Глава 22. «Да»
— Ты почему так долго? — Женькино возмущение не знало границ, — мы во сколько договаривались встретиться? В шесть! А сейчас уже четверть восьмого…
— Я проспала, — легко призналась я, улыбнулась и с благодарностью приняла чашку кофе из рук великана Дамбо.
— Зачем устраивать суету в такую рань, дорогая? — прогудел он, попытался обнять стремительную свою невесту за округлившуюся талию, — люди только к пяти часам вечера соберутся.
— Я нервничаю! — выступила Женечка и ткнулась подозрительно покрасневшим лицом в широкую грудь Ильина.
— Давай-ка лучше ты выпьешь кружку какао, успокоишься, и мы не спеша отберем работы для вот этой замечательной стены. Или повесим твой картон вперемежку с моим? Интересно может получиться…
Он встал в центре мастерской и обвел помещение новым внимательным взглядом, словно увидел впервые. Женька мгновенно очутилась рядом. Их лица вдруг приняли схожее мечтательное выражение. Как бывает только у очень близких людей.
Потом барышня вынырнула из тревожного художественного наваждения и принялась ныть про какао, в котором нет какао, а только одно молоко, преувеличенно страшно сердилась на великана за его “идиотскую” идею выставить ее заветный альбом на всеобщее обозрение и, что страшнее всего, обсуждение. В общем, вела себя в своем неподражаемом стиле.
Я получила ценное указание готовить непосредственно стол. Я не видела здесь никакой проблемы: закажу сейчас все в знакомом ресторанчике на углу. Но в дело вмешалась строгим звонком Эвелина, и день полетел со скоростью болида.
— Может быть, купить новый холодильник? — почесал кончик носа великан Дамбо. Оглядывал коробки и свертки на немаленьком кухонном столе. И бутылки на полу.
— Давно пора! — ответила ему звонкая Женька, — а из исторического «Саратова» сделаем шкаф для вина. Я покрашу его в малиновый! Идем же!
Время неумолимо гнало стрелки к пяти часам вечера. Хороший человек Дима Кук помогал мне в деле строгания огурцов и бананов. Напевал свои песни и частенько касался плечом.
— Тебе невозможно идет эта косынка, Лиза, — улыбался музыкант от уха до уха, — ты похожа в ней на Аву Гарднер.
— Ава Гарднер была брюнетка, умник, — раздался над ухом хриплый смех, — Сказки рассказываешь? Подкатываешь бейцы к нашей Лизоньке, трубадур недоделанный?
Хэм обхватил меня сзади обеими лапами и заговорил тише:
— Я вернулся утром и спал на нашем знаменитом матрасе. Ждал тебя и не дождался. Ты живешь теперь в другом месте?
Трогал словами и губами кожу на шее. Щекотно.
— Привет, Саша. Отпусти меня, пожалуйста…
Ясно, что он не торопился. Загорел до черна в своей Африке, похудел. Повзрослел, что ли? Светлая борода его в желтом свете кухонных ламп казалась отчего-то седой. Твердые пальцы чуть сжимали мочку моего уха.
— Я соскучился так, что ни в сказке сказать, ни пером описать! Поцелуй меня, любовь моя, — он водил носом в моих волосах. Втягивал запах шумно и с удовольствием. Как ни в чем ни бывало. Словно ни слова не было сказано между нами месяц назад.
Косынка свалилась на пол.
Дима Кук наблюдал происходящее, скрестив руки на груди. Темные его глаза удивительно не имели никакого выражения. Застыли на моем лице точками, направленными внутрь. Песню сочиняет?
— Саша! Я, между прочим, занята, — пыхтела я и выкручивалась из жестковатых объятий Добровольского-младшего, — или помогай, или не мешай, отпусти, пожалуйста.
— Не поцелуешь?
— Нет.
— А как старинного друга? В щечку?
Он убрал руки наконец-то и заглянул в лицо. Я ткнулась губами не глядя, лишь бы отвязаться.
Дима Кук, насвистывая нахально арию Паяца, с преувеличенным энтузиазмом принялся тыкать зубочистки в канапе, собирая самые дерзкие сочетания продуктов. Я охнула, а Хэм сказал:
— Я и не знал, что так можно! Дай-ка, мне место, куплетист, и я тоже попробую, — натянул перчатки и дал себе волю.
Я хотела остановить этот гастрономический беспредел, но Эвелина неожиданно их поддержала:
— Гоните шибче, хлопцы! Лишь бы красиво было! Если шо у кого с животом приключится, та скажем «отож искусство»! Лизавета, геть!
Меня спасла распахнувшая двери тату-салона громкая компания здешних завсегдатаев, густо разбавленная свежими лицами и незнакомыми именами. Косы, усы и бороды, тщательно выбритые черепа в наколках самого неожиданного свойства. В разрисованных руках сигареты, сигары, трубки и иногда бутылки. Увидев стены и мольберт, кто-то уважительно присвистнул.
Хотя последнее скорее всего относилось к фуршетному столу. Кухарка, музыкант и Хэм, украшенные черными фартуками, вынесли свои опасные творения на публику. Сорвали аплодисменты легко. С доброжелательной атмосферой Женькиного вернисажа мог поспорить лишь утренник в детском саду. Художественная общественность, следуя девизу: «голодное брюхо к шедеврам глухо!», угостилась канапе, с веселым изумленьем запила их, кому что бог послал, и начала торжественное движение вдоль стен. Хозяйка мероприятия сияла отчаянно яркими глазами и стояла у входных дверей ни жива, ни мертва.
Я услышала знакомый голос. Папа. Я сняла фартук и вышла из кухни. Но нет, почудилось. Так ведь еще рано, без пятнадцати минут. Являться раньше времени Петр Ильич Беннингс не мог себе позволить даже с очень близкими людьми.
Дима Кук поцокал в микрофон, проверяя, и знакомый бой часов с моего чердака, усиленный электричеством для общей торжественности, сделал «бом» пять раз.
Началось.
Пришла чистая публика. Дамы и кавалеры. Хорошие пальто, платья от известных-неизвестных дизайнеров и настоящий жемчуг в ушах. И о-па! Высокого мужчину с задатками Джеймса Бонда держала под руку Меланья Аркадьевна Беннингс собственной персоной. Я, забывшись от изумления, пошла к ней навстречу.
— Здравствуй, Елизавета, — строгая маменька оглядела меня с ног до головы, — что за вид? Ты здесь на кухне подрабатываешь, что ли? Что это за свитерок?
Сама madam выглядела на должном уровне. Особенно белые ботильоны в паре с сережками. Я открыла было рот, чтобы признать сей неоспоримый факт и закрыла. И в очередной раз порадовалась, как все-таки чудесно иметь дело с людьми, которые не нуждаются в коммуникации.
МАБ несла себя дальше:
— Как я и предполагала, проныра Женька обскакала тебя на десяток кругов! Научилась малевать картинки и забеременела от нужного человека. Я видела в Инсте. Художница и звезда галереи самой Свиридовой! А ты у нее на побегушках, принеси-подай! Молодец, пять баллов! Елизавета…
Я слушала уверенное слово про непослушание неразумных дочерей, про нежелание принять правильное руководство непутевой судьбой от старших и умудренных. Большой мужчина с внешностью британского шпиона поверх красивой прически моей матери улыбался и ободряюще подмигивал мне. Производил приятное впечатление интеллигентного человека. Как она умудряется цеплять этих неглупых, не бедных и порядочных мужчин? Чем? Я вспомнила, что мой обожаемый папа тоже значится в этом не коротком списке и закрыла тему для себя.
— Что ж, раз на большее тебя не хватает, — вынесла мне приговор мадам Беннингс, — веди, рассказывай, Елизавета, куда здесь следует смотреть.
— Меланья Аркадьевна, добрый вечерок!
Женечка уперлась руками в поясницу, отставила локти назад, словно ей рожать буквально послезавтра. Животик, обтянутый белоснежной рубашкой, вышел вперед гордо. Меланья Беннингс оглядела его с неудовольствием.
— А это ты, — взрослая женщина хмурила тщательные брови в нелепой досаде и, казалось, ничуть не переменилась с того далекого часа, когда мы с подругой закончили начальную школу, — ну показывай.
Женька махнула каштановыми кудрями и звонко рассмеялась. Моя мать своим всегдашним недалеким пафосом сняла оцепенение страха с дерзкой подруги моей. Расколдовала.
— Вперед, драгоценная Меланья Аркадьевна! И вы, друзья и незнакомцы, присоединяйтесь! Я с удовольствием открою вам тайные движения своей души…, — моя Женька говорила свободно. Никакие комья смущения или неуверенности в себе не давили больше в горло.
На короткое мгновение повисла пауза.
— Ну-ка, ну-ка, — неожиданно поддержал художницу прокуренный голос приглашенной звезды в лице самого толстяка Ростовщикова, — всегда интересно мне было послушать, как автор рассказывает о мотивах творчества….
Разговор завязался и потек в иронически-азартном русле между талантами и поклонниками. Женечка наконец-то оказалась в центре здешней вселенной. Ильин надежно прикрывал ее худенькую спину и взрывной темперамент, договаривал и доделывал за быстрой любимой своей все, что следовало.
Я облегченно выдохнула. И с удивлением увидела, как под ручку с широко известными по голубому телеэкрану дамами в мастерскую вошел Роберт. Слева от него шагал папа. Они нашли меня глазами одновременно. И так же синхронно помахали руками. Я засмеялась. Они поглядели друг на друга и сделали тоже самое.
Тату-салон был полон с кепкой. Мои любимые мужчины смущенно развели руками, отчаявшись пересечь пространство. РА отловила за локоть неизвестная девушка за пятьдесят в коллекционном серебре и стала что-то жарко втулять. А папу сграбастала его бывшая. В смысле, моя неугомонная матушка. Мужчины улыбались своим визави с одинаковым вежливым терпением. Похоже, что пора идти их выручать. Я вздохнула, собираясь нырнуть в человеческое море.
— Неужели ты мечтаешь выйти за него? — негромкий голос Хэма подобрался ко мне сзади и слева.
Блин! Это было не вовремя. Или наоборот?
— За кого? — я хотела улыбнуться, но не вышло.
Ведь я так и не услышала от Роберта Александровича заветного предложения до конца ни разу. Не стала оборачиваться, чтобы уточнять. Меньше всего его младший брат годился для такого разговора.
К Добровольскому-старшему подошли Ильин и Женя. Девушка цепко держала великана за руку. Имела вид счастливый.
— Самого приличного из нас уже захомутала твоя лучшая подруга, — прикололся Хэм. Встал совсем рядом, волосы тревожит на затылке близким дыханием. — Гляди, как за руку его держит. Не отдерешь!
Вокруг знаменитого хирурга стали собираться девушки, возраст которых не определялся. Их очевидно не слишком занимала живописная тема сегодняшнего вечера. Увидеть РАД на свободном выпасе и свести крайне редкое и полезное знакомство — вот что читалось на их идеально гладких лбах. Они тянули к мужчине изящные наманикюренные конечности и слепили белизной улыбок.
— Судя по отзывам невесты, Коля еще не сказал «да», — поддержала я шутливо последнюю тему, уворачиваясь от своей.
— Ну это вопрос трех минут, — ухмылялся Хэм мне в затылок, — Кнопка застрелила Ильина прямо в сердце еще год назад, как только переступила порог мастерской.
Роберт Александрович милостиво жал ручки и даже терпел нахальные поцелуи в щечку от самых заслуженных поклонниц своего таланта. По улыбающемуся его лицу заметно было, что испортить настроение сегодняшнее невозможно никому и никак. Тут папа подвел к нему Меланью Аркадьевну.
— Так вот зачем она явилась! — я прозрела.
МАБ вспыхнула алой розой от счастья, когда мой пластический гений горячо пожал ей пальцы сразу обеими руками. Огляделся в поисках меня. Я машинально спряталась за кухонную дверь, сама не поняла зачем.
— Кто это? — Хэм разглядывал даму с вполне мужским интересом.
— Это моя мать, — я вздохнула.
МАБ уверенно захватила РАД за пуговицу на пиджаке. Теперь не выпустит, пока не добьется своего.
— Очень красивая женщина, — резюмировал ХБЧ, — теперь ясно, как ты станешь выглядеть после тридцати.
— Ей давно не тридцать, и даже не сорок, — глупо выступила я. Я не люблю таких сравнений.
— Тем более, — добродушно сказал мужчина и обнял слегка меня за плечи.
В кухне, как и во всем доме, слонялись малознакомые люди, жевали, выпивали, болтали и совали свои носы, куда ни попадя. На нас мало обращали внимание. Я попыталась было вернуться обратно и спасти любимого от произвола маменьки.
— Лизонька, не спеши. Ты мне не ответила, — Хэм опустил откровенно близко лицо в мои волосы. Замолчал.
— О чем? — я отстранилась, как могла.
— Ты сказала ему «да»?
Он повернул меня к себе за плечи. Смотрел в лицо зелено и безнадежно. Сделалось невыносимо жаль. И страшно хотелось соврать. Я не смогла.
На целую минуту повисла пауза. Я спрятала глаза.
— Та-а-ак! — заключил Добровольский, — значит, главного он так и не сделал.
— Он сделал, — упрямо заявила я, — сделал!
— Видит бог, я этого не хотел!
Алекс отошел от меня на безопасное расстояние, рылся в айфоне.
— Пойдем к гостям, — я сменила выразительный тон на мирный, — пойдем, Саша…
— Честное слово, я не хотел быть последней свиньей и показывать тебе. Да и хрен со мной: пусть я предатель! Но ты должна знать, что не только я в нашей семье развратная скотина и сплю с проститутками! Вот!
Я поглядела мужчине в бородатое лицо: там застыло совершенно детское выражение. Отчаянно-испуганное. Хэм протягивал мне смартфон. Я вдруг догадалась, что увижу.
Но глупое сердце сжалось в ноль в дикой надежде. А вдруг я ошибаюсь? В ушах тикал пульс. Я вдруг там еще хуже, чем я знаю? Хуже? Что? Я, обмирая, посмотрела в экран.
Роберт, ухмыляясь, широким языком скатывал белый чулок с полного бедра. Уже знакомой мне красавицы славянской блондинки. Ее краснокожая сестра по полу в ярко белом корсете плотно общалась с телом хозяина квартиры. Тело не возражало и заполняло собой все точки входа пышной брюнетки. Динамик нес зрителям слюнявое чавканье. Безвкусный напольный светильник в виде стеклянного херувима честно рисовал картинку. Я выдохнула. Как говорится в старом кино: у рояля те же.
— Выключи, — попросила я.
— Нет ты смотри, смотри, — Добровольский, как маленький, тыкал мне в нос айфон.
— Выключи, я тебя прошу, — я взмолилась и попыталась вытянуть из мужской руки проклятый аппарат.
— Что там такое?
Разумеется. А как же иначе? Роберт Александрович возник в дверном проеме собственной персоной. Его младший брат оглянулся, я неловко поддала ему под локоть. Ноющее и хлюпающее изображение вырвалось на волю, сделало дугу и приземлилось прямехонько в руку прибывшего.
Когда до Добровольского дошло в чем дело, он сошел с лица. Сказать, что побледнел — ничего не сказать. Он прислонился спиной к двери, затворяя. В ухоженной руке шла половая жизнь. Я зажмурилась. По душе липко размазывалось что-то предательское и знакомое. Недавнее. Нет!
— Дай мне, — сказала я спокойно.
РА послушно протянул стонущий гаджет.
Я выключила надоевшую игрушку.
— Как тебе? — Хэм ухмылялся светлым ртом. Глаза настороженные. Зеленая горечь в них пропала, как не была.
— Ничего интересного, — я пожала плечами как могла равнодушно.
— Почему?
— Ты мог не утруждаться, Саша. Я все это знаю.
— Как? — оба брата сказали одновременно.
Я повернулась к Роберту. Взяла его ледяные пальцы в свои ладони.
— Я видела своими глазами в тот вечер, когда ты позвал меня замуж в первый раз, — я заглянула в синие глаза. Отогревала руки.
— Клянусь, этого больше нет в моей жизни, — твердо поклялся РА.
— Я верю, — я улыбнулась.
— Клянусь, это было давно, Елизавета!
— Я верю, мой любимый. Верю.
— Только ты. Единственная.
— Я верю. Я люблю тебя.
Добровольский прижал мои пальцы к губам. Потом оглянулся на брата:
— Ты готов?
— Да я всегда готов!
Я вспомнила мгновенно: Дамбо и Витька. Странный день в моей жизни, когда добрый великан заехал моему бывшему мужу в челюсть справа. Драка! Господи, только этого еще не хватало! Я посмотрела на братьев. Кулаки сжаты, ничего вокруг для них не существует. Достучаться до их сознания? Как? Только моя фигура в пространстве кухни, окаменевшая строго между ними, оставалась препятствием. Воздух, наполненный запахами красок, еды, старого дерева и человеческих толп становился все неподъемней.
— Саша, Роберт, перестаньте.
Я, сама того не желая, сняла пусковое устройство с курка. Добровольские почти одновременно и крайне аккуратно взяли меня за плечи и убрали в сторону. Ничто больше не мешало им выяснять позиции. И отвечать на вопросы детства.
— Я готов, — повторил братскую формулу младший из братьев.
Старший кивнул и поддернул рукава.
Я прикрыла рот ладошкой в отчаянии.
Но тут отворилась дверь.
— Так-так-так! — застрекотала Женя, оглядывая быстрым глазом нашу троицу с ног до головы, — я вас в зале жду, а вы тут вот чем занимаетесь.
Она еще раз просканировала нас вишневыми глазами. Чуяла абсолютно общий напряг, понять только не могла в чем дело. Поймала взгляд Хэма и не отпустила. Крикнула звонко:
— Колька! Иди сюда быстрее! — и затараторила со скоростью невозможной, — почему вы тут торчите, Добровольские, а? Сейчас событие всей жизни начнется! Колька скажет мне “да”! быстро взялись за руки и пошли за мной!
Хэм натянуто улыбался ей в лицо. Роберт просто не замечал ни слова. Протянул руку и отодвинул девушку прочь от себя к входной двери. Там стояла я, зажав ладонями лицо. Мы переглянулись.
И подруга моя заорала, что было мочи:
— Коля!
Добрый великан материализовался на пороге буквально за секунду.
— Девочки, подождите нас снаружи, пожалуйста, — сказал спокойно Ильин.
Нас с Женькой словно ветром сдуло.
— Надеюсь, они не поубивают друг друга, — пробормотала девушка с нервным смешком.
— Не хотелось бы, — вторила я ей, — у нас ведь торжества по плану…
Мы захихикали, как третьеклассницы. Только как-то придушенно.
— Давай уйдем к гостям, — предложила хозяйка вернисажа. И тут же, — нет, моя дорогая. Лучше здесь подождем.
За шумом разговоров расслышать, что происходит за массивной дверью кухни, не удавалось, хоть плачь. Братская беседа затягивалась. Следовало возвращаться к уважаемой публике.
— Что-то братишки никак не наговорятся. Сколько можно тереть? Вспоминают, кто последний закопал лопатку в песочнице? — высказала нашу общую мысль Женька. Тряхнула решительно кудрями: — пойдем займемся настоящим делом, Лизок!
И вовремя. Толпа ценителей искусства акварельных размывов, трэш польки и биомеханических девиаций заметно поредела. Как и наш знаменитый фуршет. Эвелина с умным видом слушала разглагольствования здоровяка в тельняшке, стоя возле знакомого ню в розовых тонах. Екатерина Васильевна пребывала тут же и кивала согласно. Папа и маленький Сашка играли в нарды, устроившись за давно опустевшим столом для вина. Я незаметно пробралась к своим любимым.
— Слава богу, Лиза, ты здесь, — ЕВ направилась ко мне быстрым шагом.
Я здесь. Я кивнула согласно. Одетая с миланским шиком дама искала что-то в большом ридикюле из блестящей молочно-белой кожи. Нашла.
— Вот, возьми и спрячь до поры до времени.
Простой лист в шуршащем файле. Таблица с кодами. И строка в финале: Роберт Александрович Добровольский является отцом Александра Робертовича Добровольского с вероятностью 99, 98 процента.
— Боба не желал делать тест на отцовство и мне запрещал, — взрослая женщина говорила тихо и старалась загородить меня и документ от возможных зрителей, — но ты права, дорогая моя. В таком деле нужна ясность. Поэтому… ну не свети ты листком на всю Ивановскую, я тебя прошу! Спрячь.
— Но почему я? — я зачем-то прижала бумагу к себе обеими ладонями.
— А кто? Кому я должна отдать документ? Ты ведь теперь главная женщина в жизни этих двоих Добровольских, — возмутилась строгая дама.
Тут ее взгляд упал на мои руки. Они покраснели от горячей воды и перепачкались цветной тушью, но в остальном были чисты абсолютно.
— Как! Он ничего не сделал? Для чего же все мы тут собрались? Где Роберт? Саша? Николай? — она сделала полный оборот на каблуках.
— У нас здесь вернисаж, Катериночка Васильевна! — Женька примчалась. Смеялась звонко. — Выставка картин!
— Да какой такой вернисаж, золотце мое! У нас сегодня две помолвки по плану, — продолжала громко возмущаться КВ. Вдруг подмигнула мне быстрым глазом, — ничего не знаю. Кто здесь, как и куда, а лично мы с Эвелиной и Петром Ильичом с подарками пришли, чтобы поздравить счастливых невест и женихов. Где ваши мужчины, девочки?
— О! Сначала планировались торжества. Потом аресты. Потом решили совместить, — Женечка, веселясь и цитируя небрежно классика, ткнула острым пальцем в сторону запертой кухонной двери.
— Все трое? — уточнила Добровольская. Подошла аккуратно к глухому проему и прислушалась.
— Нифига не слышно, — подоспела с комментом будущая невеста Ильина.
— Если Николай там, то значит все в порядке, — постановила мать своих сыновей. Повернулась всем корпусом к Женьке: — Я хотела бы приобрести этот картон, Евгения.
Она показала ухоженной рукой на мое изображение.
— Зачем? — лукаво прищурилась хозяйка сегодняшних живописных красот.
— Подарю новобрачным. Чудесное выйдет украшение для спальни. Или кабинета Роберта. Я еще не решила, — ЕВ сделала вид, что задумалась. Глаз с молчащей двери не сводила.
— Увы, Катериночка Васильевна! Ваш младшенький положил глаз на “Бедную Лизу” еще в процессе написания, и Колька ему обещал…
— Когда он все успевает, этот рыжий? Ума не приложу, — вздохнула серьезная женщина. Заметила меня, все так же прижимающую заветный файл к груди. Всплеснула руками: — Лиза! Что же ты стоишь? Иди и прибери бумагу в надежное место.
Так сложилось, что я знала, где Дамбо хранит ключ от оружейного ящика. Давно, почти в самом начале моей жизни в этом чудесном доме он, сдвинув потайную дощечку в ящике буфета, сказал:
— Это мой единственный секрет, Лизонька. Никому не рассказывай, ладно? Особенно Женечке.
Я увидела двойной штырь с короткой бородкой, тускло отсвечивающий в углублении, и обещала. Ничего надежнее этого железного ящика у меня не имелось.
С трудом отомкнув тугой замок, я оглядела содержимое сейфа. Два охотничьих ружья в чехлах и на специальных подставках, я ничего в этом не смыслю. Тощая пачка долларов “на черный день”. Прадедов наган, свидетель всех войн прошлого века, в потертой кобуре. И моя бывшая Принцесса от Де Бирс. Хэм тогда не принес футляр, считал, что не пригодится. И добряк Дамбо привязал куском джутового шпагата старинный ключ к стальному ободу бриллиантового признания в любви. Чтобы не затерялось. Никто уже не помнил, какую дверь открывал этот ключ, и была ли она когда-нибудь в географии Города, но его линии чурригереско завораживали на раз-два любого так сильно, что выбросить это чудо рука художника не поднялась. В итоге вышло тонко и грустно: кольцо без невесты, ключ без замка. Я вздохнула. Потом свернула трубкой свой редкий документ, засунула его поглубже и захлопнула дверь хранилища.
В салоне шумели люди, хлопали в ладоши и звенели пластиком стаканов. Похоже, что братские выяснения закончились наконец. Я двинула было быстрым шагом из темной кладовой на свет. Услышала:
— А мне что делать, Борода? — хрипло и грустно. Алекс.
— Ну что тут сделаешь, Хэм? — вздохнул шумно большой Дамбо, — мектуб-судьба. Наступи себе на яйца, брат, и живи дальше.
Я вжалась в тень от угла, страшно боялась, что меня заметят. Но братья уже исчезли в ярком свете салона.
Через минуту в узком боковом окне я увидела, как шагает прочь от дома младший Добровольский. Воротник куртки поднят. Голова ушла в плечи. Руки бессильно висят вдоль тела. Отвергнутый. Одинокий.
Глупое сердце толкнуло в горло комок бессмысленной безотчетной жалости. Я, в который раз за сегодняшний день, прижала пальцы к губам, стараясь не разрыдаться. Безнадежная невозможность ничего изменить, исправить выжигала кислотой мои бедные веки.
Тут Хэм словно почуял взгляд в спину. Он не оглянулся, нет. Мужчина выпрямился, сунул руки в карманы, поддел носком ковбойского сапога камушек, запустил его в соседское окошко и попал со звоном. Потом пошел быстро. Легко. Я не могла слышать, но, по-моему, он насвистывал.
Всплеск аплодисментов в общем зале заставил меня прибавить шагу. В дверях я угодила в руки любимого.
— Где ты ходишь, Елизавета? Я тебя везде ищу, люди собрались, ждут, — говорил Добровольский, глядя мне в лицо против света, — мы и так слишком долго…
Я ясно слышала в его голосе неуверенность. И даже как бы испуг. Смущение точно просвечивало в глуховатом тембре лучшего из мужчин. Я крепко взяла его за руку и повела на свет.
В центре салона стоял Дамбо с абсолютно счастливым лицом. Смущенная Женька висела на его правом локте и прижималась щекой к плечу великана. Раскрасневшаяся Эва добыла припрятанный ящик шампанского, но открывать бутылки не спешила. Мы столкнулись взглядами. Она подмигнула мне заговорщицки, прям, как Екатерина Васильевна полчаса назад.
Я вывела РА в один ряд с Ильиным. Огляделась. Чужих почти не осталось. Но и друзей набегало не меньше трех десятков, не считая родни. Дима Кук, сдвинув шляпу на затылок, наигрывал темы от Дассена на баяне. Все с интересом уставились на нас с любимым моим.
— Да! — объявила я громко.
Пауза. Короткая и неопасная.
— Уррра! — крикнул Сашка и подбежал к нам, — моя Лизетта сказала “да”! Папа, ты слышал?
— Я слышал, — подтвердил Добровольский и улыбался, — я слышал.
Женька и Дамбо застучали в ладоши. Папа и невесть откуда взявшаяся Меланья Аркадьевна со своим добродушным Джеймсом Бондом поддержали их горячо. Остальные присутствующие зашумели и захлопали искренне и слегка нетрезво.
КВ шепталась с Эвелиной. Публика требовала продолжения банкета. Но Эва жестко не позволяла татуированным ребятам прикоснуться к заветным бутылкам. Пялилась на РА сердитыми глазами.
— Она хочет, чтобы я встал на колени, — констатировал сокрушенно Роберт, касаясь губами моего виска.
— Не надо, не хочешь, не надо, — я счастливо принимала его поцелуи и слова.
Соскучилась за весь этот длинный день, нет сил. Хочу домой.
Где он, этот дом? Здесь в мансарде Дамбо, на моем зачетном матрасе? Или в стерильной квартире Добровольского на, бог знает, каком этаже? Или это дача моего папы со старой скрипучей софой? Мне все равно. Лишь бы быть с этим человеком вместе.
— Ну от чего же, — проговорил мой парень и аккуратно высвободился. Отошел на шаг. — Друзья, я прошу тишины.
Все послушно затихли. Добровольский продолжил:
— Сегодня самая лучшая из женщин, что я знаю на этой планете, согласилась стать моей женой. Она сказала мне «да».
Нетрезвые гости счастливо застучали в ладоши. РА погасил их порыв властным жестом руки.
— Но традиция диктует сделать все по правилам. Эва! На какое колено следует вставать? — все присутствующие услышали знакомые холодновато-надменные ноты в голосе мужчины.
— Та бог с вами, Роберт Александрович! — завопила дико смущенная кухарка. Не ожидала от него такого финта, — какие коленки! Через год бы еще вспомнили! колечко уже цепляйте на пальчик Лизавете, да и дело с концом! Я шампанское вскрываю!!! За здоровье невест и женихов!
И застреляло пробками и потекло по усам. Мы обнимались и целовались на глазах у всех.
— Представляешь, любимая. Я кольцо забыл в кармане халата, — смущенно бормотал Добровольский в общем гвалте, — хорош бы я был на коленях.
— Я люблю тебя, — ответила я поцелуем в угол губ, — все уже закончилось, успокойся, мой хороший.
— Да, — выдохнул он мне в ответном касании, — все только начинается. И я рад, Елизавета.