Глава 21. Вернисаж

Художественная пятница наступила. Нарядила нас всех в белые парадные рубахи-свитера и отправила делать умные лица. Впрочем, последнее не понадобилось: атмосфера в галерее крайне знаменитой в своем деле госпожи Свиридовой сложилась ненапряжная. Слишком много собралось людей, искренне относящихся к великану Дамбо. Они торчали группками возле двух десятков предлагаемых работ и гудели между собой. Открытые улыбки, подцензурные шутки, дружеские хлопки по плечам да тайно закушенные в белой зависти губы. Прошел час после открытия, а народ все продолжал прибывать. Кто-то стал оглядываться. Мы сбежали с Женькой и Сашком на свободу.

В Центральном парке прочно поселился апрель. Цвел беззащитно-нахально абрикосовыми и вишневыми цветами. Каштаны приготовили свечки.

Женя шла и рассуждала о выставке. О вернисаже, как она это назвала. Полотен Дамбо не хвалила, это уж точно нет. Говорила много и страстно о публике, что явилась нежданно-негаданно поглазеть на неизвестного, в общем-то, художника. Я догадывалась про эту нежданность, но помалкивала. Хотя. Людей в сомнительных нарядах и жестких наколках по всей коже хватало в галерее потрясенной мадам Свиридовой с избытком. Похоже, что маститая хозяйка не рассчитывала на таких поклонников Ильина и радовалась изумленно не меньше, чем сам виновник аншлага.

— Да. Это я выставила оба наших портрета в инсте, Лизок. А че? Пусть знают, что Колян не только чемпион олдскула и трэш польки, а и на картоне кое-что могет, — Женечка улыбалась и подставляла лицо солнцу. Тепло. — Вот только не ожидала, что все притащатся. Ну ладно, наши ребята, я их обзвонила и пригласила жестко дополнительно. Но ведь и конкуренты явились стройными рядами. Ты видела их физиономии?

Я видела. Я кивнула. Интересно:

— А кто купил мой портрет?

— А ловко вышло, что мы смотались раньше, чем в нас угадали прототипов? — Женька с плохо скрытым сожалением обернулась. Обратно хотела. Мечтала, без вариантов, явить миру звездную модель художника. Пустила мой вопрос мимо ушей.

Трехэтажное здание бывшего Управления знаменитой некогда кондитерской фабрики, а теперь моднейше-дорогущий клубок разных лофтов, скрылось за зеленью парка.

— Если хочешь, моя дорогая, то давай вернемся, — предложила я.

Женечка присела и подхватила на руки запыхавшегося пса. Тот лизнул ее в нос благодарно. Подбежавший Саша бесцеремонно засунул руку мне в карман джинсов, выудил леденец и отправил за щеку.

— Нет, я не могу, — вздохнула девушка и пощелкала пальцами, требуя конфету. Я послушно наградила ее лимонной долькой в прозрачной обертке. — А c портретом твоим, Лизок, вышло так. Пришел как-то к нам в салон твой бывший…

Я узнала, что младшему Добровольскому понравился набросок. Он попросил Ильина его доработать и обещал купить.

— Ты че! Ты мой брат! — гудела басом Дамбо Женька вполне похоже, рассказывая, — какие деньги, я буду рад, брат… а Хэм ему: у тебя свадьба скоро, брат, тебе деньги нужны, считай я свою долю вношу…

Если Добровольский, с некоторой натяжкой и рыжей бородой, прокатывал в братской теме, то врач Николай Ильин не лепился в эти заскорузлые рамки ни при каком раскладе.

— Ты все сочинила, — перебила я творческий пафос подруги.

Та покаянно опустила голову. Пауза повисла не смешная.

— Я сделала ему предложение. Сегодня утром, пока ты наглаживала рубашки. Я подлюка?

— Кому? — я округлила притворно глаза, будто бы не понимаю.

Женька с силой треснула меня по плечу скетч-буком. Карандаш оттуда выпал и покатился по асфальту.

— Не прикидывайся, Лизок! Кольке, конечно!

— Какое? — я упорно продолжала тупить.

Мы шли домой по боковой аллее парка. Излюбленный наш прогулочный маршрут. Сашка и Карл носились по траве кругами-восьмерками.

— Я подлая тварь, но я хочу за него замуж! — сердито постановила подружка, — и плевать мне на его галерную славу!

— А! — я засмеялась, — видать по сердцу тебе пришелся фиолетовый девайс? Признавайся. Признавайся, душа моя!

— Ну не совсем по сердцу, даже в другое совсем место, — Женька улыбнулась наконец. Смутилась — но жить можно.

— Поздравляю, — я обняла девушку за худенькие плечи и чмокнула в теплую щеку, — от души…

— Да не с чем! — она решительно смахнула ладонью мои слова от своего лица, как комара, — эта тихоня бородатая сказал, что подумает! Представляешь, Лизок! Он еще думать собирается! А я в ЗАГС с во-о-о-от таким пузом пойду, что ли?

Женечка показала с каким. Я отвернулась в сторону, пряча смех.

— У меня совсем крыша едет, — вздохнула печально барышня, поцеловала меня в ответ, взяла под руку, и мы пошли в шаг, — я навязываюсь человеку в жены с чужим дитем в подоле и еще недовольна тем, что он не скачет до потолка от восторга. Бедный Колян…

Женечка долго, перескакивая с темы на тему, повторяясь и кружа, рассуждала на темы любви и брака. Если в недавнем времени про любовь из нее выскакивали иногда занятные мысли, то на предмет семьи быстродумная барышня разговаривать не имела привычки. Я шла рядом и удивлялась, как это у добряка Дамбо хватило мудрости взять паузу. Не иначе затем, чтобы резкая подруга моя успела осознать ответственность и прочие вещи, какие следует понимать взрослым и серьезным.

— Но заказать портрет возлюбленной — это романтично безумно, согласись! — сделала поворот в болтовне Женечка, — я так и сказала твоему нынешнему Добровольскому: Хэм — настоящий романтик! Кольцо из Кимберли припер, картину купил, ухаживал, как джентльмен…

Ухаживал?? Я с интересом взглянула на барышню. Но та снова поменяла направление разговора.

— Я хочу завтра народ собрать у нас в салоне. Сделаем гранд фуршет! Наших всех позовем и других-разных тоже. А? Что думаешь, Лизок? — подруга повернулась ко мне всем корпусом и захватила обе руки в свои твердые сухие ладошки. — Ну не откажется же от меня Ильин в самом-то деле. Вот и дебют его выставочный отметим и помолвку заодно. Классно я придумала?

Время упрямо двигалось к полуночи. Я отказалась от еды, огорчив не на шутку добрую Эвелину, я мечтала о синеглазом парне и ужине если не при свечах, то на ковре в гостиной обязательно. После или до известного события — мне все равно. Я соскучилась.

Но. Над городом гремела гроза. Метала молнии и заливала все и вся тугими громкими струями воды. Аэропорт отказывался принимать уставшие самолеты, посылал их к соседям или еще куда. Явление Роберта Александровича задерживалось. Откладывалось на неопределенный срок. Я вылезла из мохнатого кресла и пошла на местную кухню.

Это было ошибкой. Белые глянцевые шкафы глядели на меня невинным, ничьей рукой не опозоренным нутром. В холодильнике обнаружилась лишь батарея бутылок перье. Да светились безупречным хромом ложки-вилки в ящике стола. Все. Зачем вообще нужна эта безнадежно-бесполезная гора мебели? Сделал бы себе площадку для мини-гольфа, господин Добровольский, что ли? Или стол поставил для пинг-понга. Я разочарованно отпихнула неповинный ящик от себя. Тот вошел беззвучно на место.

Под яркими точками подсветки я отражалась в зеркале двери холодильника. Коротенькая шелковая сорочка под корень. Тонкие бретели. Кружевные трусики. Игриво-наивная пижамка. Я приготовилась к встрече с хозяином местных просторов. Вот еды нет никакой. В винном холодильнике торчали круглыми пятками темно зеленые бутылки. Плюс шесть, плюс восемь градусов. Мигали зеленые цифры на дисплее. Винная коллекция редкого мужчины и ценителя. Я не люблю вино. Самолет опаздывал безнадежно. Я нацепила поверх кружевного белья просторный джемпер и пошла к Эвелине.

Белое полотно отомкнулось бесшумно. Странные в ночном освещении очертания предметов невольно заставили поджаться пальцы ног в безотчетном испуге. Вглядевшись, я насмешливо хмыкнула: бледно-желтый прямоугольник выхода маячил впереди привычной надеждой. Кто забыл закрыть дверь с той стороны?

Я сделала пару шагов в полутемную гардеробную. Хлюп! Звук. Я прилепилась к висельникам-мешкам. Хлюп! Кто-то с шумом втягивал в себя жидкость. Очень возможно, что даже молоко. По спине стекла ледяная капля. Домовой?

— Ненавижу молоко, — сказала тьма голосом Екатерины Васильевны. В светлом проеме вырос силуэт.

Я вздрогнула и свалила шубу в прозрачном чехле на пол и с треском.

— Кто здесь? — на последнем пределе мужества воскликнула КВ.

— Это я.

Свет зажегся полный. Мы щурились друг на друга в немом удивлении. Проморгались. Она разглядывала мои голые и босые ноги. Я дивилась пустому блюдечку в руках волевой дамы.

— Молодец! — сделала неожиданный вывод ЕВ.

— Так это вы пьете молоко? — сделала я свой.

— А! — отмахнулась она от моего вопроса. Ухватила за локоть и потащила на выход из кладовки. — Как я рада, Лиза, что ты перестала заниматься ерундой и ночуешь дома, с нами. Разумеется, комнатка за кухней мало пригодна для жилья, я согласна, но я затеваю ремонт. В той дальней, где раньше жила Наталья. Там пристойный метраж, собственная ванная, три окна, угловая, чудесная лоджия, вид на две стороны света прекрасный…

Взрослая женщина вещала уверенно и в ответах не нуждалась. Мы вышли в просторы сумрака зала. Красной точкой мигал провал телевизора на стене, и серебрились нитками патины знаменитые кресла шебби-шик. Тонкий новорожденный месяц заглядывал в стекла. В пору показывать ему мелкие деньги на удачу.

Екатерина Васильевна неожиданно притянула меня к себе и поцеловала в лоб.

— Молодец, Лиза! Мне нравится все, что ты делаешь! — она заглянула близко в мое лицо и добавила: — отнеси, пожалуйста, обратно эти чертовы блюдца, девочка. Я зачем-то прихватила их с собой.

Наградив меня еще одним поцелуем, тарелочками и одобрительным пожеланием доброй ночи, маменька Добровольского отбыла в свои апартаменты. На пороге оглянулась:

— Эвелине ни полслова, Елизавета! Она же обидится страшно, а мы не можем ее потерять! — и добавила, как своей, доверительно, — ну ты понимаешь…

Выждав, когда чмокнет замок на ее половине, я глянула в телеграм. Роберт Александрович не издавал ни звука. Как он? Приземлился? Приводнился? Прилунился? Сеть выдавала разные результаты.

— Тю! Вот это номер! — Эва встретила меня на кухне.

Вот тут все в порядке с настоящей жизнью! Пахнет пирожками с мясом, корицей и печеными яблоками. Тянет слегонца вишневой сигаретой и шоколадным алкоголем.

— Молодечик, Лизавета! — воскликнула кухарка. Курила в открытую створку окна, не стесняясь. Нет секретов между нами. Ну разве что, один. Или парочка.

— Есть хочу, — выдала я сразу главное для себя. И опасалась. В чем здесь я «молодечик»? Прятала пресловутые блюдца в рукав.

— Та ты не бийся, Лизавета! Доставай тарелочки, — смеялась Эва, сама выдернула из моей руки посудинки для домовика, — Катя меня зовсим за дурную держит!

Добрая женщина грела пирожки в микроволновке, разбавляла Шеридан Джеймесоном, кормила меня и наставляла:

— Всегда я знала, что ты на моей стороне, Лизавета! Спасибо тебе! А то, ишь ты! Приладились господа Добровольские из самостоятельной женщины дуру круглую делать! Ты иди в кровать, Лизавета, ложись. Давай скоренько, молодец, что переехала. А я щас снова молочко спрячу, пусть с утра хозяйка подывится. В два блюдечка налью, а третье пустым оставлю. Побачим, Катерина, кто дурней…

Эвелина строила веселые планы мести. С домашней нечистой силой она прочно стояла на короткой ноге.

Я прислушивалась к ночным звукам. Ничего нет. Выпросила тарелку с выпечкой и побрела в пенал для горничных. Кухарка отправилась в гардероб лечить свою естественнонаучную подругу от прагматизма сказками пополам с молоком.

Я оставила дверь в коридор приоткрытой. Мечтала уловить момент, когда Эвелина закончит свои волшебные дела и отправится спать. Откуда-то из глубин квартиры долетал едва слышный музыкальный мотив. То ли русско-народный, то ли отраженно-речитативный. Моя взрослая подруга восвояси не спешила. Я присела на угол кровати, застеленной бледно зеленого цвета покрывалом.

Матрас в комнате для прислуги оказался на удивление удобным. В приоткрытую дверь доносились невнятная болтовня и смех: общение братских стран развивалось. Дожидаясь, когда жизнь затихнет и можно будет вернуться назад в соседнюю квартиру, я самым нелепым образом уснула.

— Да я вам говорю, Роберт Александрович, нормалёк усе! — запах шоколада и виски. Оглушающий шепот. Эва. — Вот жеж она спить! Такая золотая девчуля, Роберт Ляксандрович, м-м-м! Тихая, нежная. Не гулящая. Давай я тебе её заново сосватаю, а?

Кухарка очевидно распоясалась. Пихала беспардонно хозяина в бок. Я щурилась на их силуэты в дверном проеме.

— Успокойся, Эвелина, — проговорил РА. Я ясно чувствовала улыбку в его негромком голосе. — Теперь уж я сам постараюсь справиться. Иди к себе.

— А вы что ж? Тут останетесь? — женщина желала знать и контролировать все, — девочка же спит.

— Иди к себе, — закончив со словами, Добровольский выставил упрямицу в коридор и затворил плотно дверь.

Воцарилась полная темнота.

— Я не сплю, — доложилась я.

— Почему ты здесь? Не дождалась меня. Мы ведь договорились, — мужской голос продолжал улыбаться.

Я начала говорить про дождь, самолет, вселенский голод в его безжизненной кухне и пирожки доброй женщины. Он нашел мою руку, поцеловал и увел на свою половину мира. Пах снова прекрасным собой, самолетами, аэропортами и гаванскими толстыми сигарами.

— Что это? — спросила я, когда смыв с себя запах дальних странствий, РА вошел на стерильную кухню. Обернул бедра полотенцем. Вторым голову вытирал.

Я аккуратно прикоснулась к пластырю на его левой груди. Прямо над светлым плоским соском.

Добровольский вздохнул и отвернулся.

— Можно я посмотрю? — я не отступала.

Мой любимый снова вздохнул и глядел вбок, как провинившийся школьник.

Промокнув под горячей водой, пластырь держался еле-еле. Я подцепила ногтем раскисшую пленку и сняла с воспаленной кожи.

Лизавет Петровны. Единственный в своем роде автограф красовался синими чернилами олдскула на груди тату-ненавистника. Я онемела от разворота действительности. Роберт Александрович и нательная роспись?

— Это твоя Женька выдумала, — словно извиняясь, проговорил глухо РА в сторону. Потом, решившись, посмотрел в лицо прямо. Вернул знакомую надменность. — Она сказала, что это романтично. Я осел?

— Это безумно романтично, Добровольский, — я дотянулась и поцеловала прохладную щеку, — о большем я не могла бы мечтать! Это работа Дамбо?

— Нет. Я сделал татуировку в своей клинике во Флориде. Но эскиз сотворила наша лучшая подруга. Я подумал, что это знак судьбы…

Он забрал у меня из рук стакан с нагревшейся водой и выпил залпом. Неужели его мучает жажда? Волнуется?

— В чем же знак?

Я позволила усадить себя на колени. Любимый ткнулся носом мне в шею.

— Все повороты в наших отношениях связаны с ней. Как ни странно, но я бы никогда не задумался о тебе всерьез, если бы не попрыгунья Женя. Наверняка она мечтала развлечься на мой счет и пошутить, но я решил, что … ведь ты сказала, что мне не хватает чувств, вернее их внешних проявлений. Вот так я себя проявил. Теперь ты со мной навсегда.

— Я и так с тобой навсегда, Добровольский, — я обняла его за шею.

Полы наших халатов разошлись, убирая лишнее между нами.

— Пойдем в спальню, — он уже целовал. Я подставляла себя с предвкушением большего. — Или ты считаешь, что в кухне на столе — это тоже романтично?

— Не-не-не, — я засмеялась и потянула мужчину за руку в сторону белеющих в глубине дома простыней.

Я старалась не прикасаться к воспаленной коже на его груди. Но Добровольский словно не замечал раны напротив сердца. Соскучился и не пытался скрывать этот милый факт. Целовался до одури, до головокружения. До расплавления мозгов и членов. Сплетал нас языками. Любил легко и бездумно.

— Сладенькая моя, — услышала я горячий выдох в шею.

— Сладенькая? — засмеялась.

— Тебе не нравится? — обеспокоенный вопрос уже районе пупка.

— Нравится, — я честно выгнулась вслед за его губами, — мне нравится все, что ты делаешь, любимый.

— Слава тебе, господи, — выдохнул Добровольский, и разговоры закончились.

— Давай все же что-нибудь съедим, — предложил РА, когда жизнь сделала в любви перерыв, — я голодный, как людоед.

Ноги клеились друг к дружке. Волосы честно стояли дыбом.

— Я хочу чаю, — объявил мужчина. Разглядывал мой заляпано-зацелованный вид с удовлетворением.

В безукоризненной кухне я не заметила ни чаинки, ни крошки сахара. Я сбежала по дороге в ванную комнату. Когда я вернулась, благоухая одноразовым мылом, стол ломился от глянцевых коробок с пирожными и блестящих гофрированных тарелок из фольги.

— Я не знаю, что ты любишь и заказал все, что нашлось в ресторане за углом. Надеюсь, что Эва не узнает, не выдавай меня, Елизавета, ладно? — РА смутился и стал машинально распечатывать запотевшие упаковки.

— Я не понимаю, ты куда собралась? — мой любимый пошарил рукой по стене, сказал негромко, — свет.

Зажглись лампы по бокам высокой спинки кровати. Мужчина сел, провел рукой по лицу, снимая липкую паутину сна. Посмотрел на часы.

— С ума сойти! Половина шестого, куда ты убегаешь в такую рань, Елизавета?

Смотрел растерянно бледным лицом.

Я отвернулась и стала натягивать тонкий джемпер прямо на голое тело. Он нес запах вчерашнего мира. Японского редкого парфюма, поцелуев, миндальных пирожных с черным шоколадом. Запах швейцарского десерта особенно остро вызывал сожаление.

Мой единственный встал. Какой же он красивый! Господи, спасибо! Высокий, выше меня. Сильный. Спереди — все серьезно. Задница — улет. Бороду сбрил, слава богу. Подстригся. Вид крошечной татушки над левым соском вызвал секундный умилительный припадок. Серьезный мужчина кожей почувствовал мои счастливые сопли и запахнулся в синий халат.

Я не успела сбежать. Слишком рассусоливала с одеванием. Следовало сразу сунуть барахло под мышку и наряжаться по дороге.

— Послушай, мне надоела такая жизнь. Я вот что хотел тебе предложить, Елизавета, — он взял меня за локоть и направил к дверям.

Это правильно. Это кстати.

— Ты мне не ответила куда мчишься. Или я не имею право знать? Какой-то секрет, связанный с помолвкой? Вечно твоя Женька придумывает всякую чушь, как с ней муж справляться будет, не представляю, — он прижался губами к моему виску, — Пойдем в кабинет. Знаешь, я подумал, что было бы неплохо во время фуршета и нам объявить о наших отношениях. Не убегай, послушай, я все равно хотел это сделать сегодня днем…

Белый свет с потолка. На черной столешнице зеленый футляр.

О! Я уже видела такое по жизни. Сердце подпрыгнуло в горло. Неужели? Р-раз, и сбудется мечта?

— Любимый, — я замерла на пороге.

— Это, разумеется, не так шикарно, как могло бы быть, если бы у меня было достаточно времени на подготовку, — говорил лучший из мужчин, идя ко мне, — но с тобой лучше рано, чем поздно. Я не хочу опоздать.

— Давай ты сделаешь это днем, как собирался, — пропищала я тихим и тоненьким голоском. Как маленькая девочка.

Почему? Потому, что вру. Я не хочу вытаскивать все наше на всеобщее обозрение. Боюсь. Кто его знает, моего единственного? Всякое бывало между нами.

— Ты хочешь всенародное шоу? — он удивился и встал столбом. Зеленый округлый ящичек держал на открытой ладони.

Большая какая-то коробка. Вдруг там не кольцо вовсе? И я навоображала себе невесть что, а мой ненаглядный не собирается вовсе. Делать мне предложение всей жизни. Да, определенно, футляр великоват.

— Или не хочешь? Тебе нужно время? Я не понял, ты отказываешь мне? Ты меня разлюбила, Елизавета? — голос стал глухим и надменным

Рука с неизвестным предметом опустилась в карман. Момент исчерпан.

— Ничего не знаю, мой хороший, — я сумела засмеяться. Поцеловала сердитый тонкий рот. — Никаких предложений пока не слышала. Я люблю тебя больше жизни, Добровольский!

Я обняла самого желанного мужчину в мире, прижалась. Сквозь преграды между нами его тело доверчиво отозвалось на близость моего. Как всегда, чутко и с милой готовностью к подвигам. Нашей сумасшедшей любви. Я оторвала себя и побежала к выходу.