Глава 19. Заговорщики

Мы составили заговор: Екатерина Васильевна, Эва, я и доктор Зимина. Собственно, это была её идея, как произвести впечатление на непростую подружку мою.

— Николай, я слышала страшно восторженные отзывы. Определенные круги в Городе так и брызгают слюной, — красивая женщина присела на угол рабочего стола, рискованно натянув пышным задом белый халат, — твой златорукий брат Роберт сделал новое лицо Свиридовой?

Дамбо кивнул без интереса.

— Это очень удачное обстоятельство, — красивая тётя психиатр улыбнулась модными губами, — советую воспользоваться им непременно.

Выяснилось, что звезда столичных живописных выставок и галерей собрала в кулак все мужество и доверила скальпелю старшего Добровольского свою немолодую красоту. И не прогадала: щеголяла теперь по художественным сходнякам новым образом и прежним бойфрендом и не годилась ему больше в бабушки. Подруги дамы сделались счастливы буквально до печеночных колик. Выстроились в очередь к чудотворцу кто тайно, кто явно. Но дело не в этом. Само собой разумеется, что Свиридова не в силах будет отказать любимому доктору в ма-а-аленькой просьбе:

— Пусть она устроит небольшую выставку твоих работ, Ильин, и сделает ей прессу.

Зимина весело рассмеялась, пуговки белоснежного халата запрыгали на ласковой груди. А я подумала, что ей самой не безразличен наш добрый великан. Как всё-таки славно, что хорошая женщина давно и надёжно замужем.

Осталось уговорить РАД помочь кружку заговорщиков. Его решительная маменька взяла на себя разговор с сыном. Для каждого из нас тайны не составляло, насколько непредсказуемым мог быть ответ главы клана.

Зато Эва пообещала хитроумной профессорше в благодарность какие-то необыкновенные печенья, которые хоть и на чистом сливочном масле сделаны, но абсолютно без калорий, ну вот прямо ни единой нету.

Мне поручено было наблюдение за главным персонажем. Чтобы Женечка ни о чем не догадалась и не обрадовалась раньше времени.

С понедельника жизнь потекла в прекрасном старом русле. Я возила семейство РАД в школу, одну-вторую-третью, в медакадемию, и ещё в тридцать три места. Моя лучшая подруга сумела растолковать ребёнку, что собаке гораздо лучше жить на первом этаже в частном доме и гулять беспрепятственно в саду, чем торчать на тридцатом, писать в пластиковый лоток и на ножки кресел шебби-шик. Сашка вздохнул и подчинился. А к моим ежедневным маршрутам добавилась прогулка человека и собаки в Центральном парке.

Весна цвела. Абрикосы выкрасили воздух в розовое. Вишневые деревья приготовились подхватить весенний бег. Добровольский вернулся из Штатов, спустя две недели аккуратно в четверг, и снисходительно одобрил наш план.

Он отпустил бороду. Что за блажь? Я испугалась. Неужели влюбился, там, за океаном? Люди склонны начинать переделку себя именно снаружи. Если готовы сделать шаг, выйти из шкафа, изменить реальность и совершить прочую фигню. Возможно, что я пристрастна, но черная щетина на щеках, когда-то безупречно выбритых, мне не нравилась отчаянно. Однако, никто моего мнения не спрашивал, даже не начинал. Белый джемпер в фактурных косах вязки плюс синие джинсы делали Добровольского свежее и даже как будто независимее. От чего? Я не хотела знать ответ.

Я совершенно не могла смотреть старшему мужчине в доме в глаза. Он, кстати, на этом не настаивал, словно не замечая мой надежно приклеенный к паркету взгляд, говорил ровным глуховатым голосом и по делу. Разумеется, его интересовали Сашкины школьные успехи.

Из педагогических соображений КВ собрала нас троих в своём кабинете. Возвышалась за рабочим столом и что-то набивала в ноуте. РА удобно разместился в глубоком кресле, положив ногу на ногу. Я присела на стул у двери.

— Лиза! Почему ты жмешься к дверям, как прислуга? — сурово выговорила мне мадам Добровольская, — иди и сядь к столу.

— Спасибо. Мне и тут хорошо слышно, — ответила я, не двигаясь с места.

Да. Я потихоньку научилась возражать. У мужчины дрогнул угол рта, словно он собрался улыбнуться. Внезапно оторвал взгляд от ковра и посмотрел на меня в упор. Я моментально спрятала глаза в книги за его спиной.

— Роберт, ты помнишь?

Взрослая женщина заговорила о том, что надо показать Сашу врачу-психиатру. Зазвучали фамилии и академические звания. Должности, заслуги, регалии.

Я вздохнула. Маленький Добровольский уже шепнул мне по секрету накануне вечером:

— Ба хочет запихнуть меня в дурку, Лизетта! Все из-за моего здоровского драпа колыхается, никак не успокоится. Гляди, не разрешай ей, поняла? А лучше, давай вместе сбежим к твоему папе в деревню, а? Карлика возьмём…

Мне не нравился этот непрекращающийся мотив побега.

— Я думаю, — я вклинилась в соображения мадам Добровольской относительно внука, — что не следует торопиться и пугать Сашу докторами. Прежде всего нам нужно восстановить его доверие к семье. Я приготовила список мероприятий, в которых вы, Екатерина Васильевна, и вы, Роберт Александрович, могли бы принять участие вместе с нами. То есть с Сашей, хотела я сказать.

Вручила бумажки пораженным родственникам. Те, мешая на лицах удивление с недоверием, принялись читать.

— Забавно, — ухмыльнулся Добровольский-старший, — я так понимаю, что РА — это я? А КВ — Екатерина Васильевна? А Дамбо — Ильин? Любопытно весьма…

Упс! Я зажмурилась. Я сделала список для себя и решила поделиться им в последний момент. Не подумала про нюансы аббревиатуры.

— Вот Эвелина обозначена на плане, как просто Эва. Это жест доверия? Как думаешь, мама? — насмешничал мужчина.

Его взгляд на щеке я чувствовала абсолютно.

— А вот ещё интересный факт, — мужчина сел в кресле удобнее, вольнее, — здесь написано: «воскресенье, весенний праздник в Центральном парке. Саша, Эвелина, Дамбо, Женя, КВ, Карлито». А я? Кстати, сам порядок последовательности имен крайне занимателен.

Синие глаза смотрели, улыбаясь. Я не видела, я чуяла. Молчала тупо в ответ.

— Я могу присоединиться к группе? Сразу после пса, — откровенно прикалывался хозяин дома.

Я мямлила невразумительно в ответ про непредсказуемую занятость отца семейства. Моя решительность стремительно таяла. Золоченые корешки книг перед глазами подозрительно поплыли.

— Ладно, девочки, — РА приложился ладонью к столешнице, — на том и порешим: ходим с Сашкой по праздникам и трудимся над семейными отношениями. Врачебные визиты отложим.

Сын взглянул на мать. Та кивнула в ответ. Я видела в отражении стёкол книжного шкафа. Потом КВ завела не близкую мне медицинскую тему, я потихоньку ушла.

— Че там, Лизетта? — Саша перехватил меня в узком коридорчике между кухней и пеналом для горничной. Я так и не сподобилась переехать до конца на хозяйские просторы. — Ба все порешала, да? А папа? Он ее поддержал? Я так и знал!

Мальчик резко стукнул кулаком в стенку дубового буфета. Похож был на Хэма сейчас непроходимо точно. Белые кудри херувима и злое отчаяние в закушенной наглухо алой губе.

— Я так и знал! — еще один громкий удар кулаком по дереву. Больно! Но не плачет.

— Береги руки, музыкант, — ответила я с улыбкой, — Роберт Александрович согласился на наш план спасения семьи.

— Ур-ра! — мгновенно перешел от одного мотива к другому самый младший Добровольский. Запрыгал вокруг меня зайцем. В метровом коридорчике места не осталось вовсе.

— О чем ты там вопишь, Сашок? — крикнула Эвелина из-за соседней двери.

— Тс-с-с! — тут же прижал пальчик к губам ребенок, — мы же никому не скажем, Лиза? Это ведь наш с тобой секрет про план. Гляди, не проговорись, а то они нас не послушаются и в парк не пойдут! Особенно папа, а он должен привыкнуть к Карлику и полюбить с ним гулять. И вдруг они подружатся? И папа разрешит таксику приходить к нам в гости?

Количество секретных заговорщиков росло на глазах. Осталось последнее: отправиться на кухню и вступить с Эвой в кулинарную коалицию. Та ворчала недовольно себе под нос про здешних мужчин, считала, что глава семьи похудел в «своих америках». Я не заметила, да и когда? Занятый мужчина на нашей половине больше не появился, и все старания кухарки пропали даром.

Сашка весь день строил планы по приручению непокорной родни. Фантастические и довольно кровавые. Перевозбудился и грохотал аккордами рояля. После ужина я едва уболтала парня, уговорила уснуть. Так и засопел, держась за мою руку цепко. Домой, в мансарду к Дамбо, возвращалась уже в двенадцатом часу ночи.

На лестничной площадке возле лифта стоял Добровольский-старший.

Ждал нарочно? Мягкие домашние брюки, тонкий пуловер жемчужного оттенка. Капли воды в волосах и бороде. Запах чистоты и гигиены нездешний, новый, опять азиатский. Входная дверь в его квартиру открыта. Боже мой!

— Я хочу с тобой поговорить, Елизавета, зайди, — спокойно приказал он.

Улыбается? Я не видела, посмотреть в лицо мужчине никак не могла себя заставить.

— Мой рабочий день закончился, Роберт Александрович, — услышала я с удивлением собственный спокойный голос, даже равнодушный, — уже поздно, я устала и хочу спать. У вас ведь не горит? Терпит до завтра?

Я уговорила себя поднять глаза на его левое ухо.

— Не горит, — растерялся Добровольский очевидно. Не этого ждал.

— Тогда всего хорошего. До завтра, — я, гордясь собой невозможно, проследовала в кабину лифта.

— До завтра, — донеслось разочарованным эхом в смыкающиеся двери.

Ой! Я прижалась пылающим лбом к стеклянной стене.

— Вот так-так. Не успел приехать, сразу разговоры разговаривать хочет. О чем? Боже мой, о чём? И почему я не глянула в его глаза хотя бы на секундочку! Увидела бы смеётся или злится, трусиха. Но он тоже хорош гусь! Сначала бросил, типа мне не интересно, а теперь приказывает: зайди! Что я ему, собачка что ли? — сама того не замечая, разглагольствовала я вслух.

Сердце стучало громко, гнало в уши кровь.

— Вы что-то сказали, девушка? — переспросил меня усталый таксист, — другой маршрут?

— Нет-нет, — заткнулась я испуганно, — едем по адресу.

Шофер кивнул. Я улыбалась своему отражению в черном ночном стекле.

А на следующее утро наступила пятница.

Сашка все-таки умудрился простыть, не зря так воевал громко накануне и выскакивал в футболке на холодную стеклянную лоджию. Ребенок капризничал и лез ко мне на колени. Ухо у него разболелось, и он утверждал, что если прижаться им как следует к моей руке, то становится легче. Глаза ребёнка сияли зеленоватыми звёздочками, гарантировали высокую температуру. КВ изолировала нас на детской половине и отправилась по делам на такси. Эвелина, жалостливо вздыхая, приготовила вместо обязательной размазни-овсянки на завтрак любимую Сашкой гречневую кашу, сладкую и на молоке. Сварганила по-бырику, как она выразилась, творожный штрудель и яблоки запекла с корицей и в меду.

— Всё, что дитё золотое кушать любит, — прилетел вздыхающе-заботливый коммент.

Днем пришёл педиатр, высокий, безумно красивый сириец. Щупал ребенка смуглыми музыкальными пальцами. Называл меня мамочкой, чем веселил ужасно Добровольского-младшего и кухарку.

— Я не…, — пыталась я возражать, но Сашка зажимал мне рот ладошкой и дергал за руку умоляюще.

Я возилась с малышом, собирала бесконечные диснеевские пазлы и чинила столовым ножом старую железную дорогу, там постоянно заедал шлагбаум, уговаривала есть куриный бульон и даже пела немузыкально под рояльный аккомпанемент. Словом, развлекала болящего, как могла.

А в голове стучал рвотно-приторный, как сироп от кашля, навязчивый мотив.

Сегодня пятница. Придут барышни в гости к синеглазому брюнету или нет?

Я прокляла себя за то, что, как круглая дура, отказалась разговаривать с ним накануне. Как будто это могло что-то значить. Или изменить. И почему бы двум опытным профессиональным девушкам не прийти к свободному взрослому мужчине и не провести приятный во всех отношениях вечер? Ведь сегодня пятница. Пятница-развратница. Наденут красное белье. Или белое. Или черное. Какие же они обе… жирные? Дородные? Есть за что взяться? Роберт Александрович предпочитает серьезные формы дамского тела.

Пятница-развратница. Да-с!

Господи! Как же пошло звучит. Почему он не пришёл за весь день ни разу к сыну? Только по телефону разговаривал раз пять, я слышала. Уехал в Америку? Боится заразиться? насмерть? Смертельно устал? Так придут сегодня проститутки к Добровольскому или нет!?

— Лизавета, иди-ка ты домой, — сказала Эва в одиннадцатом часу вечера, — на тебе лица нет. Дитё спит, температура спала. Ночью я пригляжу. Иди-иди, совсем заездили тебя господа Добровольские. Вот пирожки для вас с Женькой на завтрак, да передай этой егозе, что я велела кушать за двоих.

— А как же домовой?

Никакая домашняя нечистая сила меня не интересовала. Дверь. Вот что влекло меня неистребимо. Дверь в конце тёмной гардеробной.

— А! — лукаво прищурилась Эва, — интересно тебе всё-таки? Не переживай, хорошая моя, домовик молочко пьёт и ложки наши в покое оставил, умничка!

— Это хорошо? — я улыбнулась.

— Лучше не бывает! — уверенно постановила серьёзная женщина, — жизнь налаживается, Лизавета. Уж так тебя Сашок полюбил! Вот если бы ты к самому Роберту Александровичу пристроилась под бочок, вот славно было бы…

Ага, пристроишься к нему, как же! Добрая Эва желает невозможного. Перед глазами отчетливо стояли недавнее ледяное “не интересно” и две корпулентные дамы в сексуальном белье. Никакие добренькие слова РА и полуулыбки положения не спасали. Отнюдь.

Я задыхалась. Я мучилась. Что со мной? Ревность? Нет. Еще чего не хватало!

Я очень медленно обувалась. В голову лезли всякие глупости. А вдруг он снова у лифта меня ждет? Умом понимала, что не тот человек Добровольский, чтобы дважды просить, а вот надеялась.

Элегантный навесной ящичек в форме избушки бабы Яги у входной двери. Я знаю, что там. Там лежат карты-ключи для горничных. От всех помещений обеих квартир.

Я глубоко спрятала руки в карманы куртки и быстро ушла прочь.

Чуда не произошло. Квадратный холл у шахты лифта, освещенный мягким кремовым светом, был пуст. Сюда выходили только две двери квартир господ Добровольских, наглухо запертые. Блямкнуло сообщение, такси пришло.

Приехал Логан, занавешенный картинками известного монополиста-перевозчика. Я даже дядьку за рулем узнала. Вчерашний. Он не прореагировал. Зачем? Город сиял огнями за стеклами авто.

— Едем по адресу? — лысоватый мужчина уловил сомнение в моей фигуре. Заменживался.

— Да! — я прозвенела громко чересчур.

Некрасивая машина скользнула надежно в ночь.

— Па-па. Па-па-па, — пел из радио доверчиво и вечно Дассен на чужом языке, — если б не было тебя, ответь, зачем мне жить. Без надежд…

Мой французский умер вместе со средней школой. Ни разу не пригодился. Но эту песню знают все.

— Без надежд. Без потерь, без тебя. Без любви во мгле бродить.

— Это ужас. Я не поеду. Я не вернусь, — я сказала это вслух?

— Как вы сказали? — спросил водитель. И глянул в зеркало заднего вида.

— Я забыла телефон, он мне необходим, там все…, — зачем-то начала выстраивать стену оправдания я. Да кому это нужно? Случайному человеку за рулём? — Придётся поехать назад.

— Хорошо, — профессионально-равнодушно согласился он. Легко развернулся на сто восемьдесят градусов поперек двойной сплошной линии пустого проспекта.

Я беззвучно открыла входную дверь. Замок даже не лязгнул. Свет зажигать не стала. Прислушалась.

В плотно затворенной кухне Эвелина болтала с подружкой из Харькова. Почему здесь? Ведь у нее есть собственные апартаменты. Не потому ли, что в буфете хранятся стратегические запасы любимого шеридансика? Я заглянула в прозрачную полосу на молочно-матовом полотне двери. Так и есть! Смеется и чокается рюмочкой в экран планшета. Вот так, дорогая, ты «присматриваешь за дитём»?

Из кабинета КВ раздавалась уверенная речь. Волевая женщина наставляла кого-то на путь истинный. Вправляла мозги на место оппоненту железными аргументами. Я мгновенно заткнула уши. Боже меня упаси! Узнаю еще чего лишнего. Не хочу. Хватит с меня тайн главы семейства, ни проглотить их не могу, ни выплюнуть.

Похоже, что в квартире спал один Саша. Из его комнат тянуло тишиной и покоем. Блестел лаком белого крыла рояль. Молчал и звуков собой не отражал. Я прокралась мимо инструмента и заглянула в спальню. Синий свет ночника. Спокойное детское лицо на подушке. Никакой испарины или сопливого сопения. Эва может с чистой совестью общаться с подругой. А я могу в том же порядке валить домой.

Я вернулась в прихожую, открыла ключник, взяла входную карту для уборщика и пошла в гардероб. Я больше не скрывалась и не пыталась двигаться беззвучно. Может быть, я надеялась, что меня поймают. Кто? Зачем? Я своя в этом доме. Никто даже не удивится, наткнувшись на меня. Но телефон, как оправдание, держала наготове во вспотевшей внезапно ладони.

Темнота в гардеробной давно перестала напрягать хозяина. Оранжевые точки подсветки надежно указывали путь. Я увидела знаменитые крохотные блюдечки, предусмотрительно расставленные в безопасных местах. Молоко там было. Крошка домовой ужинать не спешил. Я коротким точным движением отомкнула собачку затвора.

Полумрак и музыка. Женский смех. Сердце подскочило в горло. Пальцы на ногах поджались в диком и сладком ужасе. Я застыла на пороге. В зеркальной стене отражались неясные цветовые пятна. Ненужно всплыл в испуганном мозгу бывший муж в комбинации с лицом соседки. Старый вопрос. Что я здесь делаю?

Смех повторился. Потом речь. Не понимаю ни черта, это что снова французский? Иностранные шлюхи? Ржут, как лошади и болтают, звенят хрусталем. Вечеринка? Я различала знакомый мужской голос. Низкие, глухие ноты, ни слова не разобрать. Любопытство и ревность сделали из меня отчаянно смелую нахалку. Я вошла в квартиру Роберта Александровича.

Добровольский полулежал на мохнатом ковре, подперев спину парой подушек, и говорил по телефону. Большой экран показывал фильм про королеву Марго. Громко смеющиеся на родном языке дворяне никак не мешали мужчине отвечать односложно в трубку по-английски:

— Нет. Не хочу. Не буду.

Он оторвал взгляд от кино и увидел меня.

Я застыла на границе света и тени. Как дура. Получается, я зря так мучилась? Он совершенно один в компании телека и бутылки шампанского? Ладно, что еще Изабель Аджани поддержит мою тему и сейчас трахнет своего парня. Я не помню, как его зовут.

— Лиза? Это ты?

Добровольский легко поднялся на ноги. Два шага, или меньше, и он уже хотел взять меня за руку. Я сделала движение в сторону. Он сразу спрятал ладони за спину.

Испугался, что сбегу? Зря переживает: мои ступни вросли в паркет, корни, буквально, пустили. Я постаралась сглотнуть слюну незаметно.

— Это я, — я промямлила едва слышно. Закашлялась.

— Ты пришла. Как же я рад! Здравствуй! — голос радостный.

Он небрежно швырнул смартфон в угол дивана, даже отключиться забыл. Женский сердитый голос бубнил в велюр обивки. Неинтересный никому здесь.

— Хочешь шампанского, Елизавета?

Стесняясь зверски глядеть мужчине в лицо, я посмотрела на зеленую бутылку. Вот они все-таки братья с Хэмом. Тот тоже всегда предпочитал итальянское вино французскому.

— Я телефон искала, — идиотская, заранее подготовленная фраза вылезла сама. Зачем, о господи?

— Здесь, у меня? — он искренне засмеялся.

Выключил орущий телек. Сразу стало легче дышать. Голос в телефоне увял сам собой. Толстый херувим из голубоватого стекла и размером с табуретку подсвечивал с пола обстоятельства здешней жизни.

Мы стоим рядом. Два шага и все. Синий взгляд на лбу, на щеке, на губах. Я смотрю в сторону.

— Тебе не жарко? Сегодня резко потеплело на улице, я не успел отрегулировать температуру в квартире, — РА продолжал улыбаться. Протянул снова руку, но не решился прикоснуться. — Может быть, снимешь свитер?

— Тогда и вы снимайте, — проговорила я, офигевая от собственной храбрости.

Откуда что взялось? Я дерзко посмотрела в лицо мужчины.

РА удивился. Быстро включился. Меньше секунды ему понадобилось, чтобы войти в игру.

— Ладно, — он попытался собрать улыбку в линию. Но та расползалась по бледному в ангельском голубом сиянии напольного плафона лицу. — Предупреждаю сразу, что ничего под одеждой кроме меня нет. Но дамы вперед.

Я отважно стянула свитер через голову. Спортивный черный топ обнажил мой живот и руки. И только.

Добровольский легко сделался голым до пояса.

— Меняю часы на майку, — он ухмылялся. Отщелкнул желтый браслет с левого запястья и бросил на ковер.

Металл звякнул, задев пузатую бутылку вина. Я кожей почувствовала, как напрягся Роберт. Ждал моей реакции. Переживает: получится или нет?

Зря! Меня несло. Знакомо и неудержимо. Хэм. Да, именно Добровольский-младший научил меня отдаваться на волю течения событий. Не пытаться ими управлять, чего я никогда не умела и не пыталась уметь, Он показал мне, что не надо прятаться, если не хочешь. Просто стоит поглядеть, если интересно. Чем закончится. Я стянула плотный трикотаж с груди. Соски остро указывали на мужчину.

Старший брат сглотнул. Синий взгляд прочно прилип к моей коже. Выше губ не поднимался, как положено. Эрекция, к гадалке не ходи. Господи, да я знаю его, как облупленного!

— Меняю твои джинсы на… — он запнулся, кашлянул и выровнялся, — я уже сказал, что под моими штанами только я.

— Хорошо, — сказала я и сняла брюки вместе с трусами.

Полминуты он смотрел на меня неподвижно. Словно в первый раз увидел. Про свою одежду забыл. Потом взял за руку и увел в спальню.

Широкая кровать. На полу прямоугольник света из гостиной. РА коротким жестом отправил белое покрывало в угол.

— Свет включить? — он аккуратно и как-то артистично подтолкнул меня к простыням и разложил. Постоянно тренируется? С кем?

— Зачем?

Я не хотела разговаривать. Я хотела, чтобы все произошло, как в прошлый раз. Трах-бах. Выматывающе-длинные поцелуи и один фейерверк на двоих.

— Ладно.

Добровольский словно услышал. Лег сверху и стал делать, как мне нравилось. Заткнулся. Целовал, нажимал, гладил.

Сильные, очень гладкие пальцы. Очень точные. Мягкая борода приятно тревожит кожу моего подрагивающего от волн похоти живота. Контур и шея чисто выбриты на ночь. Неужели готовился? Он не мог знать, что я приду, я сама этого не знала… Мой парень добрался до центра меня, перебирал мягкими губами настойчиво-нежно, словно чуял мой ревнивый напряг и старался, что бы расслабилась и перестала дедуктировать глупости. Я выкручивалась, ныла нечленораздельно, пыталась прекратить сладкую муку. То, самое главное, за которым пришла подсмотреть, где? Я стягивала с него осточертевшие штаны. Он хмыкал и не слушался. Ловил меня за руки и прятал губы, когда я пыталась кусаться. Подставлял плечи и живот, но ниже не пускал. Я взбесилась! Пора уж тут кого-нибудь убить! Лучше всего: хозяина этой огромной кровати! Для кого он брился? Почему ничего не делает? Издевается?! Я зарычала и вцепилась зубами Добровольскому в плечо.

— Ого! — хмыкнул он. И сжалился, стянул штаны вниз. Я сцепила в замок ноги на его бедрах. — Кто бы мог подумать…

Он начал фразу и не закончил. Не до того нам стало обоим. Яркое чудо, за которым пришла, случилось для обоих сразу.

Сколько надо времени, чтобы мозг женщины начал крутить события в обратную сторону? Или во все сразу. Пять минут, десять? Дольше? Наверное, он считает меня блядью, которая спит с ним и его братом одновременно. Или нимфоманкой, которой плевать с кем. А что? Ведь я сама пришла и трусы сняла. И в первый раз и сейчас. РА даже слова не успел толком сказать. И он видел фотографии со мной в разных видах. У меня нет репутации в его глазах.

Зато у меня есть сказочный оргазм.

Какое-то время я наслаждалась жизнью. То есть, не соображала, пока тело выравнивало ритмы, пульсы и слезы счастья. Пусть. Пусть, думает обо мне, что пожелает! В этот раз я дышала благодарно и прятала лицо в плечо Роберта Александровича счастливых полтора десятка минут. Он легко водил пальцами где придется. Потом пот на коже стал испаряться, остывая. Холодно. Добровольский осторожно потянул из-под нас одеяло, чтобы укрыться. Я поняла. Пора.

Я выскользнула из-под нелегкой мужской руки.

— Ты куда? — тут же повис вопрос.

— Я пойду, — я встала. Помнила отлично, что вещи мои остались на ковре в соседней комнате.

— Нет. Ложись и спи, — мужчина перегнулся через постель и успел схватить меня за руку, жестко, даже больно у него получилось. Добровольский опомнился, ослабил хватку и добавил мягче, почти уговаривая, — давай будем спать, Елизавета. Пожалуйста.

Волшебное слово произвело волшебное действие. Я задвинула рефлексии воспитания и совести подальше. Легла на плечо любимому. Он обхватил меня теплой и сильной рукой, потом еще и коленку положил к себе на живот. Я прижалась. Я не люблю спать в обнимку? Ха! Вы меня просто не знаете. Да я обожаю слушать, как бьется родное сердце, успокаиваясь в синхрон с моим, и засыпает.