Глава 12. Натали

«Когда умирает надежда, даже сделка с дьяволом начинает казаться чудом.»

Всю дорогу до больницы я молчала и не потому что мне нечего было сказать. Наоборот, внутри меня было столько крика, столько ярости, что, открой я рот… но я держалась. Я сидела все еще вцепившись пальцами в край своей рубашки так сильно, что костяшки побелели. Смотрела в окно, но почти не видела дороги. За стеклом плыли серые улицы, светофоры, люди, машины, грязный снег у обочин, а у меня перед глазами стояло только одно — Рита.

Моя маленькая девочка.

Моя сестра.

Мой единственный родной человек.

Всё остальное перестало существовать. Я слышала, как ровно урчит двигатель дорогой машины, как едва уловимо шуршат колёса по мокрому асфальту, как где-то впереди водитель включает поворотник, но всё это звучало приглушённо, как будто я находилась под водой. Словно мир отдалился от меня на несколько метров и продолжал жить отдельно, не имея никакого права делать это в тот момент, когда Рита лежит между жизнью и смертью.

Я украдкой перевела взгляд вправо. Орлов сидел рядом, откинувшись на спинку сиденья, и смотрел перед собой с тем самым выражением лица, которое пугало меня сильнее любого крика.

Спокойствие. Холодное, почти мёртвое спокойствие. Меня напрягало то, каким без чувственным он казался. Когда человек кричит — ты хотя бы понимаешь, чего от него ждать, когда злится, у него есть эмоция, за которую можно зацепиться. Но когда рядом сидит мужчина с лицом человека, который способен решить судьбу другого одним телефонным звонком… и при этом у него даже не дрогнет уголок губ — вот это по-настоящему страшно.

Я сглотнула, ощущая сухость во рту. Может быть, мне стоило чувствовать благодарность. Может быть, мне стоило хоть что-то говорить. Но я не могла, потому что рядом со мной сидел не просто богатый мужчина, решивший поиграть в благотворительность. Рядом со мной сидел человек, с которым у меня был договор. Грязный, тяжёлый и унизительный договор, от одной мысли о котором внутри всё сжималось в тугой болезненный узел.

Лечение Риты.

Деньги.

Лучшие врачи.

Шанс.

А взамен — я. Фиктивный брак.

Я снова сжала рубашку, чувствуя, как ногти впиваются в кожу ладони. Фиктивный. Какое удобное, почти безобидное. Как будто речь шла не о моей жизни, не о моей свободе, не о том, что я добровольно шагала в клетку, пусть и позолоченную. Фиктивный брак, в моем случае это сделка с дьяволом в дорогом пальто.

Я украдкой посмотрела на профиль Орлова — жёсткий, будто выточенный из камня. Высокий лоб, резкие скулы, плотно сжатые губы, взгляд, в котором не читалось ровным счётом ничего. От такого лица не ждёшь тепла. От такого лица ждёшь приговора, указаний, требований… именно поэтому я все еще здесь и даже если бы Орлов мне сказали, что ради Риты нужно встать на колени посреди площади — я бы встала. Если бы сказал продать себя по частям — я бы продала. Если бы сказал умереть — я бы, наверное, даже не испугалась, потому что пока она дышит, пока в её маленьком теле ещё теплится хоть что-то… я не имею права сдаваться.

— Мы приехали, — негромко произнёс Орлов.

Я вздрогнула так резко, будто он выдернул меня из кошмара. Машина уже стояла у центрального входа в клинику.

Той самой. С её стерильными стеклянными дверями, ровными дорожками, дорогой отделкой и тем лживым ощущением порядка, которое почему-то всегда вызывало у меня тошноту. Больницы вообще пахнут одинаково. Неважно, сколько в них вложено денег. Хоть государственная развалюха, хоть элитный частный центр — везде один и тот же запах.

Антисептик.

Страх.

И смерть, притаившаяся за углом.

Я не сразу вышла из машины. Несколько секунд сидела, не двигаясь, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мне было страшно.

До дрожи. До холодного пота вдоль позвоночника. До того состояния, когда кажется, что ещё чуть-чуть — и тебя вывернет прямо здесь, на идеально чистый коврик дорогого автомобиля. Я боялась услышать то, что уже слышала. Я боялась увидеть Риту. Я боялась, что не выдержу. Но еще больше я боялась, что привыкну к этому аду. Однажды научусь спокойно входить в её палату, смотреть на трубки, аппараты, цифры на мониторах… и это станет моей новой нормой.

Нет. Нет, Господи. Только не это.

Дверца со стороны Константина открылась первой. Он вышел, а через несколько секунд водитель распахнул дверь и с моей стороны. Холодный воздух ударил в лицо, заставляя сделать резкий вдох.

Я вышла, машинально поправив рукава пальто, и сразу же обняла себя руками, пытаясь собрать себя по кусочкам.

— Идём, — произнёс Орлов.

Я молча кивнула и пошла рядом с ним.

В холле клиники всё было так же. Светло и чисто, и дорого. Слишком идеально, чтобы здесь умирали дети. Это казалось мне чудовищной насмешкой. Люди в белых халатах двигались быстро и собранно, администраторы за стойкой улыбались дежурными улыбками, где-то пищал аппарат, по полу мягко катились колёса медицинской тележки. Мир продолжал функционировать так, будто моя жизнь не рушилась у него на глазах.

У стойки нас уже ждали. Я заметила это сразу. Молоденькая администраторша выпрямилась так резко, как-будто в позвоночник ей вставили железный штырь. Её натянутая улыбка стала ещё шире, когда она увидела Орлова.

Конечно, ведь такие, как он, не просто заходят в помещение. Такие, как он, меняют в нём температуру.

— Константин Викторович, добрый день, — залебезила она, опуская глаза. — Главный врач уже ждёт вас.

Меня она почти не заметила, но это было даже к лучшему. Я не хотела, чтобы на меня смотрели. Не хотела быть той самой, что снова пришла умолять, просить, цепляться, торговаться за жизнь сестры, как за вещь на рынке.

Мы поднялись на нужный этаж в полном молчании. Лифт ехал мучительно долго, хотя этажей было всего несколько. Я смотрела на своё отражение в зеркальной стенке кабины и едва узнавала себя. Лицо бледное, осунувшееся. Под глазами тени. Взгляд больной, загнанный.

Рыжие волосы казались единственным ярким пятном в моих темных буднях. Я выглядела как человек, которого жизнь долго и с наслаждением била ногами и это было почти правдой.

Двери лифта разъехались. Меня снова накрыло знакомым, липким ужасом.

Реанимация.

Я ненавидела это слово. Ненавидела этот коридор, белые стены, приглушённый свет, запах лекарств, закрытые двери.

Главный врач встретил нас почти у входа. Высокий, седой, с усталым лицом и профессионально сочувственным взглядом. Я уже знала этот взгляд.

— Константин Викторович, — мужчина протянул ему руку. — Рад видеть. Пройдёмте, пожалуйста.

Потом его взгляд скользнул ко мне и в нём мгновенно появилось то самое выражение, от которого у меня внутри всё закипело.

Жалость. Сдержанная, выверенная, вежливая жалость. Он смотрел так, словно меня уже похоронили вместе с сестрой, просто забыли сообщить об этом официально.

— Натали, — мягко произнёс он. — Я понимаю, что для вас это очень тяжело…

— Не надо, — резко перебила я, чувствуя, как голос начинает дрожать от злости. — Пожалуйста, только не начинайте снова вот это всё.

Врач на секунду замолчал. Орлов стоял рядом, не вмешиваясь.

— Давайте пройдём в кабинет, — после паузы сказал доктор.

Я не хотела в кабинет. Я хотела к Рите…

Кабинет был просторным, тёплым и неприятно комфортным для того, что здесь обсуждали. Я села на край кресла, не снимая пальто, на тот случай, если не выдержку и сорвусь в любой момент, чтобы уйти.

Врач расположился напротив. Константин остался стоять и это начинало нервировать ещё сильнее. Он даже не присел.

— Я скажу прямо, — начал доктор, переплетая пальцы. — Состояние вашей сестры остаётся крайне тяжёлым. За последние дни положительной динамики мы не наблюдаем.

— Но она жива, — сразу же выдохнула я.

Он кивнул, как кивают детям, которые упрямо верят, что разбитую игрушку можно вернуть к жизни.

— Формально — да, — произнёс он. — Но вы должны понимать, что в её случае мы говорим не о выздоровлении, а о поддержании жизнедеятельности организма с помощью аппаратуры и медикаментозной терапии.

У меня в ушах зашумело. Я вцепилась пальцами в подлокотник кресла.

— Не смейте говорить о ней так, словно её уже нет, — прошипела я, чувствуя, как всё тело начинает трясти. — Она не «организм». Она моя сестра.

— Натали, пожалуйста, постарайтесь услышать меня…

— Нет! — мой голос сорвался так резко, что даже мне самой стало больно. — Это вы послушайте меня! Каждый раз одно и то же! Каждый раз вы сидите напротив меня с этими вашими лицами и говорите, что надежды почти нет, что шансы маленькие, что нужно быть готовой… к чему?! К тому, чтобы я сама согласилась её убить?!

— Речь не идёт об убийстве, — жёстче, чем прежде, ответил врач. — Речь идёт о медицинской этике и реальной клинической картине.

— Плевать я хотела на вашу картину! — я уже почти кричала, не замечая, как по щекам текут горячие слёзы. — Пока она дышит — вы будете бороться! Понятно вам?! Будете! Потому что это ребёнок! Потому что это моя сестра! Потому что я не позволю вам списать её, как неудачный случай в вашей статистике!

В кабинете повисла тяжёлая, звенящая тишина. Я дышала рвано, с трудом, как-будто меня только что вытащили из-под воды. Руки дрожали так сильно, что я сжала их в кулаки, пряча эту слабость. Я знала, как выгляжу сейчас.

Истеричка.

Неадекватная.

Сумасшедшая сестра, которая не хочет принять очевидное.

Пусть. Мне было плевать, потому что если любовь к Рите делает меня ненормальной — значит, я с радостью останусь такой.

— Я понимаю ваши чувства, но… — доктор устало потер переносицу.

— Нет, — раздался спокойный, низкий голос Константина. — Не понимаете.

Я резко повернула голову. Орлов всё так же стоял, глядя на врача с тем выражением ледяного безразличия, от которого по коже шёл мороз. Он почему-то именно сейчас вмешался. Не как сопереживающий близкий человек. Он была сила. Он власть.

— Константин Викторович, — врач выпрямился.

— Я внимательно вас слушаю, — ровно произнёс Орлов. — И пока слышу только одно: вы хотите минимизировать расходы клиники на пациента с тяжёлым прогнозом.

— Это не так, — заметно напрягся доктор.

— Тогда объясните мне иначе, — голос Орлова оставался тихим, но в нём было столько стального давления, что даже мне стало не по себе. — Девочка жива?

— Да.

— Сердце работает?

— Да, но…

— Аппаратура поддерживает жизненные функции?

— Да.

— Значит, лечение продолжается.

— Константин Викторович, вопрос не только в деньгах… — Врач поджал губы.

— Ошибаетесь, — перебил Орлов, не повышая голоса. — Вопрос почти всегда в деньгах. Просто не все любят называть вещи своими именами.

Я смотрела на него и чувствовала, как по спине медленно ползёт холод. Он говорил спокойно и это было не спокойствие обычного человека. Это было спокойствие мужчины, который привык, что после его слов мир перестраивается так, как удобно ему.

— С этого дня, — продолжил Константин, переводя взгляд с врача на бумаги на столе, — все расходы по лечению, реанимационным мероприятиям, препаратам, консультациям специалистов и возможной транспортировке, если она понадобится, беру на себя я.

У меня внутри что-то оборвалось. Нет, я знала, что он собирался помочь. Знала, на что иду. Какие условия нашего договора, но одно дело — понимать это головой, а совсем другое — услышать вслух. Услышать и понять, как чужой мужчина покупает для твоей сестры шанс на жизнь так же просто, как кто-то оплачивает счёт в ресторане. Но я даже не могла оплатить счет в ресторане…

Мне стало дурно. Я медленно перевела взгляд на врача. Тот уже выглядел совсем иначе. Без усталости и сожаления. Больше он не говорил своей философии про «клиническую картину». Теперь на смену пришла собранность, деловитость и почти осязаемая готовность работать дальше.

Конечно… я едва не рассмеялась. Горько и почти беззвучно. Надо же, а надежда, оказывается, всё-таки существовала. Просто она стоила слишком дорого…

— Я распоряжусь, чтобы подготовили новый план терапии, — быстро произнёс врач. — Мы также можем привлечь дополнительных специалистов, в том числе из столицы, если потребуется…

Я смотрела на него и чувствовала только отвращение. Не к нему одному. Ко всему.

К этой системе. К жизни. И к себе в первую очередь. Если бы у меня были деньги, никто бы не смел даже заикнуться об отключении. Если бы я родилась не в той семье, не в той квартире, не в том аду — моя сестра не лежала бы сейчас на грани смерти.

— И ещё, — голос Орлова прозвучал особенно холодно. — Я не хочу больше слышать в адрес Натали разговоров об отключении аппаратуры без крайней, юридически и клинически подтверждённой необходимости. Если такие разговоры будут продолжаться в том же тоне, я очень быстро найду тех, кто объяснит мне, почему это происходит.

Врач заметно заметно побледнев произнес:

— Разумеется. Мы сделаем всё возможное.

Всё возможное… как же я ненавидела эту фразу. Но сейчас впервые за долгое время она хотя бы не звучала как издевательство.

Когда мы вышли из кабинета, ноги у меня были ватными. Меня трясло. Не только от нервов, но и от осознания как все легко прошло.

Я шла по коридору, почти не чувствуя пола под ногами, и вдруг поняла, что больше не могу сдерживаться. Остановившись у окна, я резко отвернулась, закрыв лицо руками.

Меня накрыло. Слёзы хлынули сами собой — горячие, злые, унизительные. Я ненавидела плакать при людях. Ненавидела показывать слабость. Но сейчас меня будто разорвало изнутри.

— Натали.

Голос Орлова прозвучал близко. Я не сразу опустила руки. Сначала заставила себя вдохнуть. Потом ещё раз и только потом медленно повернулась. Константин стоял напротив. Высокий. Собранный. Чужой. С тем же непроницаемым лицом и почему-то в этот момент мне стало страшнее, чем в кабинете врача. Орлов — человек, которому я теперь была должна так много, что это уже невозможно было измерить ничем.

— Спасибо, — выдавила я хрипло.

Он коротко кивнул, как-будто это было незначительно и речь шла о чём-то бытовом.

— Не благодари меня раньше времени, — спокойно сказал он. — Твоя сестра всё ещё в тяжёлом состоянии.

Я знала. Господи, я и без него это знала.

— Я помню, — тихо ответила я. — Просто… спасибо.

Он смотрел на меня несколько секунд, и под этим взглядом мне стало неуютно до ломоты в костях. Он видел гораздо больше, чем должен был. Словно мог заглянуть под кожу, под гордость, под злость, под весь тот ржавый панцирь, который я так долго наращивала на себе, чтобы не сдохнуть.

— Ты должна понимать, на что соглашаешься, — произнёс Орлов наконец.

У меня пересохло во рту. Вот оно... Я медленно опустила руки.

— Я понимаю, — солгала я.

Нет, не понимаю. Не до конца.

Потому что никто в здравом уме не может до конца понять, что значит добровольно отдать свою жизнь в чужие руки.

— Нет, — спокойно сказал он, будто прочитав мои мысли. — Пока нет.

От его голоса по спине снова прошёл холодок.

— Этот брак будет существовать только на бумаге, — продолжил он. — Но ты войдёшь в мою семью, в мой круг. Это не игра. Не романтическая сказка. И не попытка кого-то спасти красивым жестом. Это соглашение. Жёсткое, понятное и с определёнными правилами.

Каждое его слово ложилось на меня тяжёлым, ледяным грузом и не потому что я этого не знала. А потому что слышать правду вслух иногда страшнее, чем догадываться о ней.

— Я не жду от тебя чувств благодарности, — продолжил он всё тем же ровным тоном. — Но жду, что ты будете держать слово.

Я смотрела на него, чувствуя, как в груди что-то медленно сжимается. Мне вдруг стало до тошноты ясно, насколько я маленькая рядом с этим человеком. Уязвимая и беззащитная. И мне уже некуда отступать.

— А если… — голос сорвался, и я сглотнула. — А если этого будет мало?

— Чего именно? — Орлов заметно нахмурился.

Я с трудом заставила себя договорить.

— Моей платы.

Слова прозвучали тихо, почти позорно. Но я больше не могла держать это в себе.

— Если… если вы поймёте, что фиктивного брака вам недостаточно? — я чувствовала, как с каждым словом мне становится всё хуже. — Если однажды вы захотите… больше? Я должна знать сейчас.

После этих слов мне захотелось провалиться сквозь землю. Щёки горели. Горло сдавило. Но я не отвела взгляд, потому что это был единственный вопрос, который имел для меня значение. Я уже шла в клетку, но мне нужно было знать, насколько короткой будет цепь. Орлов смотрел на меня долго. Так, что я почти перестала дышать. А потом произнёс спокойно, жёстко и без малейшей двусмысленности:

— Мне не нужно твое тело, Натали.

Почему-то именно после этих слов мне не стало легче. Наоборот… стало ещё холоднее. Потому что если мужчине вроде него не нужно даже это… значит, дело действительно было не во мне.

Я опустила глаза, чувствуя, как внутри что-то ломается с сухим, тихим хрустом. Наверное, это была ещё одна часть моей свободы или гордости. Прежней меня…

— Я согласна, — сказала и собственный голос показался мне чужим. — Ради Риты я сделаю всё, что нужно.

Орлов коротко кивнул. Словно именно этого и ждал и никакого другого ответа просто не существовало. Другого ответа у меня действительно не было. Никакого. Абсолютно...

— Хорошо, — произнёс он. — Тогда сначала ты можешь увидеть сестру. Потом мы уедем.

Уедем… Как будто после этой фразы моя прежняя жизнь окончательно захлопнулась за спиной тяжёлой дверью.

Я не ответила, только кивнула. У меня не осталось сил на слова.

Когда я вошла в палату Риты, мир снова перестал существовать. Она была такой маленькой на этой огромной больничной кровати, что у меня внутри всё перевернулось.

Бледная. Тонкая. С трубками, проводами, датчиками. С закрытыми глазами. С лицом ребёнка, который должен был сейчас спорить со мной из-за мультиков, капризничать, просить мороженое, жаловаться на школу, смеяться, обижаться, жить… А не лежать здесь. Не так. Не в тишине, прерываемой только писком аппаратуры.

Я подошла к ней на ватных ногах и осторожно взяла её за руку. Тёплая. Господи… теплая. Я закрыла глаза, сжав её пальчики в своих ладонях.

— Привет, малыш, — прошептала я, и голос сразу дрогнул. — Это я.

Слёзы снова подступили к горлу, но на этот раз я не позволила им пролиться. Не здесь и не рядом с ней.

— Ты только не вздумай меня бросать, слышишь? — прошептала я, наклоняясь ближе. — Даже не думай. Я тебе не разрешаю.

Губы задрожали. Я прижалась лбом к её руке, зажмурившись до боли.

— Я всё сделаю, Рит. Всё. Я обещаю. Только ты… ты тоже держись, ладно? Пожалуйста. Хоть чуть-чуть ещё. Ради меня. Назло всем этим уродам, которые уже решили за тебя.

Я почувствовала, как по щеке всё-таки скатилась слеза и быстро смахнула её.

— Ты у меня сильная девочка, — выдохнула я, поглаживая её ладонь. — Самая сильная. Ты справишься. А я… я рядом. Я всегда рядом.

Я осторожно поцеловала Риту в лоб и медленно выпрямилась. Сердце разрывалось на части. Но впервые за долгое время в этой боли появилась крошечная, почти невидимая нить. Не надежды даже. Нет. Скорее отсрочки.

Шанса… еще одного дня и одной попытки. Ещё одного утра, в котором моя сестра всё ещё будет дышать. А значит — я уже не имела права бояться того, что ждёт меня дальше. Ведь самое страшное уже произошло. Я согласилась продать себя.