штаны. Прекратить целоваться и разлепиться мы не могли. Сделалось обезоруживающе ясно, что если разорвем наш горячий всхлипывающий контакт, то включится здравый смысл и вернется человеческая речь. Мы не хотели этого точно. Я во всяком случае думать перестала. Дико скрипучая софа в центре дома, пес, забравшийся контрабандой в постель, вопросы «почему, зачем и с какой стати» перестали тревожить меня. Я отдалась в руки этого человека с синими непонятными глазами.

Чутье меня не обмануло. Здесь все работало и жило, как надо мне. Создано для меня. Никаких дурацких вопросов, типа: как тебе нравится, детка? Везде были только он и мои горячечные ответы: да-да-да. И его довольные улыбки по моему счастливому телу.

Добровольский заполнил собой мой внутренний мир идеально.

Мы кончили вместе. Дышали в кожу друг друга, как загнанные лошади. Или кони. Он засмеялся хрипло мне в висок. Я спрятала в подушку счастливые слезы. Как говорят веселые французские люди: оргазм — это маленькая смерть? Не знаю, как он, а я родилась заново. Можно отмечать день рождения, если есть охота. И признаваться в любви.

Добровольский перевернулся на спину и уложил меня сверху. Не отъединился еще и не желал отпускать. Водил ласковыми пальцами по моей дрожащей спине, пересчитывал позвонки. Ничего не говорил.

Я поцеловала колючий подбородок благодарно. Хотела встать.

— Куда? — он прижал меня к себе снова крепко, — не уходи.

Я смирилась. Вдруг рука на моем плече расслабилась. Разжалась.

— Пить хочу, — я аккуратно выскользнула и обернулась, — тебе принести?

Добровольский спал, положив правую руку на грудь, словно клялся в чем-то. Я прижала легонько губы к его губам. Они пахли мной. Это было приятно зверски.

Как же не хочется уходить, оставлять его одного! Но нельзя, невозможно категорически позволить, чтобы папа или Сашка обнаружили поутру на софе в столовой двух голых людей. Пусть найдут только одного. Я сложила мужские вещи на стул. Оглянулась. Добровольский спал, как Иисусик. Тихий-тихий. Умиротворенный. Как бы я хотела нырнуть к нему под мышку и заснуть там! И проснуться, и посмотреть в синие глаза, и услышать, что скажет.

Карлушка процокал коготками за мной следом наверх в мезонин. Там имелось древнее кресло-кровать. Последнее спальное место на нашей даче. Все же у нас не дворец какой-нибудь.