Глава 20. Всем сестрам по серьгам

— Это что?! Что, я тебя спрашиваю! — Женечка глядела на меня огромными глазами. В них стояли слезы.

Я, не торопясь и без лишней суеты, подошла к смартфону в тонкой девичьей руке. Что там?

— Это просто свинство какое-то! Ты знала, Лизок? Вот скажи честно, ты про это знала? — моя подружка была вне себя. Плакала и сердилась честно. Горячо и искренне, как только она одна в моем мире умеет.

Из пестрой ленты инстаграм на меня глядело слегка растерянное лицо Ильина. Справа и слева его окружали какие-то довольные собой люди. Галерея мадам Свиридовой, догадалась я по интерьеру за спинами участников. Оперативно сработано, ничего не скажешь.

Никто на отказывает чудо-доктору Добровольскому.

— Я не знала, — по большому счету, я не солгала, — никого, кроме Николая, я тут не знаю…

— Вот ты тундра, Лизок! Это Ямщиков, это Ростовщиков, это сам Фихтенгольц! — Женька листала и сыпала фамилиями, а иногда даже званиями, втянула злые слезинки назад и пыхтела восхищенно, — Галерея, ну надо же! Мне ни полслова! Ну, Колян!

— Так ведь это даже не открытие, это так: дружеская встреча, — я пыталась увещевать и успокаивать. Куда там!

— Ну, я тебе это припомню, тихоня бородатая, я тебе устрою веселую жизнь, я разговаривать с тобой не буду, Ильин, я тебя, — бухтела моя подружка, бродя кругами по пустому, пока еще, салону. Двенадцать часов дня. — А-а!

Женечка так вскрикнула, что я выронила из рук зеленую кастрюльку. Нашла ее в коридоре, собиралась отмыть и сварить нам что-нибудь на обед. Побежала на громкий возглас.

Опять смартфон. Инста. Фото. Женский портрет.

— Это-то что?! — слезы снова яркими каплями наполнили карий взгляд, — я тебя спрашиваю, Лизок! Он совсем сума сошел, этот придурок конченый?!

С акварельного картона на меня смотрели остро и независимо знакомые вишневые очи. По-детски нахально и беззащитно в ноль. И не только. Нос кверху, нежный округлый овал подбородка. Кудри и трогательная девичья шейка с татуировкой. Все это решительное и сердитое чудо хотелось прижать к груди и спрятать. Укрыть, чтобы никто не обидел. Никто и никогда.

Объяснение в любви. Без вариантов.

Я изумилась изображению. Как точно схвачено, легкой, умелой черной ниткой пера по вечным ненадежным акварельным размывам. Здесь нет навязчивых топорных акцентов. Никакой дидактики. Всякая линия зовет, но не обещает. А Ильин художник, оказывается. Премудрая доктор Зимина разглядела. Где были наши с Женькой глаза?

— Это ты, — я высказала все, что пришло на ум. Мечтала развить художественную мысль красиво дальше.

— Да? — Женька вдруг довольно хмыкнула. — А как тебе это, дорогая подруга моя?

Она сунула мне в самый нос новое фото. Забыла рыдать, получать ответы на вопросы и ждала радостно моей реакции.

Снова тонкий безукоризненно-черный абрис по ласковой карамели голубых и розовых тонов. Я. Рыхлый акварельный картон запомнил странное волшебство моего отражения в старом зеркале с потрескавшейся амальгамой. Того самого, что я до сих пор не озаботилась сменить в ванной комнате древнего дома доброго волшебника Дамбо.

— Я голая, — проговорила тихо я.

— Это нормально, — ответила Евгения, сосредоточенно разглядывая рисунок. Забыла начисто, о чем спрашивала.

Ее лицо постоянно меняло выражение. Вроде, как рябь по воде под порывами ветра в океане. Так еще бывает, когда у людей ходят босыми ногами мысли в районе лба. Видно невооруженным глазом. Надо-не надо, хочу-не хочу. Не тот случай. У моей подруги рождалось настроение. Одно за другим. Я видела такие ее фокусы по жизни. Интересно!

— Эх ты, Колька, Колька, — приговаривала Женя, бродя по помещению туда-сюда, глядела в экран телефона и видела что-то доступное только ей.

Я обнялась с зеленой кастрюлей и присела на краешек дивана.

Внутренний монолог. Или диалог? Моя подружка рубанула острой ладонью воздух:

— Л-ладно!

Потом сделала мягкое движение по часовой стрелке, оглаживая животик. Пробормотала непечатно. Потом остановилась рядом и глянула в лицо.

— Вот скажи, Лизок! Почему у меня морда, как у недотопленного в деревенском сортире котенка? Нахально-плаксивая. Разве я такая? И не вздумай отвечать, что художник видит, как он видит! Фигня все это! Мастер видит все, как есть на самом деле! — моя резкая подруга не нуждалась в ответах. — Он меня жалеет!

— Он тебя любит, — вставила я почти беззвучно.

Но Женька услышала.

— Да! Жалеет, значит любит! что это? Силлогизм, парадокс, мура собачья?

— Народная мудрость, — я вставила фразу в горячий поток и села на диване удобнее.

— Бьет, значит любит — вот твоя народная мудрость, — фыркнула Женька. Внезапно прекратила мерить шагами доски пола и села рядом на диван. Опустила руки на коленки. Сквозь джинсовые дыры там просвечивала живая кожа. — Колян не разрешает мне работать. Никак. Даже в маске. Вот как он может сметь мне указывать?

— А ты слушайся, — я энергично кивнула, — нельзя, значит — нельзя. Дамбо врач-дерматолог, ты же знаешь. Добровольский его уважает страшно!

— А вдруг Ильин меня на выставку не пригласит? — губы девушки снова пустились в пляс, — вот я для него котенок, ми-ми-ми и сопли, а ты, блин, Мадонна без мадоненка!

— Без чего? — я опешила.

Женька громко разревелась. Сладострастно умывалась пресловутыми соплями, хлюпала и делала звук:

— Ы-ы-ы-ы-ы!

Гормоны счастливо бушевали в беременной моей красавице. Пока я колыхалась с водичкой и бумажными салфетками. Женечка забыла реветь в том же яростном темпе. Как выключили. Проигнорировала мой стакан и воду, ушла куда-то вглубь дома.

Я растеряно посмотрела в яркое изображение забытого на подлокотнике дивана аппарата. Из густого леса Сети на меня глядела я. Неужели это я? Экран погас на счет «три».

— Вот не зря я в тебе с самого начала святую Инессу угадала! — хмурилась и гордилась одновременно барышня. Вернулась и стучала указательным пальчиком по велюру обивки. Заметила задумчивой скороговоркой, следуя собственной логике: — а Колян пошел дальше, он же добрый, как я не знаю, что, открыл глаза и увидел твой взгляд Рафаэльевой Мадонны. Опущенные наружные уголки глаз, синева под нижними веками. Сомкнутый рот. Всепрощение и вселенское сочувствие. Все есть! Конечно! Дрезден. Галерея. Эх! Какой повод написать, какая податливая натура, редкий шанс, действительно, пройтись пером по вечному…

Я утратила нить живописных рассуждений, ничего давно не понимала. Рибера-Рафаэль-Дамбо. Я здесь причем? Что у этих художников за блажь? Выглядела я на фотке неплохо, но хотелось бы смотреться чуточку потолще. Заметила бело-красную коробку под мышкой страдающей подруги. Китайские письмена по торцам упаковки отказали мне в наитии.

— Что это? — я спросила громко. Вернула подругу с небес на землю.

Та живо расхохоталась и протянула коробку мне.

Картинка сомнений не оставляла, как и надпись по-английски.

— Ой! — сказала я.

— Ага! — лукаво усмехнулась Женечка, — это Хэм припер Коляну, когда свататься приходил. Ильин струсил до полного ужаса и закинул коробок на кухонный шкаф. Спрятать, наверное, хотел, дурачина. Я нашла, само собой! Гляди!

Я с первобытным интересом разглядывала силиконовое изделие.

— Почему эта штука фиолетовая? — выдавила я из себя шепотом.

Женька вставила батарейки на место и по мне, моей подруге и дивану пошла заметная вибрация.

— Да почем мне знать, Лизок? — моя подруга пожала плечами, — чувство юмора у твоего бывшего Добровольского, видать, такое. Это же его презент.

Насадка на пенис выглядела завораживающе овально и пугающе нарочито сразу. Особенно неясного назначения кольца.

— А это зачем? — я не справилась с любопытством. Пощупала пальцами бархатистый материал загадочных висюлек.

— Че Хэм тебя такой штукой не пытал? — ухмыльнулась Женька, гася кнопкой пульта таинственные волны.

— Нет, ему без надобности, своего природного девать некуда, — тут же отказалась я. И вздохнула почему-то.

— Ладно, Лизок. Я крепко намерена сегодня пристроить эту фиолетовую вещь по делу. Колян не отвертится. Должна же я ему отомстить за этот уродский кошачий портрет, — она зачем-то провела концом редкого цвета по носу.

Женька деловито уложила игрушку в чехол. Вдруг посмотрела на меня с удивлением. — Ба! Я забыла спросить: почему ты дома, Лизок? Неужели банда Добровольских соизволила дать тебе выходной? Или выгнали снова? Почему?

Я улыбнулась и отвернулась к узкому стеклу окна в нише эркера. Почему?

Конечно, нынешним утром я услышала сквозь сон знакомую всем людям на планете тряску будильника и что-то космическое в качестве сигнала. Фуэ сякухати. Дальний восток манил РА очевидно и неистребимо.

Мои бедные веки разлепляться не желали. Который час?

— Спи, — велел хозяин постели сухими губами в висок. Вынул себя из моих рук и пропал.

Я послушно уснула. В неверном предутреннем провале мне привиделась Женька с кучей самых невероятных секс-приспособлений в руках. Цвета и размеры изумляли смелостью решений и больше всего походили на фигурные воздушные шары. Подруга сердито приказывала выбирать, я пыталась, но она всякий раз гневно отметала мой выбор. Я вспотела, измучилась и открыла глаза.

Одна. Поверх тонкого одеяла укрыта тяжелым вязанным пледом. Цвет, знакомый запах и честное тепло натуральной овечьей шерсти. Кончик носа откровенно замерз в белом чистом холодном свете из окна. Погода снова поменялась? А господин Добровольский не успел встроиться в новейший температурный режим? Где он? В большой квартире стояла полная тишина. Ни шагов, ни разговоров, ни теле-радио-медиа-звуков. Ни-че-го.

Я выбралась из-под толщи покрывал. В чем мать родила, а как же еще?

Холодно. Вуаль белой гардины слегка приподнималась, наполняемая воздухом из приоткрытой створки окна. Я переступила зябко с ноги на ногу. Вытянула шею, стараясь разглядеть, что там, за открытой дверью спальни. Сделала четыре шага до границы.

В пятизвездочных отелях я никогда не бывала, но ощущение родилось само. Безжизненный равнодушный комфорт натуральной кожи диванов, беленого дуба мебели с золоченной патиной и ничьими шагами не оскверненные ковры. Только вчерашняя гостиная нарушала безукоризненный порядок пустой зеленой бутылкой да недопитым вином в фужере на паркете. Неопрятная кучка моей одежды рядом свидетельствовала, что все было, как ни крути, наяву.

Я сиротливо обняла себя теснее за плечи. Незнакомое холодное пространство, мнилось мне, уставилось на меня презрительно-усмешливо. Ну? Что станешь делать, нянька-прохиндейка? По шкафам и секретерам шарить? Залезла, нахалка, хозяину на член, теперь карманы в пальто и брюках почистишь? Не мечтай, потаскушка! Здесь зоркие камеры в каждой щели!

Я схватила джинсы и белье и позорно сбежала в гостевой санузел. Планировка в обеих квартирах господ Добровольских типовая: я угадала направление безошибочно.

Не особо удивившись, я обнаружила рулоны полотенец всевозможных форматов ярко-белого цвета в красивой корзине на стеклянной консоли, дежурный халат, скрипящий от новизны и чистоты на крюке, одноразовые шлепанцы в прозрачной коробке и предметы гигиены в индивидуальной упаковке за зеркальной дверцей навесного ящика над широкой раковиной. Здесь царил откровенно гостиничный быт. Нет ни единого личного предмета, чтобы оживить пейзаж. Почему? Хозяин вечно в разъездах? Не хочет? Не успевает? Привык. Я решительно повернула защелку на замке двери и почувствовала облегчение. Камеры-не-камеры, но никто не застанет меня врасплох.

Никто? Да ладно.

— Ой! — громко ойкнул женский голос справа, когда я покинула спасительный сортир, — Извините, я не знала, что в квартире кто-то есть.

Хорошенькая, пухленькая и абсолютно не знакомая мне барышня в бежевой униформе. Лжет в глаза и таращится синим, тщательно подведенным взором. Возможно, звезд с неба горничная не хватает, но не глухая точно: шум воды за стенкой слышала наверняка. Интересно ей маленькой, явно, кто там плескался в отсутствии хозяина.

— Доброе утро! Обычно Роберт Александрович присылает сообщение, если убирать не надо. Но сегодня ничего такого не было, я проверяла несколько раз, — она разглядывала меня буквально с зоологическим интересом. Свитер, джинсы, носки, потом лицо и руки. Пальцы — особенно тщательно. Что ей надо? Неужели есть дело до подружек Добровольского? Неужели РА трахает девчонок-горничных? Не может быть! Мне просто сносит башню от ужасов любви.

— Можете продолжать делать свою работу, — я украла эту фразу у ЕВ легко и непринужденно, как и вежливо-повелительную интонацию. Кивнула девице в бежевом все с тем же чужим достоинством, коротко и небрежно.

И пошлепала в коридор к заветной двери между моими мирами, лихорадочно соображая на ходу, куда же вчера в ревнивом угаре сунула ключ.

Карта лежала сверху на широкой стальной ручке входа. А на ней светил мятный зеленый леденец в прозрачной обертке. Такие еще изредка предлагают в самолетах стюардессы бледным трусишкам-пассажирам на взлете. Я засмеялась и расслабилась, сунула за щеку конфету.

— Ты зачем приперлась? — Эва застукала меня в коротком переходе между гостиной и детской половиной. Вообразила, что я только что явилась на службу. — Роберт Александрович с самого утра объявил, что дал тебе выходной. Иди домой! И не высовывайся, а то заметит и передумает. Вон глянь, какое у дитя счастье привалило!

Мы с кухаркой осторожно заглянули в игровую комнату.

РА сидел по-турецки на паркете и чинил пресловутый шлагбаум. Сашок, вытянув шейку, мостился рядом и держал наготове в обеих руках по отвертке. Глаз восторженных и гордых с отца не сводил. КВ устроилась неподалеку за низким детским столиком, не уставала постить в фейсбук и помешивала ложкой в высоком бокале что-то горячее.

— Боба, вели сыну выпить отвар, — повторяла она указующе. Глаз от планшета не отрывала, — ты ведь должен понимать, насколько нам всем страшно повезло! У парня нет аллергии на травы. Пусть выпьет!

— Я даже себя не смог бы заставить проглотить эту гадость, мама, — глава семьи поднял лицо к матери, — посмотри на нас, пожалуйста.

— Да, ба! — тут же отозвался Саша, — я выпью, клянусь! Но только если ты поможешь нам с папой.

— Господи, да чем же? — изумилась серьезная женщина. Оставила в покое виртуальных подруг, развела удивленно руками перед главными мужчинами в своей жизни. — Я ведь врач, а не механик.

— Ты будешь делать ту-ту-ту! — засмеялся мальчик, — иди к нам, пожалуйста, ба.

Его бабушка послушно села рядом на ковер.

— Насчет ту-ту-ту, я как-то не очень уверена, — сомневалась Екатерина Васильевна.

Ее старший сын с помощью внука встраивал непокорный переезд в длиннющее жэдэ полотно.

— Пошли! — утянула меня в кухню Эвелина. Не дала досмотреть, получилось ли у РА починить дорогу. Интересно! — Вали домой, Лизавета, завтра придешь.

Она снова всучила мне пакет с едой.

— Как там наша Женька? Не обижает Николая? Ты следишь? — допрашивала кухарка и не интересовалась ответами. Командовала: — иди и присматривай, как следует, Лизавета!

— Меня никто не выгонял. Просто внезапный выходной день. У меня роман с Добровольским. С Робертом, — сказала я.

Я хотела сказать. Озвучить.

Женька открыла рот, но ни звука не издала. Глядела на меня, моргая от изумления. Немая пауза.

— То есть я хотела бы, что бы это называлось «роман», — я уточнила, — но пока мы только трахаемся. Два раза.

— Два? — зачем-то переспросила подруга. Глотнула воздух неудачно, закашлялась. Глаз огромных не отводила.

Я кивнула, словно количество имело значение. Женька махнула в ответ согласно кудрями, поскребла ногтем грязь на зеленой эмали моей посудины.

— Что говорит? — спросила она словно между прочим, глядела в окно.

— Ничего, — призналась я.

— Совсем?

— Совсем.

— Жаль. Интересно было бы послушать, — высказала вслух нашу общую мысль моя быстрая подруженька, уже блестела любопытством в ярких глазах, — ну а так, в целом? Эта заносчивая задница, Роберт Александрович, с делом-то справляется? Помнится, его младший братишка восторгов у тебя не вызывал.

— Роберт самый лучший мужчина на Земле, — ответила я честно, — для меня.

Женечка ласково погладила меня по щеке:

— Кто бы мог подумать, что ты сойдешься с этим надутым типом! Лучший мужчина на земле? И это ты сказала, Лизок? Чудеса! Его-то Колян в первых рядах на свой вернисаж наладил, наверняка…

— Дамбо обязательно пригласит нас на открытие выставки, — непререкаемо заявила я — Непременно! Ведь мы — его главные зрители после братьев, как думаешь, художница моя, а? Пошли варить суп, Женька.

Слушая бубнеж подруги про вселенскую непредсказуемость и несправедливость, я занялась хозяйственными делами. Зеленая кастрюля, малыш Карлито, огромный сердитый петух, изрядно замусоренный задний двор и даже соседский котяра с выздоровевшим хвостом ждали откровенно-ревниво моего внимания.

— Только, Женечка, я прошу тебя, не надо… — я не успела закончить мысль.

— Давай помогу, — мужской голос перебил.

Дима Кук возник в проеме наших ворот. Шляпа на затылке. Черное пальто, черный свитер, брюки и ботинки. Длинноватый нос. Я обрадовалась.

— Здравствуйте, Дима!

— Привет, Елизавета, — мужчина аккуратно вытащил ручки тачки с мусором из моих ладоней. Он ухмылялся. Гриф гитары в синем чехле за спиной обещал музыкальную жизнь, — я сочинил новую песню.

— Я страшно благодарна вам за заботу о нашем петухе. Его гамбургерная диета наверняка встала вам в копеечку, уважаемый Дима. Я хотела бы отомстить вам в той же манере или по-другому соответствовать, — я улыбалась безотчетно-радостно, придерживала рукой в синей хозяйственной перчатке гору мусора в тележке, — скажите, как?

— А, все пустое! — музыкант махнул головой с ленивым равнодушием. Улыбнулся. — Забудь, хорошая моя.

— О чем песня? — спохватилась я.

— О любви, разумеется! — ухмылялся Дима мне в лицо. На носу и щеках у него золотились веснушки.

— Здорово! — искренне восхитилась я обстоятельствам: новой песне и весне. — Я тоже влюблена!

Как из меня вылетело? Я запоздало прикрыла рот ладошкой.

Дима Кук встал, как вкопанный. Прошлогодние листья и искореженные банки опасно заколыхались над бортами, но не выпали. Сочинитель страшно серьезно заявил:

— Так! Вот этого всего не надо, дорогая! Никаких признаний томных я знать не желаю. Я принес в этот дом свою новую песню и хочу исполнить для лучшей девушки на…

Я испуганно прижала левую руку к его рту, чтобы не слушать продолжение. Дима Кук подался вперед теплыми губами и накрыл мои пальцы своими. Вышло даже хуже, чем могло бы быть: словно я напросилась на поцелуй. И не важно, что в ладонь.

— Добрый вечер. Я не помешал?

Чужие губы целовали кожу. Я обернулась. Добровольский стоял на тротуаре, загораживая путь нашей тележке к зеленым мусорным контейнерам. Я высвободилась.

— Приветствую!

Дима Кук насмешливо чуть приподнял шляпу в приветственном жесте. Взялся решительно за тачку и пошел. Мешать не хотел? Или знакомиться? Добровольский едва успел отскочить в сторону. Его серое в елочку пальто избежало столкновения c обстоятельствами жизни лишь каким-то невероятным чудом.

— Не зевай! — ухмыльнулся музыкант.

Взгляд РА заледенел. Я сняла хозяйственные перчатки, но подойти к безукоризненному мужчине не решилась. Начала почему-то виноватой скороговоркой:

— Здравствуйте, Роберт Александрович! А мы вас совсем не ждали!

— Я вижу. Николай у себя?

— Конечно, — я улыбнулась в синие глаза, лед там таять не спешил, — а это мой хороший друг Дима. Кук.

— Мы знакомы, — Добровольский заметил безразлично. Ни шагу навстречу не сделал. Я надела перчатки обратно.

Музыкант удивленно взглянул, но возражать не стал.

Пауза затянулась навечно. Я пыталась улыбаться, но оба моих кавалера глядели строго в одни им известные направления.

Потом РА, глубоко засунув руки в карманы, стоял и смотрел, как мы с Куком перебрасываем синие мешки в зеленые баки. Не помог, это понятно, но почему ни слова не проговорил? Обиделся? На что?

Дамбо был страшно удивлен, увидев брата в кильватере нашей процессии. А Женька сказала:

— Ты молоток, Лизок! Вот как ты так умеешь? Вышла на пятнадцать минут, ба-бац! И двух мужиков в дом привела. Добрый вечерок, Роберт Александрович! Димон, входи!

В тату-салоне работали люди. Жужжали машинками, делая других представителей рода человеческого красивее. Ильин даже не начинал обсуждение с резкой подругой моей на тему ее занятий татуажем. Нет! и все.

— А вы знаете? — Женечка без малейшего сомнения отобрала у серьезного мужчины дорогое пальто, повесила запросто на крючок в загоне для клиентов, — что у Коли вернисаж в эту субботу?

— Знаю, — вдруг улыбнулся мягко Добровольский, — вы прекрасно выглядите, Евгения!

— Мерси! — Женька смерила критическим взглядом мужчину от белоснежного свитера до лакированных оксфордов. Кивнула, одобряя, — идемте на кухню, Роберт свет Александрович, я вам чаю налью. Признавайтесь на чистоту: вы видели портрет Елизаветы кисти Ильина? Как он вам? Впечатляет, правда? Вселенское участие в глазах мадонны бьет под коленки без всякого перехода. Приобретете?

Я с немым изумлением уставилась в спины этих двоих. Приобретете?

— Я был бы рад, — спокойно ответствовал РА в трещание моей подруги. Улыбался легко и знакомо, — но лот уже продан.

— Как?! — изумилась Женька. Крикнула: — Колька, иди сюда!

Они ушли в глубину дома. Потом девушка заговорила громко-неразличимо в сплетении мужских голосов. Общий смех.

Дима удержал меня за руку. И правильно. Я не очень-то хотела идти вслед. Я не чувствовала РА нынче вечером. Не понимала. Не единым взглядом он меня не удостоил. Зачем явился?

— Песня! — объявил музыкант. Расчехлял инструмент.

Оказывается, у него рыжие ресницы. У Димы Кука. Я присела на диван, готовая внимать.

— Как ты умеешь красиво складывать ноги, — улыбнулся он, коротко взглянув, — потрясающая диагональ! Ладно. Песня.

«Сказал своим: ушел в запой, а сам все время был с тобой…» первый куплет не успел отзвучать, как я услышала:

— Пойдем.

РА снял мою руку с подлокотника и потянул к себе. Я поняла. Сопротивляться не стоит. Разомкнула потрясающую диагональ своих ног и встала.

— Куда?

— Я хочу посмотреть, где ты здесь живешь.

Синие глаза смотрели непонятно. Не улыбались. Новая песня им явно не зашла. Я не отпустила руку и повела любимого сквозь недра дома к себе наверх.

— Тут даже двери нет, — сказал Роберт Александрович, растерянно оглядывая мое жилище. Сделал шаг с последней ступеньки лестницы в просторы мансарды.

— Нет, — подтвердила я, улыбаясь, — зато матрас зачетный!

— Какой? — не понял мой образованный кавалер. Крутил головой и не двигался дальше. Испугался?

— В смысле: большой, — объяснила я и отпустила его пальцы.

Прошла по дешевому икеевскому половичку и села на знаменитое лежбище. Надо бы белье свежее постелить. Или не надо?

— Вам не нравится? — я несколько заискивающе глядела в лицо любимого своего.

Он вдруг снял туфли и прошелся по мансарде в одних носках. Зачем-то провел рукой по дверце древнего буфета. Пыль проверяет, как въедливая свекровь? Улыбка упрямо тянула мои губы в стороны, но я держалась.

— Я храню здесь свое белье и простыни, — заполняла я паузу, как могла, — желаете поглядеть?

Он действительно распахнул створки в зеркальных вставках. В глубине на мелких вешалках висели мои парадные трусы и лифчики. РА потрогал в задумчивости и их.

— Нормального шкафа нет? — высказался Добровольский.

— Зачем? Мне нравится этот, — я уже с трудом сдерживалась, чтобы не засмеяться в голос, — в этой тумбе орехового дерева я прячу обувь. Туфли и кроссовки.

Я сделала широкий жест в сторону изрядно потертого, но все еще очень элегантного предмета моей антикварно-спартанской обстановки.

— Но двери нет, — сказал негромко моему белью РА. Не оборачивался.

— Эй, Лизок! Ты тут? Ты зануду синеглазую Добровольского не видала? — раздался в тот же момент звонкий Женечкин голос с первого этажа. С первой ступеньки всхода.

— Мы очень заняты! — крикнула я в ответ.

— О, пардон! — долетело до нас и пропало.

— Вот видите, Роберт Александрович, — я встала за его спиной. Близко. — Ничего опасного здесь нет.

Он обернулся. Глядел синими глазами. Непонятно.

— Ты отказала моему брату, — он был серьезен до дерева. До неприличия.

Я сразу передумала насмехаться. Касаться здесь, рядом с матрасом, который многое мог бы рассказать, имей язык, этой неоднозначной темы не хотела. От слова совсем.

— Почему?

РА закусил щеку изнутри. Детская, видимо, привычка. Напряжен весь, бедный.

— Потому что я полюбила другого человека, — я не отступилась от своих бывших слов, — тот, кто передал вам слова и события, наверняка не забыл упомянуть.

— Да.

Добровольский протер белыми пальцами лицо и ушел к окну. Ураган любви, на который я так рассчитывала, не состоялся.

Я перестала понимать окончательно. Чего он добивается? Приехал незваный. Лощеный весь, безукоризненный, как на собственной свадьбе или похоронах. Вопросы задает дурацкие. Топчется в носках по моей мансарде. Все спрятались от него. Даже Карлуша не тявкает, наверняка Женька ушла с ним гулять по окрестностям. И Дон Педро пропал. Только тревожным перебором гитары издевается снизу Дима Кук.

РА слышал нахальную подначку темы Фигаро от Россини, точно. Передернул плечами зябко и глядел в окно.

— Кто он тебе? Этот музыкантишка, — услышала я глуховатый голос.

Масса вариантов ответа. От простецких посланий в известную точку тела до сверхмудрых рассуждений. Я не стала впадать в подробности. Я призналась:

— Я люблю тебя, Добровольский.

Он опустился на матрас и произнес:

— Я ревнивый. Я знаю, что это отвратительное качество, но я такой. Елизавета.

Я подошла.

— Я никогда не дам тебе повода, клянусь, — я села рядом и поцеловала его в уголок рта.

Добровольский взял меня правой рукой за шею и заглянул в глаза. Он мне не верит?

— Если ты мне изменишь, то я тебя убью, — заявил он на полном серьезе.

— Хорошо, — улыбнулась я, отняла его пальцы от себя и поцеловала в тыльную сторону ладони, — я согласна.

РА лег на матрас, вытянулся в полный рост. Клетчатое покрывало сделало его фигуру проще, человечнее. Мужчина закинул руки за голову. Я сидела у него в ногах.

— Хэм здесь бывал? — Добровольский перевел взгляд с потолка на мое лицо. не улыбался.

— Его здесь больше нет. Если бы я хотела, то осталась бы с ним, он все для этого сделал, я тебя уверяю, даже на колени встал, — я улыбнулась открыто. Как могла. — Я люблю тебя, Добровольский. И пожалуйста, давай закроем эту тему, мне не приятно. Правда.

— Правда, правда, — проворчал РА. И полез целоваться.

— Может быть, сходить в душ и перестелить простыни? — слабо, на грани потери памяти от его невозможных губ, протянула я тему гигиены.

— Ты же любишь натуральную любовь? — ухмыльнулся РА мне в пупок, отправляя джинсы к коленям.

Шесть-девять?

— Люблю, — выдохнула я в гордо выпирающее его естество под белыми боксерами.

— Вот и я люблю. Елизавета. У нас есть что-то общее, слава богу, — проговорил он, стягивая трусы. Сначала свои, потом мои.

Я потянулась было к покачивающейся пунцовой плоти. Капля смазки манила изуверски. Тянулась густой слезой от плоского живота и тревожила запахом. Я сглотнула слюну и раззявила рот. РА заметил мой маневр и засмеялся. Наконец-то.

— Нет, Елизавета. Сегодня только так.

Лег сверху старой доброй классикой.

Один человек мне как-то сказал, идя мимо по улице белым днем:

— Такие ноги да мне б на плечи, — и подмигнул.

Мой любимый показал сегодня, как сбываются мужские мечты. Наладил ноги в нужные места, согнул мое счастливое тело пополам и забивал себя по самый корень.

— Ты забыл презерватив, — шепнула я ему в потный висок.

— Ты сказала, что любишь только меня, — хрипло ответил Добровольский, — у меня тоже никого больше нет. Зачем нам резинка? Я не хочу.

— Да, — сказала я и заплела руки-ноги на его плечах.

Розовой нежности или признаниям томным сегодня явно было не время. РА заметно и с трудом справлялся с накатывавшими на его ревнивое чувство волнами воображения. То его руки слишком жестко прихватывают кожу, то рот, то ритм. Мечтает вытрясти из меня самый намек на своего младшего брата?

А я шептала «люблю» и делала все, как хотел мой желанный.

Слышала сквозь схождения наших потных тел, как пару раз куковала Женька с нижней ступеньки всхода, на ужин звала. Куда там! Роберт Александрович столбил территорию и прервать его не смог бы… Кто? Что? Не знаю…

— Разбуди меня в три утра, пожалуйста, Елизавета, — попросил меня он, когда победа на любовном фронте была одержана полная, — а то я боюсь, что не услышу сигнала.

— Господи! Да зачем? — я отняла голову от его груди и заглянула в успокоенное лицо любимого.

— У меня самолет в шесть, лечу в Штаты на неделю.

Добровольский говорил негромко, в своей приглушенной манере, не поднимая век. Умаялся, бедняжка, лежал без подушки, светил тонким профилем в потолок. Его гладкие, ухоженные пальцы чертили по моему бедру восьмерками знаки бесконечности.

— Горячая вода здесь есть? — задал неожиданный вопрос знаменитый международный пластический хирург.

Интересно. Он, что, воображает, что здесь край света? Тихий, дикий медвежий уголок?

— Ну что вы, Роберт Александрович! Откуда у нас горячая вода?? Мы моемся холодной у пожарной колонки в конце улицы. На углу Центрального парка, — рассказала я.

Я с интересом наблюдала, как уходит расслабленное выражение с лица мужчины. Сменяется раздумьем. Потом ужасом.

— Что?!

— Я говорю, что водопровода в доме нет, мы ходим с ведрами к колонке. Там же и моемся. Всей улицей. Я занимаю очередь в полшестого утра.

Мой живот мелко трясся, но я держалась.

РА повернул ко мне возмущенно-испуганное лицо, сел и выступил:

— Куда смотрит Ильин! Елизавета! Нет водопровода! Как можно жить в таких условиях! Какой парк?

— Центральны-ы-ы-ый! — я зарылась с головой под подушку. Я не выдержала высокого пафоса любимого парня. Икала от смеха.

Пауза. Я, отсмеявшись, осторожно выглянула на волю. Как-то тихо кругом. Мало ли, вдруг он смертельно обиделся?

Добровольский улыбался:

— Ты смеешься надо мной?

— Я люблю тебя.

— Елизавета, я могу попросить?

— Все, что в моих силах, любимый, все для тебя.

— Я вернусь в пятницу ночью, и я хочу найти тебя в моем доме и в моей постели. Это возможно?

— Да!

Я обхватила его за шею в тысячный раз. Шепнула в ухо:

— Тогда и у меня к тебе есть просьба, Добровольский. Можно?

РА напрягся, я почувствовала, но кивнул молча.

— Сбрей, пожалуйста, свою ужасную бороду. Умоляю-ю-ю-ю!