Глава 18. Любовь?

Сушеные яблоки отсырели в пузатой трехлитровой банке. Странно. Я их промыла и выкладывала на противень. Высушу заново.

— Зачем ты возишься с этими яблоками? Выкинь! — сердито велела Женя. Покрутилась около меня. Ждала, что скажу.

Говорить не хотелось. Просто нет настроения шевелить губами. Сморщенные дольки ложились на белую бумагу вкривь и вкось. Я методично выравнивала яблочные ряды.

— Ну не молчи, Лизок! Иначе, я буду плакать! А мне нельзя! — шантажировала верная подруга. Заглядывала сбоку заискивающе.

— Все нормально, — я поставила противень в духовку.

— Это уже тридцать третье «все нормально» за три последних дня, — расстроенно сказала девушка, опускаясь на табурет рядышком, — ты бы хоть объяснила, что случилось.

— Ничего не случилось. Где мальчики? — я выглянула в окно. Ужин надо готовить. Эва перед отъездом надавала мне ЦУ.

— Сашка потащил Петра Ильича в лес собирать природный материал для поделок. Что-то ему там задали в школе, — отмахнулась без интереса Женечка. Отобрала мою руку и сжала твердой сухой ладошкой. Между пальцами знакомо корябались мозоли. — Я где-то накосячила? Ответишь опять «все нормально», я тебя укушу, Лизок!

События трехдневной давности не желали меня отпускать.

Я проснулась. Утро позднее. Я проспала, что не удивительно совсем, ведь легла я в пять. В чуть приоткрытую форточку слышно, как бегает на улице младший Добровольский, лает Карло и что-то говорит низким глуховатым голосом мужчина. Сашка смеется. Женский смех. Неужели глава семейства пошутил?

Я помчалась вниз. На кухне орудовала Эвелина.

— Вот варганю обед из чего бог послал, — высказалась она, — проснулась, соня? Как ты умудрилась услышать Роберта Александровича?

Я рассказала прошедшую ночь без лишних деталей. Схватила гренок с тарелки. Бешено хотелось есть, петь и повторения.

— Где он? — я засмеялась, как дурочка. Облизала губы. Саднят слегка от вчерашнего небритого парня. Где он? Я подошла к окну.

Кухарка в своей теме не заметила вопроса. Жаловалась на проблемы со специями и другими кулинарными необходимостями. Ворчала, что мы с Женькой недокормим пацана в ее отсутствие, потому, что мы барышни красивые конечно, но с готовкой у нас полный швах, на одного Петра Ильича надежда.

Мой папа что-то горячо втирал уважаемому гостю. Рядом возвышался Дамбо. Приехал наконец-то к нам на дачу, кивал папе согласно. РА улыбался от уха до уха! И даже изволил похлопать Петра Ильича Беннингса по плечу. КВ изящно бросала палочки собаке, та оглушительно лаяла и бегать за ними не желала. Женька подошла к великану и повисла у него на локте. Ильин незаметно поцеловал ее в пушистое облако кудрей.

— Как бы нам твоей Женьке навтюхать Николая, как думаешь? Сохнет парень по ней, смотреть больно, — вздохнула Эва за спиной, закончила: — обед подам через двадцать минут. Лизавета, марш умываться.

Вот все-таки овальный стол — это вам не круглый. Младший Добровольский уверенно прошел на свое вчерашнее место на левом конце столешницы, папа занял свое на правом. Старший Добровольский сел в центе широкого края, Дамбо опустил свое немаленькое тело на крепкий табурет напротив брата. Я не припомню такого случая за всю мою дачную жизнь, чтобы здесь обедало столько красивых мужчин одновременно. Мое обычное место оказалось между Ильиным и Сашкой. Женечка пристроилась к великану с другой стороны.

Екатерина Васильевна принесла следом за кухаркой корзинку с хлебом и сметану. Сегодня без чинов? И точно.

— Эвелина Григорьевна, будьте великодушны, разделите с нами трапезу, — папа поднялся и отодвинул для женщины стул рядом с собой. Принял супницу и водрузил в центр композиции.

Эва покраснела, словно он что-то неприличное сказал или на танец ее пригласил.

— Садись, Эва, поскорее! — крикнул Сашка, — очень есть хочется!

— Ты забыл сказать «пожалуйста», — не упустила случая воспитывать внука КВ.

Эвелина села и обед начался. Все активно застучали ложками, запилили ножами и затыкали вилками.

У меня не получалось. Я ложку со щами не могла донести до рта. Пальцы подрагивали и губы. Добровольский не сводил с меня синих глаз. Улыбался и ловил мой взгляд откровенно. Пытался есть, что-то отвечал maman и явно не попадал в смысл. У ребенка тоже не слишком получалось достучаться до родителя. Как на грех, все хотели от него рассказов и отчетов про заграничные дела.

Я мечтала, чтобы все мои обожаемые люди провалились под землю вместе со столом и оставили нас этим человеком одних. Я глядела в синие глаза. Я мечтала в них утонуть.

За столом, между тем, обсуждался план Эвелины. Перспективы дальнейшей жизни клана Добровольских и моей роли в нем. Копья скрестились в теме проживания. Эва, КВ и Сашка искренне считали, что я должна переехать в квартиру и быть доступна им день-ночь без перерыва.

Главный мужчина молчал и пялился на мои губы. Эрекция снова привстала на мозг? Я засмеялась и стряхнула наваждение.

— Роберт Александрович, давайте попробуем щи, — я первая открыла канал связи между нами.

— Да! — Добровольский отмер, сел ближе к столу и взялся за ложку. Стал есть со здоровым аппетитом. Их кухарка волшебница.

Эвелина и Екатерина Васильевна деловито обсуждали в какую комнату меня поселить.

— Стоп-стоп-стоп! — не выдержала Женька и вмешалась. Она уже несколько раз толкала меня в плечо за спиной Дамбо. Я не хотела ни с кем спорить. Я ела винегрет и играла в гляделки с РА. Слизывала алую свеклу с губ прямо в синие глаза. Те ухмылялись. Интересно, какие у него планы?

— Может, вы спросите у самой Лизы хочет ли она торчать в вашем доме круглосуточно? — заявила подруга. — Может быть, у нее есть личная жизнь? Планы-свидания, встречи-расставания?

— Какая еще личная жизнь? — спросили хором две хозяйки моей судьбы.

Все уставились на Женечку. Я тоже посмотрела на девушку с интересом.

Что она опять напридумывала, затейница?

— Лиза встречается с вашим младшеньким, Катериночка Васильевна. С Хэмом. У них роман и довольно удачный! — осчастливила общество моей личной жизнью подруга.

Я видела краем глаза, как сошло радостное возбуждение с лиц Эвелины и Екатерины Васильевны. Последняя проговорила разочарованной скороговоркой:

— Да. Саша заглядывал ко мне перед отъездом. Сказал, что встречается с чудесной девушкой с самыми серьезными намерениями. Я и предположить не могла, что это ты, Лиза.

— Ничего не знаю про намерения, — сразу отказалась я.

Но было поздно. Парень моей мечты застыл. Заморозился. Тщетно я искала синий взгляд. Опция недоступна.

Добровольскому потребовалось полминуты, чтобы взять себя в руки. Всех услышал. Вошел в разговор между Колей и папой на предмет ремонта крыши, предложил финансовую поддержку. На вопрос кухарки обо мне великодушно и холодно отправил ее к ЕВ, мол решайте сами, как считаете нужным.

— А жалованье? — стояла строго на страже моих интересов любимая подруга.

Роберт Александрович откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и усмехнулся:

— Знаете, Женя. Вы удивительным образом имеете влияние на мою жизнь. Убить вас, что ли?

— Несмешная шутка, — негромко произнес Дамбо, — мне кажется, Роберт, ты должен извиниться.

— Извините, — без паузы ответил Добровольский. С грохотом отодвинул стул и молча вышел из дома.

Из-под стола вынырнул Карлуша, поскребся лапкой по джинсам, на руки просился. Сашка спрыгнул со своего места и залез ко мне на колени. Никогда раньше он такого себе не позволял. Сверху забралась собака. Мы стали похожи на сэндвич.

— Опять курить начал, — расстроенно сказала в спину мужчине ЕВ, — шесть лет не курил. С того момента, как развелся. Лиза, у вас серьезно все с Сашей?

— Я не знаю, — выдавила из себя с трудом. Сунула нос в волосы ребенка. Пах он чудесным, непередаваемым словами ароматом детства.

— Не выходи за него, Лизетта, — сказал мне самый маленький Добровольский, — подожди, пожалуйста. Я вырасту и женюсь на тебе.

— Спасибо, мой хороший, я так и поступлю, — я улыбнулась и поцеловала мальчика в лоб. Сняла с коленей и встала. — Спасибо за обед.

Я пошла по коридору. Щи в моей тарелке остались нетронутыми. В след летело возмущение Эвелины и обещание кормить меня насильно.

Я не знала, что сказать. Но сделать что-то надо. Хотя бы попытаться. Попробовать. Открыла входную дверь.

РА курил на крыльце. Гавана независимо в зубах. Пальто цвета camel, руки глубоко в карманах, воротник поднят. Небрит, а как же еще? Я зависла. Он повернулся ко мне спиной.

Весна. Погода стояла сказочная. Солнышко грело вовсю. За десять минут тишины между нами я не успела замерзнуть.

— Вы что-то хотите мне сказать, Елизавета? — произнес мужчина, не оборачиваясь.

А вы? Могла бы спросить.

— Я больше не встречаюсь с Сашей, — ответила я.

Добровольский пожал плечами. Головы в мою сторону не повернул.

— Мне это не интересно.

— Роберт Александрович…

Я не знала, что сказать. Что? Разве я ему что-то обещала? Чего он ждал? Разве это было важно ночью? Почему я вечно мямлю и оправдываюсь? В чем я виновата? Господи! Ну почему я не трахалась с кем-нибудь другим?!

— Если вы желаете обсудить условия работы в моем доме, Елизавета, то обратитесь к Екатерине Васильевне, а лучше к Эвелине. Или еще вернее — к моему сыну. Они имеют влияние на вас, в отличии от меня. Я все оплачу. Что-нибудь еще?

Он так и не обернулся. Стоял прямой, как доска. Дымил толстой сигарой, пялясь в соседский огород.

Я люблю вас, Роберт Александрович! Я люблю тебя, Добровольский! Я не могла вытрясти из себя этих треклятых слов. Ясно даже слепоглухонемому, что ничего не прилетит в ответ. В лучшем случае — надменное молчание. В худшем — ледяная фраза про «мне не интересно». Я плакала беззвучно. Он стоял спиной. Приковылял Карлуша, сел на попу рядом и завыл.

Добровольский сразу ушел к калитке.

А я сбежала к папе в мастерскую, чтобы никто не обнаружил моего зареванного лица. Слышала оттуда, как звали меня Эвелина и КВ, попрощаться хотели. Но я не вышла. Слезы текли из меня не уставая. В конце концов Дамбо загрузил родню с кухаркой в «дефендер» и увез с глаз долой.

Не дождавшись моего ответа, Женя ушла на улицу.

Сегодня накрапывал дождик. Листва лезла из всех щелей. Я чистила картошку и смотрела, как нюхает зелененькую поросль моя подруга. Огромный свитер Ильина доходил ей до коленок. Под теплым трикотажем чуть выпячивался кругленький животик. Апрель. Четвертый месяц. Женщины знают про эту арифметику все.

Очнулся мой телефон в кармане фартука. Серьезный доктор Зимина ждала нас с Женечкой на прием в следующий понедельник. Потом пришло сообщение от Эвелины: номер поезда, время приезда. КВ делилась на фейсбук новыми нарядами и прогулками с красивым старшим сыном под ручку на фоне панорам Милана. По всему видать, что ее обследование дало нужные результаты. Сашке в школу пора. В субботу закончится наша безмятежная дачная жизнь, грядет переезд в город.

Я не хочу. Я хочу остаться здесь, с папой, с ребенком, подругой и собакой. В деревенской тишине, в солнечном покое, в сонной безопасности провинции. Пусть все остальные валят подальше! В Италию, в Африку, к черту! И блондины, и брюнеты! Весна расправляет крылья, все зацветет скоро…

— Хватит страдать ерундой! — громко приказала я самой себе, мыла, сердито разбрызгивая во все стороны воду, очищенные овощи в белой эмалированной миске с отколотым краем. Крикнула громко: — эй, народ, картошку варить или жарить? Голосуем!

— Жарить! — весело ответили мне Сашка и папа с порога. Стояли радостные с деревянными корягами в руках, чумазые лесные бродяги.

— Жарить! — откликнулась со смехом Женька с улицы. Чиркала в вечном своем блокноте быстрой рукой.

— Гав-гав! — подтвердил Карло с табуретки рядышком.

— Единогласно, — кивнула я и засмеялась.

Суббота выдалась длинной, просто бесконечной. Когда мы с Женькой успели обрасти столькими вещами? Дамбо с папой методично распихивали по багажнику и углам дефендера наше барахло. Моя быстрая подружка путала и мешала им сколько могла.

— Быстрее! Когда же мы выдвинемся, наконец?! — пыхтела она, стаскивая с лестницы коробку с бумагой. Вот кто соскучился по каменной тесноте Города сильнее всех.

— Женечка, перестань, я все отнесу сам, — мягко увещевал ее Дамбо, перехватывая груз.

— Вот вечно ты копаешься, Колян! — шумела барышня, — Петр Ильич, вы едете с нами!

— Прости великодушно, Евгения, но я останусь. Возвращайтесь лучше вы. К Пасхе приезжайте. Сходим в Монастырь, здесь чудесная обитель у Реки, службу постоим, хоть немного, да приобщимся…

Они спорили и обещали друг другу всякие вещи, о которых люди обманывают искренне, расставаясь и веря, что исполнят обязательно-непременно.

Мальчик сидел на лавочке с собакой на руках. Болтал ногами, грустил и шептал на ухо таксу:

— Ты будешь жить в моей комнате, Карлик, бабуле и Эве мы ничего не скажем, ты только громко не лай, ладно?

Я присела рядом.

— Он ведь с нами будет жить, да? Он ведь твоя собака, Лизетта, — в глазах ребенка и пса стояла одинаковая грусть, — должен с нами быть. Поселимся все вместе, втроем.

— Но я живу у дяди Коли, у меня нет своей квартиры, — начала я объяснять взрослым тоном, — а твой дом с бабушкой и папой…

— Нет! — резко выкрикнул Добровольский, напугал Карло, — я не стану там жить! Я им не нужен никому. У ба вечные дела, у папы всегда работа, у Эвелины внуки в Харькове. Я буду жить с тобой и Карликом. Все!

— На что же мы будем жить? Где возьмем деньги, чтобы оплачивать еду, одежду, музыкальную школу? — я все еще изображала взрослую и разумную тетю.

— Тю! — протянул Сашка с абсолютной кухаркиной интонацией, махнул рукой, — У меня есть собственные деньги и траст в Штатах. Если мы добьемся твоей опеки надо мной…

Я слушала рассуждения восьмилетнего человека, челюсть норовила упасть в молодую травку у облезлой лавочки. Сашка с невинной детской жестокостью говорил про ужас раздела собственной семьи. Где он набрался взрослых черствых мыслей, конопатый ангел золотой? Никакой ДНК-тест не нужен: глаза РА смотрели на меня в детской версии. Даже повелительно-надменные интонации со мной. Я засмеялась невесело.

— Ничего смешного, Лизетта, — нахмурился Добровольский, — я уже все решил.

— Ладно, Александр Робертович, — я встала, оглядела с прощальной грустью прозрачно-зеленый мир кругом, — грузите собаку в машину и грузитесь сами. Поживем-увидим.

Хэм приехал в десять вечера.

Мы с Женькой едва успели попадать на диван внизу в мастерской. Устали бешено. Порядок наводили в берлоге Ильина так тщательно, словно кто-то придирчиво-дотошный должен был приехать и проверить. Кто? Сашка и такс спали в обнимку на моем матрасе в мансарде. Сбылась у человека и собаки мечта.

— Привет, девчонки!

Я вдруг подумала, что Хэм Добровольский уступает в классе старшему брату на порядок. Ростом ниже сантиметров на пять, в кости немного не дотягивает, нет характера в скулах и подбородок легковат, удачно рыжей щетиной прикрылся. Взгляд неопределённого оттенка и выражения. Но улыбка! Открытая, заводная, белозубая. Лукавая и для женского пола опасная, без дураков, прячется в морщинках по углам светлых глаз. Никогда старшему брату так не суметь. Тут обаяния море. Мужчина весел и открыт абсолютно. Ковбой.

— Как же я скучал, Лизонька! — Хэм бросил небрежно куртку в угол дивана. Уселся рядом, обнял, как свою. Ткнулся лицом в волосы. — М-м-м, наконец-то!

— А что это там у вас, господин Добровольский? — насмешливая Женечка углядела что-то за моей спиной.

— Чао, Кнопка! — мужчина дотянулся через меня и мазнул легонько девушку по щеке указательным пальцем, — это всякая закордонная жратва и выпивка. Я даже притащил бутылку сухого красного для тебя. Один стаканчик разрешаю, как доктор. Борода! Вас можно поздравить?

— С чем это? — бросила Женька через плечо, убегая к пакетам на столе.

— Ильин! Ты не решился? — он поцеловал меня мягко в уголок губ и ушел к брату.

Дамбо сделал большие глаза, ухватил Хэма за локоть, потащил в кухню. Женька присвистнула, разглядывая этикетку на винной бутылке.

— Люблю я поработать, особенно поесть, — смеялась Женечка, распаковывая деликатесы, — твой Хэм о-очень неоднозначный парень, но…

— Он не мой, — перебила я.

— Да ладно тебе, — подруга сделала в мою сторону небрежный жест, — в одном рыжему не откажешь: щедрый он парень!

Она выкладывала на стол нарядные коробки и хитрые свертки, цокала языком восхищенно-насмешливо. Я глядела на итальянское шампанское и швейцарский шоколад. Русская икра и непостижимые названия вин. Сплошная франко-испанская классика. В душе поднималась тревога. Для чего этот весь шикардос? Легкий, казалось бы, напряг переползал в тихий ужас липким комком в самое горло.

— Чего ты испугалась, Лизок? Натянулась, как струна, смотреть страшно. Эй, подруга, прекрати!

Женька заглянула мне в лицо. Встревоженно и близко.

— Зачем он приехал? — выдала я вслух пугающий вопрос.

— Ну ты даёшь, дорогая! — моя подружка чистила банан и ухмылялась. — Вообще-то, Хэм Добровольский — твой парень, на минутку, был в командировке две недели и соскучился наверняка.

— Я пойду наверх, — выдала я следующую по тупости мысль.

— Ага! Там маленький Сашка спит, — барышня ловко раскладывала по тарелкам кудрявую еду. Приучилась за месяц в деревне. — мы сейчас с Коляном примем по стаканчику за встречу и пойдём спать. А вы кувыркайтесь здесь на диване с дорогой душой. Я завидую тебе черно-белой завистью, Лизок.

Вернулись мужчины. Дамбо пунцовый, как помидор, жевал кончик бороды. Хэм ржал довольно, говорил, не снижая тона:

— Ты зря переживаешь, Борода, это отличная штука. Я пробовал сам и знаю не понаслышке, что и как девчонкам нравится. И потом, если ты не забыл, я же гинеколог. Я говорю, китайцы спасли своими секс-игрушками весь мир. К тому же твоя Кнопка, насколько я знаю женщин, а я их знаю, как облупленных, совсем не станет возражать, хочешь пари, Ильин?

— Замолчи или я тебя убью! — добряк Дамбо сунул кулачище брательнику в бок.

Хэм увернулся и задрав дурашливо руки вверх повалился рядом со мной на диван. Обнял за плечи и сказал брату:

— Смотри и учись.

Хэм полез в пятый карман джинсов. Глядел усмешливо-зелено и был доволен собой невозможно.

Я испугалась.

— Саша, нам надо поговорить, — торопливо начала я, — давай…

— Вот именно этим мы сейчас и займёмся, Лизонька, — бархатным голосом перебил Добровольский.

И вытащил из мелкого кармана кольцо. Держал двумя пальцами за тоненький белый обод.

— Смотри, любовь моя, я купил его в Кимберли, в Южной Африке специально для тебя. Это самая настоящая Принцесса из тамошней лавчонки Де Бирс. Чёрный парень нашёл этот камень в шахте на трехсотметровой глубине, стоя по пояс в синей воде, больше века назад. Называется это место Большая Дыра, теперь там ледяное глубокое зеро. Чистая вода и два карата безупречности обошлись мне в такие деньги, что я сам не верю, что сделал это. Представляешь, солнце, нынче настоящие камни вправляют в сталь, такая мода. Как тебе?

Меня накрыла паника. Я слова выдавить не могла. Только пялилась приклеено на сверкающий фиолетовым пятном бриллиант. Хэм стек на чисто вымытый полчаса назад пол. Положил тяжёлые руки мне на тесно сдвинутые колени. В правой держал чёртово кольцо, пальцами левой приподнял моё лицо за подбородок. Заставил посмотреть в зелёные глаза.

Ужас окостенело взял за горло. Дышать стало нечем.

— Я люблю тебя, солнце. Ты выйдешь за меня?

Глаза напротив улыбались. Тёплые пальцы втолкнули ледяное железо внутрь меня.

— Саша, — хотела я сказать, но звука не получилось.

Где-то рядом Женька захлопала в ладоши. Кашлянул деликатно великан Дамбо. Хэм надел кольцо и поцеловал в ладонь. И ещё раз.

— Саша, — я сделала новую отчаянную попытку заговорить, закашлялась, задохнулась спазмом. Открывала и закрывала рот, как пойманная рыба. Сердце застучало в горле, накатив истерикой. — А-а-а!

— Господи! Воды, — ошарашенно скомандовал Добровольский и вскочил на ноги.

— Что ты сделал с ней, придурок? — вопила Женька. Пыталась меня обнимать.

Я вырывалась, как сумасшедшая и рыдала в голос. Воздуха никак не могла в грудь набрать по-человечески.

— Ничего не сделал, — растерянно проговорил мужчина, — только замуж позвал.

Приблизился Николай, протянул воду, я хотела взять, но промахнулась. Стакан вылетел, грохнулся об стену и разбился. Хэм несильно ударил меня по щеке. Я отпрянула в ужасе и смогла вздохнуть полной грудью. Слёзы катились градом.

— Сними, пожалуйста, Саша, — я протянула ему руку. Кольцо жгло кожу белым угольком. Я молила. — Сними.

— Но, — начал было Добровольский, глянул в моё зареванное лицо и замолчал.

— Сними! — я закричала и против всякой логики прижала обе руки к груди в молитвенном жесте. Запричитала захлебывающейся скороговоркой, страшно боялась, что снова перебьют и не успею. — Я очень виновата перед тобой, Саша. Но я не хотела, честное слово. Произошло ужасное несчастье.

— Боже! Что стряслось!? — озвучила общую мысль моя верная подруга.

Все трое стояли рядом и глядели с одинаковым испуганным сочувствием. Дамбо снова притягивал стакан с водой.

Я взяла воду и забыла про нее. Я решилась.

— Я полюбила другого человека. Всем сердцем. Прости меня, Саша, — я призналась. Всем. И себе.

— Да когда же ты успела? Где взяла другого, — успела спросить Женечка, — мы же в деревне торчали…

Тут Ильин подхватил любимую на руки и вынес из комнаты. Дверь за собой притворил плотно.

Пауза. Я отчетливо стучала зубами-кастаньетами по краю стекла стакана. Смотрела строго перед собой и пыталась сделать глоток. Пока не получалось.

Хэм присел на край стола, руки скрестил на груди. Сказал:

— Тот же вопрос: когда ты успела? Меня не было всего лишь две недели. И кто он?

Я замотала головой, отказываясь отвечать, повернулась к человеку спиной. Стала пить мелкими глотками невкусную водопроводную воду. Идиотские вопросы! Словно нужно специально выверенное время, чтобы жизнь переменилась. Каждый, кто жил хоть самую капельку, знает, время здесь ни при чем.

Он подошёл, вынул из пальцев холодный стакан, всучил рюмку. Я судорожно вздохнула. Коньяк.

— Ладно, какая разница, кто? Выпей. Полегчает, — сказал мужчина.

— Я не люблю коньяк, — сказала я просто так.

— Я знаю. Я помню все твои привычки, Елизавета. Ты не любишь спать в обнимку, всегда поворачиваешься спиной. Чёрным чашкам предпочитаешь белые. Утром пьёшь сладкий американо из стеклянной кружки для бульона. Чёрный шоколад выбираешь вместо молочного, а вернее всего тебя обрадует гамбургер и картошка по-деревенски из Лучшей Забегаловки.

Хэм стоял близко, перечислял мою жизнь, шевеля дыханием волосы на затылке.

— Ещё белому парню ты постоянно предпочитала черного. Лу всегда мне это говорил, да я не слушал, не верил, все через себя кидал. Я закурю?

Я кивнула, не оборачиваясь. Синий запах гаваны грустно напомнил мне того, кто ушёл не оглянувшись.

— Я очень долго тебя искал, Елизавета. Никогда не верил, что найду.

Голос младшего Добровольского настолько точно повторил тембр и интонации старшего, что я мгновенно обернулась. Чуда не случилось. Хэм стоял рядом с сигарой в зубах и трещал колесом зажигалки.

— Ты самое чудесное существо на свете. Таких просто не бывает. Ты добрая, чистая, честная, черт бы тебя побрал! — Хэм затянулся сигарой и подавился дымом. — Я не верю. Не может быть, чтобы ты…

— Прости, Саша, — я с силой потянула кольцо с руки. Оно оказалось удивительно впору, еле отодрала от себя. Протянула молча неудавшемуся жениху. Он сделал вид, что не заметил, отошёл к столу. Рука повисла в воздухе.

— Я по жизни перебрал такое количество женщин, что самому странно вспоминать. И всегда считал, что семья — это не про меня. Думал, что женюсь пару-тройку раз после сорока, обязательно неудачно, зато на красивых дурах. Нарожаю детей, чтобы платить алименты и дарить подарки два раза в год незнакомым и нелюбящим меня людям. Словом, стану, как все, — Хэм отвинтил с визгом крышку от бутылки, поглядел на меня с улыбкой. От её не прикрытой горечи слёзы сами полезли из глаз. — Я никогда не верил, что есть на свете что-то, настолько подходящее мне. Ты перевернула мой мир с головы на ноги, солнце. Я понадеялся.

Он выпил залпом виски, поморщился и накрыл горячей ладонью кольцо на моей протянутой руке. Рассмеялся хрипло:

— Я таскался за ним через весь континент, как дурак. Мне отчего-то мечталось, что ты способна оценить мой подвиг и обрадоваться подарку.

Добровольский сжал сильно пальцы. Бриллиант больно врезался в кожу. Мужчина притиснул меня к себе и проговорил в висок:

— Я не могу так просто оказаться от тебя, любовь моя. Ты пойми, это невозможно. Я подожду, пока ты не передумаешь. Я готов ждать вечно.

— Не надо, — тихо попросила я, уперлась свободной рукой в железное плечо, — не надо, Саша. Отпусти, а то закричу.

— Не кричи, не позорь меня перед братом, Лизонька, пожалуйста, — проговорил Хэм в ответ. Развел демонстративно руки в стороны.

А сам касался тяжелым загнанным дыханием моих волос на затылке. Навис. Запах виски, экзотических духов, похоти. Близко. Опасно. Страшно. Дико страшно в секунде до непоправимого.

— Нет? — услышала я.

Контрольный выстрел?

— Нет. — ответила твердо.

Нет у меня другого ответа. Гори все огнем!

Добровольский вдруг сам крикнул громко:

— Ильин!

Дверь распахнулась. Запыхавшийся Дамбо возник на пороге, из-за широкой спины великана испуганно выглядывала Женя.

— Возьми на ответственное хранение, Борода, — Добровольский обхватил аккуратно двумя пальцами мое запястье и повернул ладонь с блестящими и окаянными двумя каратами на железном ободе к Николаю, — засунь колечко в сейф. У тебя есть, я знаю.

— Он оружейный, — зачем-то уточнил Дамбо, от растерянности, видно.

— Вот и прекрасно! — рассмеялся черными каркающими звуками Добровольский, — а я пойду, мне пора.

— Ты можешь остаться ночевать здесь, — ляпнула я, глядя, как он засовывает литровую бутылку виски в карман теплой куртки, — Саша.

Хэм резко обернулся. В зеленых глазах стояла ночь пополам с … Я не знаю! Ведь не слезы же там были! Не может быть! С такими, как он, не бывает.

— Не-е-ет, Елизавета! Мне нельзя здесь оставаться. Невозможно. Сама-то головой своей кудрявой подумай, солнце! Да я прикончу этот флакон вискаря и полезу к тебе наверх, на свое бывшее место и никто! Слышишь, любовь моя! Никто меня не остановит. Нельзя! Лучше будет всем, поверь, если я вернусь домой, куплю пару шлюх, нажрусь в хлам и завью горе веревочкой, — мужчина сделал небрежный прощальный жест рукой, открыв входную дверь и не оборачиваясь, — пока-пока.