Глава 14. Виктор

«Я сразу понял: от таких, как она, лучше держаться подальше. И сразу же подошёл ближе.»

Я ненавидел отели. Не сами по себе — в этом не было никакой драмы. Хорошие матрасы, идеальные простыни, бесшумные лифты, вежливые люди на ресепшене, и окна, за которыми любой город мира выглядел одинаково чужим.

Я ненавидел то, что они значили. Временность. Подвешенность. Жизнь на чемоданах, даже если чемоданы уже давно распакованы.

Ощущение, что ты нигде не дома, а просто временно занимаешь квадратные метры, пока не решишь, кто ты теперь вообще такой и что собираешься делать дальше. С некоторых пор это чувство стало для меня почти постоянным.

Я проснулся рано и не потому что выспался, просто привычка. Организм давно уже перестал спрашивать меня, чего я хочу. Он работал по своим, каким-то внутренним и изношенным настройкам. Проснуться раньше будильника, полежать несколько минут, уставившись в потолок, прокрутить в голове всё, что не хочется прокручивать, и только потом встать.

Я лежал, заложив руку за голову, и смотрел в светлый потолок гостиничного номера, слушая, как за панорамным окном медленно просыпается город.

Гул машин, сигналы. Где-то в коридоре мягко хлопнула дверь. Сработал лифт. Жизнь шла — как обычно. Только меня в ней будто снова не было.

На тумбочке завибрировал телефон. Я даже не потянулся к нему сразу. И без того знал, кто это, ещё до того, как экран загорелся.

«Отец»

Я посмотрел на имя несколько секунд, потом перевернул телефон экраном вниз и снова уставился в потолок. Нет. Не сегодня утром.

Вообще не сегодня, если честно. Я не хотел его видеть, не потому что боялся разговора и не потому что не знал, что он скажет. И даже не из-за того что всё ещё злился.

Хотя, да, злился я тоже.

Просто рядом с ним всегда возникало это ощущение, будто ты не человек, а фигура на шахматной доске, которую уже передвинули, а тебе забыли сообщить. Отец никогда не спрашивал по-настоящему. Он сообщал. Решал и определял. Даже когда делал это мягко, по-своему «правильно», за этим всегда стояло одно и то же — он уже всё продумал. И хуже всего было то, что чаще всего он действительно всё продумывал. Хладнокровно и далеко вперёд.

Я провёл ладонью по лицу и всё-таки сел на кровати. Голова была тяжёлой, будто я спал не восемь часов, а несколько минут. Впрочем, морально так и было. С того самого вечера, когда я вернулся в город и услышал от отца новость о его скорой женитьбе, во мне словно что-то всё время стояло в напряжении.

Потому что это было абсурдно. Нелепо. Ненужно.

Константин Орлов не женится «вдруг». Кто она вообще такая? Кто, блять, мог согласится на этот фарс?

Я поднялся, прошёл к окну и, отодвинув штору, посмотрел вниз. Город был серым. Машины тянулись по улицам, люди спешили по своим делам, кто-то разговаривал по телефону, кто-то просто шёл, опустив голову в воротник пальто, как будто ничего особенно страшного в жизни не происходило. Иногда я искренне завидовал людям, у которых в голове не было постоянного фона из старых конфликтов, невысказанных претензий, чувства вины, усталости и чужих ожиданий. Хотя, возможно, таких людей вообще не существовало. Я безрадостно усмехнулся и пошёл в душ.

Горячая вода немного привела в чувство, но не спасла от мыслей. Пока я одевался, пока застёгивал часы и пил слишком крепкий кофе из гостиничной капсульной машины, в голове всё равно крутилась одна и та же раздражающая мысль.

Что за женщина вообще согласилась выйти за него?

Серьёзно. Что должно быть у человека в голове, чтобы добровольно подписаться на жизнь рядом с Константином Орловым? Нет, отец не был чудовищем в прямом смысле слова. Он не кричал, не истерил, не унижал людей публично, не устраивал дешёвых драм.

Он был хуже — холодным, собранным, умным, неумолимым. Из тех мужчин, которые не ломают тебя руками — они просто однажды выстраивают вокруг тебя такую систему, в которой ты либо принимаешь правила, либо исчезаешь за пределами поля. Жить рядом с таким человеком — значит всё время помнить, что ты рядом с центром тяжести, который рано или поздно подомнёт под себя всё.

Я знал это лучше многих, потому что вырос рядом с ним и потому что, если уж быть честным до конца, во мне самом было слишком много от него. Наверное, именно это бесило особенно сильно. Но во мне было еще кое что хуже, чем в отце — эмоциональность и не умение закрыть рот в нужное время. Тут я бы выписал благодарность матери — этим я пошел в нее.

Я не хотел ехать к отцу в дом. Не хотел смотреть на его спокойное лицо и слушать, как он будет ровным голосом объяснять мне, почему это «правильное решение».

Не хотел видеть комнату матери. Не хотел снова чувствовать, как прошлое лезет из стен, мебели, лестницы и даже из воздуха.

И уж точно не хотел столкнуться там с будущей мачехой, кем бы она ни была. Поэтому я уже третьи сутки сидел в отеле. Формально — потому что «так удобнее». На деле — потому что пока не был готов переступить этот порог снова и не сорваться.

С Ярой я договорился встретиться ближе к полудню. Из нас двоих она всегда умела делать вид, что у неё всё нормально. Уж слишком хорошо она научилась это делать и настораживало сильнее всего.

Я знал, какой ценой ей далась смерть матери. Знал, что даже спустя годы в ней осталось что-то хрупкое и болезненно надломленное — просто она научилась прятать это лучше, чем многие взрослые люди прячут целые катастрофы.

Яра никогда не станет, той прежней юной девчонкой, которая беззаботно смеялась и готова была обнять весь мир.

Доброты в ней и сейчас не отнять, если её не тормозить, она соберет себе в квартире всех бродячих собак района и глазам не успеешь моргнуть. Но теперь она живет, как по инструкции, от приема одной таблетки до приема другой. От одной лекции с психиатром до другой. Возможно для других сестра осталась какой и была, но не для меня.

Я вижу какой она стала… пластиковой куклой, которая не живет, а выживает. Поэтому новость о свадьбе отца я не хотел сообщать ей вот так, в лоб. Без подготовки и смягчения. Но я и сам понятия не имел, как это всё правильно сказать.

До встречи с ней оставалось время. Сидеть в номере дальше было невозможно. Я взял пальто, телефон и вышел на улицу.

Город встретил меня сырым воздухом и тем самым мартовским холодом, который уже не зимний, но всё ещё неприятный, цепкий, въедливый. Я шёл без особой цели, двигался вперёд, засунув руки в карманы, глядя на людей, витрины, мокрый асфальт, деревья без листьев и стараясь не думать, но получалось плохо, потому что как только ты перестаёшь занимать голову делами, туда тут же лезет всё, что ты неделями, месяцами, а иногда и годами аккуратно складывал в дальние ящики.

Диана.

Развод.

Отец.

Дом.

Мать.

Яра.

И эта идиотская свадьба.

Я свернул на знакомую улицу и зашёл в небольшую кофейню на углу, даже не задумываясь. Я не жил в этом городе уже долгие годы, но кажется наизусть помнил все его уголки.

Внутри было тепло, людно и почти уютно. Запах свежемолотого кофе, выпечки и сладкого сиропа вернул меня в реальность.

Люди сидели за столиками, кто-то работал за ноутбуком, кто-то спорил, кто-то смеялся, бариста что-то выкрикивал с другого конца стойки. Нормальная жизнь.

Та, в которую иногда очень хочется встроиться хотя бы на полчаса. Я уже собирался заказать кофе навынос и уйти… но увидел её.

Сначала — просто рыжую макушку. Потом профиль и напряжённую линию плеч и только через секунду в голове щёлкнуло.

Гарфилд.

Я даже сам не понял, почему сразу вспомнил это прозвище. Наверное, потому что в прошлый раз она действительно выглядела именно так — раздражённой, колючей, рыжей и готовой укусить любого, кто подойдёт слишком близко. Тогда, в парке, она умудрилась влезть мне в голову на ровном месте и не потому что понравилась в привычном, банальном смысле слова.

Скорее наоборот, потому что была слишком резкой, не отшлифованной и настоящей на фоне женщин, с которыми я обычно сталкивался. И ещё потому, что она совершенно очевидно не собиралась мне нравиться, а это почему-то цепляло.

Сейчас она стояла в очереди к стойке, запахнув светлое пальто, с распущенными длинными волосами, и выглядела так, будто спала часа два и за это время успела кого-то мысленно убить.

Лицо бледное. Глаза уставшие и что-то в ней было не так. Не как тогда. Жёсткость осталась, но как будто она держалась на последнем слое своей же собственной злости.

Я сам не понял, зачем подошёл. Наверное, потому что уже узнал её и мне было любопытно.

— Ну надо же, — протянул я, остановившись чуть сбоку. — Гарфилд .

Она обернулась так, будто я только что оскорбил её лично, родню и всех будущих потомков сразу.

Я почти усмехнулся. Да, именно такой я её и запомнил.

Рыжей стервой с выражением лица суки…

— Ты сейчас серьёзно? — сухо спросила она.

— Абсолютно.

Я видел, как она пытается вспомнить, кто я вообще такой и это, если честно, задело меня. Хотя не должно было. Странно ощущать, что человек, который умудрился зацепить тебя на ровном месте, сам о тебе почти не помнит. Но потом, я заметил, как в её глазах всё-таки мелькнуло узнавание.

— Гарфилд? — переспросила она тем самым ледяным тоном, который, наверное, должен был меня поставить на место.

Нет. Не поставил. Увы, девочка…

— Ну а как ещё? — пожал я плечом. — Рыжая, злая и смотришь так, будто сейчас кого-нибудь убьёшь.

Она посмотрела на меня так, будто всерьёз рассматривала эту возможность.

— А ты, я смотрю, любитель нарываться.

Я усмехнулся. Да, характер у неё действительно был… дрянной. Нет, она была той еще сукой. И, блять, именно это и цепляло, потому что за её колкостью не было привычного женского кокетства. Ни грамма. Она не пыталась понравиться, не играла, не строила из себя недоступную. Она просто реально не хотела со мной разговаривать и в этом было что-то.

Что-то, что не давало мне покоя…

— Я тебя запомнил, — сказал я. — А ты, похоже, нет.

— Поздравляю. Хочешь медаль?

— Мне просто стало интересно, ты со всеми такая милая или это только мне так везёт?

— Только избранным.

Да, девочка, ты начинаешь нравится мне все больше…

— Польщён, — я почти рассмеялся.

Очередь двинулась, она сделала шаг вперёд, но я уже понял, что просто так не уйду. Не потому что хотел познакомиться и не потому что флиртовал, хотя, если быть честным, в этом разговоре уже было что-то очень похожее на странную, искрящуюся драку двух людей, которым лучше бы вообще не сталкиваться. Скорее потому, что меня насторожило её лицо. Она была не просто раздражена, с ней что-то явно происходило. И я не мог не заметить этого, как бы ни пытался сделать вид, что мне всё равно.

— Ты всегда разговариваешь так, будто тебе все что-то должны? — спросил я.

Она медленно повернула голову.

— А ты всегда начинаешь разговор с прозвища, как пятнадцатилетний дебил?

Я едва заметно вскинул брови. На такое мне давно никто не отвечал. И, к моему собственному удивлению, меня это не разозлило. Наоборот, мне стало даже интереснее.

— Всё-таки характер у тебя сучий.

— А у тебя, видимо, инстинкт самосохранения отсутствует.

Я сделал глоток кофе и ещё раз внимательно посмотрел на неё. Да. С ней точно было что-то не так. Глаза красные, хоть и замаскированы. Лицо слишком бледное. И это напряжение в плечах… еще немного и вот-вот она либо пошлёт меня к чёрту, либо просто развалится прямо посреди кофейни.

— У тебя что-то случилось, Гарфилд? — спросил я уже без усмешки.

Да, Виктор, кажется, ты попал в точку.

Она замерла буквально на секунду, но этого хватило, чтобы я заметил, а потом тут же закрылась обратно, как захлопнувшаяся металлическая дверь.

— Слушай сюда, — тихо произнесла она. — Во-первых, не называй меня Гарфилдом. Во-вторых, не делай вид, что тебя реально волнует, что у меня случилось. И в-третьих — отвали от меня.

Я смотрел на неё и понимал сразу две вещи. Первая — да, ей, блядь, действительно плохо. Вторая — если сейчас надавить ещё хоть чуть-чуть, она либо сорвётся, либо просто уйдёт и почему-то вместо привычного раздражения я почувствовал что-то другое.

— Ладно, — спокойно сказал я. — Как скажешь.

Она явно не ожидала, что я так быстро отступлю и на долю секунды в её лице мелькнуло что-то похожее на растерянность. Почти незаметно, но я увидел.

Она отвернулась к стойке и пока ей готовили кофе, я невольно скользнул взглядом ниже — на её руку и тогда заметил. Тонкая папка. Лаконичный белый пакет с логотипом дорогого свадебного салона и меня будто что-то царапнуло изнутри.

Вот, черт, почему… вот откуда это ощущение? Она ехала на примерку? На свадьбу? Она выходит замуж? И, судя по её лицу, радости в этом было примерно как в походе к стоматологу без анестезии.

Когда она уже взяла свой кофе и пошла к выходу, я не успел даже толком подумать, прежде чем окликнул её:

— Эй, Гарфилд.

Она резко обернулась, явно готовая меня ударить этой папкой.

— Да что с тобой не так?!

Я посмотрел ей прямо в глаза и сказал первое, что пришло в голову.

— Не выходи замуж, если не хочешь.

На секунду просто застыла, а потом тихо спросила:

— Что?

— У тебя лицо невесты, которую ведут на казнь.

Она смотрела на меня так, будто я влез туда, куда не имел никакого права лезть. Впрочем, так оно и было.

— Ты бредишь, — холодно сказала она.

— Возможно.

— Да, иди ты к чёрту!

— Уже был.

— Сходи ещё раз!

Я всё-таки усмехнулся. Она вспыхивала мгновенно — как спичка.

Да, девочка, ты была сама огонь, не зря ты была рыжей…

— До встречи, Гарфилд, — сказал я.

— Не мечтай.

И она ушла, с той самой гордой, злой осанкой человека, который скорее умрёт, чем позволит кому-то увидеть, насколько ему плохо на самом деле.

Я ещё несколько секунд смотрел на закрывшуюся за ней дверь. Потом перевёл взгляд на окно, потом на свой уже остывающий кофе и поймал себя на неприятной, совершенно ненужной мысли…

Кто ты такая вообще? И почему мне вдруг настолько не всё равно, что у тебя случилось? Меня стало это раздражать, потому что я не любил необъяснимый интерес и не любил внезапное притяжение. Мне не нравилось, когда кто-то чужой без спроса занимает в голове больше места, чем должен. А эта рыжая заноза, похоже, собиралась сделать именно это.

Замечательно. Просто, мать его, отлично.

***

«Самые страшные люди — не те, кто кричит от боли, а те, кто научился улыбаться с ней за одним столом.»

С Ярой мы встретились ближе к обеду в небольшом тихом кафе недалеко от набережной. Она уже сидела за столиком у окна, когда я вошёл.

Темное пальто, светлые собранные волосы, которые она перекрасила сразу же после смерти матери. Со стороны она выглядела спокойно. Красиво. Собранно. Но я знал её слишком хорошо, чтобы купиться на это… Когда человек переживает всё внутри годами, он либо ломается открыто, либо становится слишком аккуратным.

Яра пошла по второму пути. Она перекроила себя кажется с ног до головы… губы, грудь, нос, походы к косметологу по расписанию. И я всегда задавался одним и тем же вопросом, зачем, блядь, зачем?

Яра с рождения была рыжей веселушкой с не закрывающимся ртом от болтовни и россыпью медным веснушек на щеках. Её нос был идеальным, но кажется только по моему мнению. Грудь? Не мне оценивать грудь родной сестры. Но как мужчина хочу сказать, последнее о чем я буду думать это то какая грудь у моей женщины. Но Яра как будто в один момент сошла с ума… и кажется в тот момент, это была не просто метафора для красивого слова.

— Привет, — сказал я, подходя ближе.

Яра подняла глаза и улыбнулась.

— Привет.

Я наклонился, поцеловал её в макушку и сел напротив, на секунду она задержала ладонь на моей руке. Почти незаметно, но я почувствовал. Яра ненавидела лишних прикосновений, но так было не всегда. Еще несколько лет назад – она бы снесла меня с ног, бежав мне на встречу и прыгая на шею.

— Как ты? — спросил я.

— А как я должна быть? — спокойно отозвалась она. Я невольно горько усмехнулся.

Да. Это была моя сестра. Теперь она была другой…

Я все еще не привык к новой реальности, и не понятно смогу ли…

—Всё ещё умничаешь.

— Только с теми, кто заслужил.

Мы заказали кофе и что-то поесть, хотя аппетита не было ни у неё, ни у меня. Несколько минут говорили ни о чём — о городе, о погоде, о какой-то ерунде, которая была нужна только затем, чтобы не начинать сразу с главного. Но чем дольше я тянул, тем сильнее ощущал, как внутри нарастает тяжесть. Яра это тоже чувствовала. Она всегда была слишком чувствительной к чужому состоянию, а иногда даже слишком.

— Ну же, говори, — тихо сказала она, когда официант отошёл, — Что случилось?

Я посмотрел на неё несколько секунд. На её тонкое лицо. На пухлые губы и этот взгляд, в котором уже начинала появляться настороженность. И понял, что юлить бессмысленно.

— Отец хочет жениться, — сказал я прямо.

Её пальцы на чашке дрогнули. Я сразу пожалел, что не нашёл способ сказать мягче. Яра опустила взгляд, а потом медленно вдохнула и снова посмотрела на меня.

— Что ты сказал?

— Он собирается жениться, — повторил я, уже спокойнее. — Скоро.

Яра молчала и вот это молчание мне не понравилось сразу, Потому что с ней всегда было опасно не то, что она говорит. А то, что она не говорит. Когда человек умеет так хорошо держать лицо, его настоящие срывы обычно начинаются в одиночестве. За закрытой дверью и без свидетелей и я боялся, что это могло произойти снова.

— Это… серьёзно? — наконец спросила она.

— Да. Но…

Яраслава не дала мне договорить, она медленно подняла руку вверх, давая понять, что она не хочет меня слышать. Я видел, как в её глазах что-то едва заметно потемнело. Как-будто тень пробежала изнутри. За одной-единственной фразой мгновенно проснулись старые воспоминания, старые боли и страхи, которые она годами держала под замком.

Мама. Дом. После. Тишина. Пустота. То, как всё изменилось.

То, что уже никогда не станет прежним.

— Послушай, — сразу сказал я, накрывая её руку своей. — Это фикция.

Она медленно подняла на меня взгляд.

— Что?

— Это не… — я поморщился, подбирая слова. — Не история любви, если тебя именно это сейчас пугает, там явно не романтическая комедия. Все только ради выборов и политической обстановки.

— Очень обнадёживающе, — тихо сказала Яра.

— Я серьёзно, Ясь.

— Не называй меня так!

Слова сестры были резкими. Она по морщилась, а потом её лицо стало совсем без эмоциональной маской. Яра сидела ровно, спокойно, а внутри у нее уже начинался шторм, который потом выльется во что-то, о чём никто не узнает. Не сразу. Не вслух...

— Ты её видел? — спросила она, подняв на меня взгляд.

— Нет.

— Совсем? — с недоверием она прищурила глаза.

— Нет, — сказал еще тверже.

Яра отвела взгляд к окну. На несколько секунд. И в этом простом движении было столько старой, не до конца прожитой боли, что у меня неприятно сжалось внутри. Я помнил, как она переживала смерть матери. Сначала это было тихо… без истерик и слез, что очень странно для девочки её возраста. Все тогда говорили, что Яра сильная, что она держится, что умница. Меня от этого до сих пор тошнило, потому что иногда «держится» означает совсем не силу. Иногда это значит, что человек просто уже начал ломаться так глубоко, что это не видно снаружи. И моя Яра сломалась…

— Эй, — тихо позвал я.

Она моргнула и посмотрела на меня. Сразу собралась обратно, пытаясь скрыть свои истинные чувства.

— Я в порядке, — сказала она раньше, чем я успел спросить.

Я чуть сжал её пальцы.

— Врёшь.

На этот раз она всё-таки слабо улыбнулась. Настоящей, очень короткой улыбкой.

— Немного.

— Я рядом, ладно?

— Знаю, — Она кивнула.

И я очень хотел верить, что этого будет достаточно. Хотя прекрасно понимал, иногда никакого «я рядом» не хватает, когда человек воюет с тем, о чём никому не говорит.

Телефон на столе завибрировал. Я даже не посмотрел сразу, ведь я и и так знал.

Отец. Снова. Я перевёл взгляд на экран и сжал челюсть.

— Возьми, — тихо сказала сестра.

— Не хочу.

— Всё равно возьми! Он будет переживать. Каким бы он не был, он наш отец, Виктор. И как бы ты не принимал его натуру, ты все равно любишь его, где то в глубине своей души…

Яра знала меня так же хорошо, как и я её… и умела ковырнуть туда, куда лучше не лезть. Любил ли я отца? Любил, конечно. Но чаще хотелось исчезнуть из этого мира и больше никогда не быть причастным к фамилии Орлов.

В конце-концов я выдохнул, провёл большим пальцем по экрану и поднёс телефон к уху.

— Да.

— Нам нужно поговорить, — прозвучал в трубке спокойный голос отца.

Как всегда. Это не было звонком сыну, который уже несколько дней намеренно держался от него на расстоянии, это выглядело так просто, как-будто он переносил деловую встречу, с одним из своих деловых партнеров.

— Ты уже это говорил.

— И повторю ещё раз. Когда ты сможешь приехать?

Я откинулся на спинку стула, глядя в окно. Набережная. Люди. Серое небо. Мир, которому, по большому счёту, было плевать на то, что у семьи Орловых снова намечается очередной внутренний пожар.

— У мен есть для тебя пять минут, — холодно сказал я. — Не больше.

На другом конце повисла короткая пауза.

— Хорошо, — ответил он наконец. — Мне хватит и двух будет достаточно.

Я едва заметно усмехнулся. Конечно. Ему всегда всего хватало, потому что, в отличие от остальных, отец умел укладывать судьбы людей в короткие, идеально выверенные разговоры.

— Но не жди от меня хорошего настроения.

— Последние годы оно у тебя напрочь отсутствует, сынок. Ты меня не удивишь ничем новым.

Я сбросил вызов, не попрощавшись.