Глава 30. Виктор
«Некоторых женщин хочется забыть. Но её хотелось либо ненавидеть, либо никогда не отпускать. И я пока не решил какой из вариантов мне подходит…»
Я вышел из дома отца спустя сорок минут после завтрака, так и не сумев заставить себя даже сделать глоток кофе. Горечь стояла где-то в горле, вязкая, неприятная, смешавшаяся с недосыпом, раздражением и мыслями, от которых с самого утра ломило виски.
Отец уже ждал у входа — собранный, безупречно спокойный, в тёмном пальто, застёгнутом под самое горло. На его лице застыло привычное выражение холодной сосредоточенности, от которого у окружающих невольно выпрямлялись спины. Он стоял так уверенно, так невозмутимо, что создавалось ощущение: вокруг него не рушатся чужие жизни, не трещат по швам семьи и судьбы — нет, всё в этом мире по-прежнему можно решить деньгами, влиянием, связями, подписями и правильно подобранными людьми. Иногда мне казалось, что он действительно в это верит. Слишком долго он играл в Бога, чтобы теперь суметь стать обычным человеком.
Он даже не посмотрел на меня, когда я спустился по ступеням, стряхивая с плеч остатки утреннего холода. Только коротко бросил водителю:
— В офис.
И сел в машину. Я тихо усмехнулся себе под нос, чувствуя, как уголок рта дёрнулся в нервной, усталой насмешке. Ну конечно.
Ни тебе «доброе утро», ни тебе «как голова», ни тебе «спал ли ты с моей фиктивной женой в моём же доме».
Хотя последнее, полагаю, мы как раз и собирались обсудить.
Я сел рядом на заднее сиденье, захлопнув дверь чуть сильнее, чем следовало. Глухой удар прокатился по салону, но отец даже не моргнул. Внутри пахло дорогой кожей, табаком и чем-то ещё — чем-то тяжёлым, выверенным до мелочей, по-орловски правильным. Даже воздух здесь подчинялся его правилам.
За окном тянулся серый, сонный город. Мокрый асфальт блестел под зимним небом, прохожие спешили по тротуарам, пряча лица в воротники пальто. А внутри машины было невыносимо тепло и непривычно тихо. И я уже знал — долго эта тишина не продлится.
Отец снял перчатки, аккуратно положил их рядом с собой и только после этого, не поворачивая головы, заговорил:
— Я смотрел отчёты по северному участку.
— И? — я лениво повернул к нему голову, хотя внутри уже начинало неприятно тянуть напряжением.
— Подрядчик затягивает сроки.
— Я знаю.
— Почему до сих пор не заменили?
Я устало провёл пальцами по подбородку.
— Потому что ты сам три месяца назад сказал, что он «надёжный человек».
Я усмехнулся, и только тогда отец наконец перевёл на меня взгляд. Тяжёлый. Спокойный. Предупреждающий.
— Не дерзи.
— Я констатирую.
Он промолчал, чуть заметно кивнув, принимая это как допустимую форму утреннего раздражения.
— После обеда у меня встреча с инвесторами, — продолжил он ровным голосом. — Если всё пройдёт нормально, мы запускаем новый филиал в Лондоне.
Я медленно повернул голову.
— Все таки Лондон?
— Да.
— Ты серьёзно уверен, что хочешь туда выйти?
— Я не хочу, Виктор. Я выхожу.
Это было сказано тем самым тоном, знакомым мне с детства. Тем, после которого сразу становилось ясно: решение уже принято, вопрос закрыт, мир подстроится. Я задумчиво провёл большим пальцем по нижней губе, глядя в окно на серые улицы.
— Очень дорогой рынок.
— Поэтому туда и нужно идти.
— Конкурентов там хватает.
— Поэтому туда и нужно идти.
— Рисков тоже немало.
— Ты всё-таки мой сын, — отец чуть усмехнулся краем губ.
Я скривился, ощущая, как внутри неприятно кольнуло.
— Даже не знаю, считать это комплиментом или оскорблением.
— Считай это фактом.
Я тихо хмыкнул и отвернулся к окну. Мы всегда разговаривали именно так. Осторожно кружили вокруг друг друга, цепляясь словами, проверяя границы, давя туда, где болит. Два хищника, выросшие в одной крови, но не на одной правде. Отец был человеком системы, даже когда всю жизнь шёл против неё. Я — человеком сопротивления, даже если в итоге всё равно оказывался рядом с ним. Именно поэтому нам никогда не было легко рядом друг с другом. Мы были пугающе похожи там, где не хотелось этого признавать. И бесконечно чужими там, где, по всем законам мира, должны были быть семьёй.
Он помолчал, глядя перед собой, а потом неожиданно спросил уже другим тоном — более тихим, тяжёлым:
— Что с Дианой?
Я напрягся почти мгновенно.
— Ничего.
— Не «ничего», Виктор. Я спросил, что с Дианой.
Я медленно откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как внутри всё неприятно сжалось.
— Я подал на развод.
Отец чуть кивнул, и это спокойствие бесило почти сильнее любого допроса. Создавалось ощущение, что он и без меня всё давно знает. Скорее всего, так и было.
— Юристы работают?
— Да.
— Она подписала?
Я сжал челюсти.
— Нет.
Отец молчал непозволительно долго для человека, который якобы просто уточняет детали. Потом всё-таки спросил:
— Что случилось?
Я медленно повернул к нему голову.
— А что, у тебя внезапно проснулся отцовский интерес?
— Не начинай.
— Я не начинаю. Я просто не понимаю, с каких пор тебя интересуют причины, по которым рушатся чужие браки.
На этих словах он медленно перевёл на меня взгляд. И этого взгляда хватило, чтобы понять: ещё одно слово — и утро окончательно полетит к чёрту. Но отступать я никогда не умел.
— Я спрашиваю не потому, что мне любопытно, — холодно произнёс он. — А потому что ты мой сын.
— Очень трогательно.
— Виктор.
— Что?
— Не перегибай.
Я отвёл взгляд. Если честно, про Диану я не хотел говорить ни с кем. Мне не было больно. Нет. Боль там давно выгорела дотла, оставив после себя только серый пепел и мерзкое послевкусие. Меня больше не цепляло её предательство. Осталось другое — унизительное понимание того, что ты годами жил рядом с человеком, который смотрел тебе в глаза, спал в твоей постели, говорил правильные слова… и всё это время уже не был с тобой.
И дело было даже не только в измене. Измены случаются. Люди лгут. Уходят.
Оказываются гнилью под красивой упаковкой. Но тяжелее всего было другое.
То, что я, Виктор Орлов, человек, который с полувзгляда чувствовал ложь в переговорах, в криминальных раскладах, в людях, пытавшихся обмануть моего отца, не заметил, как самого меня годами делают рогатым идиотом. Вот это било по самолюбию сильнее всего. Поэтому я только сухо ответил:
— Всё закончилось.
Отец смотрел на меня ещё несколько секунд, внимательно, пристально, будто пытаясь увидеть за словами то, чего я сам не хотел произносить вслух. Потом коротко кивнул.
Но он смотрел на меня ещё несколько секунд, тяжело, внимательно, не отводя взгляда. Потом коротко кивнул, медленно выдохнув через нос. Он понял. Не детали.
Но главное — понял. И, к моему удивлению, не стал давить дальше, не полез в душу своими привычными холодными вопросами. Вместо этого он откинулся на сиденье, устало проведя пальцами по подлокотнику, и тихо сказал:
— Тогда сначала закончи одно, прежде чем начинать другое.
— Ты сейчас о чём?
— О Натали.
Внутри всё сразу неприятно напряглось, болезненно стянувшись где-то под рёбрами, оставляя после себя тяжёлое, глухо пульсирующее чувство. Я коротко усмехнулся, хотя смех вышел жёстким, сухим, больше похожим на раздражённый выдох.
— Серьёзно? Ты решил обсудить со мной свою жену по дороге в офис?
— Я решил обсудить с тобой девочку, из-за которой ты уже вторые сутки выглядишь так, точно тебя переехал собственный характер.
Я медленно провёл языком по внутренней стороне щеки, ощущая металлический привкус злости.
Твою мать…
Как же я иногда ненавидел то, насколько он всё замечает. Ненавидел этот его внимательный, выверенный взгляд, цепляющийся за вещи, которые я сам предпочёл бы не видеть.
— Тебе не кажется, что это слегка ненормальный разговор для отца и сына?
Отец чуть усмехнулся уголком губ, устало, почти без эмоций.
— У нас с тобой никогда не было нормальных разговоров, сынок.
И это, к сожалению, было правдой. Грязной, неудобной, въевшейся под кожу правдой.
Я отвернулся к окну, несколько секунд молча глядя на проезжающие мимо здания, на размытые серым утром улицы, на людей, спешащих по своим делам, а потом всё-таки тихо, почти сквозь зубы, выдавил:
— Мы переспали.
Отец сидел с таким видом, что со стороны можно было решить: я сообщил ему не новость, способную разнести к чёртовой матери любую другую семью, а просто сказал о пробках на кольцевой. Ни один мускул не дрогнул на его лице.
— Когда? — только и спросил он.
— За день до вашей свадьбы.
Отец чуть кивнул. И всё. Ни удивления. Ни ярости. Ни классического мужского: «Ты совсем охренел?» Только это его чёртово спокойствие, ледяное, всегда бесившее меня куда сильнее любого крика.
— Я не знал, кто она, — добавил я уже тише, проведя ладонью по затылку. — Вообще не знал.
— Я понимаю.
— Да? — я резко повернулся к нему, чувствуя, как внутри снова начинает закипать. — Понимаешь?
— Да.
— И тебя это так просто устраивает?
Он медленно выдохнул, прикрыв глаза на короткое мгновение.
— Нет, Виктор. Меня это не устраивает. Но и устраивать истерику из-за того, что уже произошло, я не собираюсь.
Я сжал кулак на колене так сильно, что побелели костяшки пальцев.
— А потом я сам не понял, что со мной происходит, — вырвалось у меня уже гораздо злее, чем я собирался сказать. Голос стал хриплым, напряжённым, сорвавшимся на раздражение. — Меня к ней тянет так, точно я, блядь, подросток с гормонами вместо мозгов. Меня бесит каждый её взгляд, каждый её ответ, каждая её выходка, но стоит ей исчезнуть из комнаты — и я уже думаю, где она и с кем. И знаешь, что самое паршивое? Я вообще не понимаю, какого чёрта это со мной делает именно она.
В машине стало тихо. Густо. Тяжело. Даже водитель впереди, кажется, начал дышать осторожнее, стараясь не привлекать к себе внимания.
Отец слушал молча, не перебивая и не комментируя. Только смотрел перед собой, слегка сжав пальцы на подлокотнике. Я резко отвернулся к окну, сжав челюсти до боли.
— Поздравляю, — хрипло усмехнулся я, прикрыв глаза. — Твоя фиктивная жена оказалась единственной женщиной за последние годы, которая умудрилась зацепить меня.
— Разберись сначала с женой.
Я коротко и зло рассмеялся, качнув головой.
— А потом что? Предлагаешь мне встать в очередь к твоей постели?
— Не перегибай.
— Это ты перегибаешь, отец!
Я резко повернулся к нему, чувствуя, как внутри уже всё звенит от напряжения.
— Даже если ваш брак фикция, это всё равно твоя жена! На бумаге. Для людей. Для семьи. Для прессы. Для города. Для твоих чёртовых выборов!
— Наш брак — фикция, — медленно произнёс он, выдержав тяжёлую паузу. — И ты это знаешь.
— И что потом скажут люди, тебя вообще не волнует?
На этих словах он вдруг усмехнулся. Не весело. Устало. С горечью, мелькнувшей в глазах всего на секунду.
— Меня ничего не волнует в этой жизни, кроме моей семьи и моих детей.
Я замолчал. В этих словах было мало игры и много правды. Тяжёлой. Неприятной. Я знал, что отец — не святой. Не хороший человек. Не тот мужчина, с которого стоит писать учебники по морали. Он ломал людей. Покупал чужие судьбы, не моргнув глазом. Давил. Запугивал. Убирал тех, кто мешал. Играл грязно. Жёстко. Почти всегда — безжалостно. Но одно в нём оставалось неизменным. Своих он действительно защищал. Всегда. До последнего.
Он мог быть чудовищем для всего мира — и при этом каким-то извращённым образом всё равно оставаться опорой для семьи.
— Если бы ты так переживал за семью, — тихо сказал я, глядя перед собой, — ты бы не втягивал нас всех в этот цирк.
— Ты сейчас о свадьбе или о выборах?
— Обо всём.
Он кивнул, спокойно, неторопливо, принимая удар без раздражения.
— Тогда давай честно, Виктор.
Он снял часы, машинально поправил манжет рубашки, а потом продолжил уже совершенно другим тоном — деловым, жёстким, от которого у меня всегда начинало ломить затылок.
— Через несколько месяцев выборы. Я иду туда не потому, что захотел на старости лет поиграть в святого человека на трибуне. Я иду туда, потому что власть — это защита. Для бизнеса. Для имени. Для семьи. Для вас.
— И для твоего эго, — бросил я, криво усмехнувшись.
— И для него тоже, — спокойно согласился он. — Я не мальчик, чтобы отрицать очевидное.
— Какая честность.
— Какая есть. И мне нужен ты рядом.
Я медленно повернул к нему голову. Вот.
Мы наконец добрались до настоящей сути разговора. Не до Натали. Не до Дианы.
Не до брака и семьи. А до того, ради чего он, по сути, всё это и затеял.
Наследник.
Продолжение фамилии.
Человек, который однажды должен будет занять его место.
— Опять началось.
— Это никогда не заканчивалось.
— Я занимаюсь строительным бизнесом, отец. И этого более чем достаточно.
— Недостаточно.
— Для кого?
— Для меня.
Я прикрыл глаза и медленно выдохнул, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомое раздражение. Всё всегда возвращалось к этому. К его миру.
К его правилам. К его грязи, которую он всю жизнь называл необходимостью.
— Я не хочу лезть в твои криминальные дела, — сказал я наконец жёстко, глядя ему прямо в глаза. — Никогда не хотел и не буду.
— У тебя нет выбора.
— Ошибаешься. У меня как раз есть выбор.
— Нет, Виктор.
— Блядь, да!
— Нет.
Отец чуть подался вперёд, и голос его стал тише, тяжелее, опаснее.
— Рано или поздно я покину этот мир.
— Не драматизируй, Константин Викторович.
— Я не драматизирую. Я говорю о реальности.
— У тебя есть Михаил, отец. Он примет твоё место.
На этих словах отец впервые за всю поездку действительно изменился в лице. Едва заметное напряжение прошло по челюсти. Взгляд стал тяжелее. Пауза затянулась на долю секунды дольше, чем нужно.
— Михаил не примет моё место, — спокойно сказал он.
— Почему?
— Потому что Михаил хочет выйти из этой игры, — отец отвёл напряжённый взгляд к окну, медленно проведя пальцами по рукаву пальто.
Эта новость прозвучала для меня неожиданно. Михаил был не просто человеком отца. Не просто «правой рукой» и старым другом семьи. Он был частью конструкции. Одним из тех немногих мужчин, на которых отец действительно опирался. И если даже он хотел уйти Значит, всё это дерьмо давно прогнило изнутри сильнее, чем мне казалось.
— Ну а я даже не хочу туда входить.
Отец снова посмотрел на меня. И в этот раз в его взгляде не было ни раздражения, ни усталости, ни привычной жёсткости. Только тяжёлая, почти человеческая обречённость.
— Ты мой сын, — тихо сказал он. — И ты должен.
Эти слова повисли в салоне машины тяжёлым грузом, давящим на грудную клетку. Воздух стал плотнее, горячее, труднее для дыхания. Я смотрел на него несколько секунд, а потом медленно, очень тихо, но предельно чётко ответил:
— А если я не хочу быть тобой?
— Я и не прошу тебя быть мной.
— Да неужели?
— Да.
— Тогда чего ты хочешь?
Он выдержал короткую паузу. И потом сказал то, чего я, наверное, меньше всего ожидал услышать от него:
— Чтобы ты оказался сильнее меня.
Да уж, отец. Ты нашёл прекрасное время для своей философии…
Твой сын давно уже взрослый мужчина, умеющий ломать людей, принимать решения и смотреть в глаза опасности, но почему-то до сих пор так и не понявший, чью жизнь он вообще пытается прожить.
Машина плавно свернула к офисному зданию — огромному, стеклянному, холодному, давно ставшему ещё одним символом фамилии Орлов. Водитель остановился у входа.
Отец первым взялся за ручку двери. Но прежде чем выйти, всё-таки обернулся ко мне и сказал уже совсем другим тоном — тихим, неожиданно серьёзным:
— И ещё кое-что, Виктор.
— Мне кажется, с тебя уже достаточно на сегодня, отец.
Он выдержал короткую паузу. А потом очень спокойно произнёс:
— Если ты действительно собираешься не останавливаться… не ломай её.
— С чего ты решил, что это я её сломаю? — спросил я хрипло, чувствуя неприятное давление в груди.
— Потому что, она уже не в силах выдержать ещё одного Орлова.
Его слова вбивались мне под кожу тупым ржавым гвоздём. Не ломай её. Он знал меня насквозь. Понимал то, чего я сам в себе понимать не хотел.
Я резко захлопнул дверь обратно — с такой силой, что тяжёлый звук глухо ударился о стены подземной парковки. Водитель впереди нервно дёрнулся, вцепившись пальцами в руль, а отец, уже успевший одной ногой ступить на асфальт, замер и медленно, не торопясь, обернулся ко мне.
— Сядь, — глухо бросил я, чувствуя, как внутри медленно закипает что-то опасное, тёмное, давно копившееся под рёбрами. — Сядь обратно, отец, — повторил я уже жёстче, с нажимом, ощущая, как напряжение в салоне становится почти осязаемым.
Он ничего не ответил. Лишь молча закрыл дверь снаружи и снова опустился на сиденье рядом со мной, поправив рукав пальто медленным движением. В салоне повисла густая тишина, давящая на виски. Я повернул к нему голову не сразу.
Сначала просто сидел, глядя перед собой, стискивая зубы так сильно, что начинала ныть челюсть. Слушал собственное дыхание, тяжёлое, рваное, ощущал, как по позвоночнику ползёт раздражение. А потом всё-таки спросил:
— Что она скрывает?
— О чём ты?
— Не надо со мной играть. Только, блядь, не ты. И не сейчас.
— Я давно ни во что не играю, сынок.
— Тогда объясни мне, какого чёрта ты смотришь на неё так, будто она не просто очередная девка, которую ты вытащил из проблем? Кто она такая, отец?
Он не ответил. И вот это его чёртово молчание — спокойное, холодное — моментально сорвало во мне последние остатки самообладания.
— Кто она, блядь, такая?! — рявкнул я, резко ударив ладонью по кожаному сиденью между нами. — Почему ты её защищаешь? Почему позволяешь ей то, за что любую другую ты бы уже раздавил? Почему, чёрт возьми, выбрал именно её?!
Отец медленно выдохнул, устало прикрыв глаза. Снял перчатки окончательно, аккуратно положил их рядом, нарочно выигрывая себе лишние секунды. И меня это взбесило ещё сильнее.
— Ну? — процедил я сквозь зубы. — Я жду.
Он наконец повернул ко мне голову. И заговорил очень спокойно, почти тихо:
— Если Натали захочет, она сама расскажет тебе свою правду.
Я замер на секунду, неверяще уставившись на него. А потом коротко, зло рассмеялся, качнув головой.
— Серьёзно?
— Да.
— Ты издеваешься надо мной?
— Нет.
— Тогда отвечай нормально!
— Я ответил, Виктор.
Я резко провёл ладонью по лицу, с трудом удерживаясь от желания ударить кулаком по стеклу.
— Нет, отец. Это не ответ. Это херня, за которой ты обычно прячешь то, что не хочешь говорить.
Он чуть прищурился, и в его взгляде мелькнуло знакомое предупреждение.
— Следи за языком.
— А ты перестань уходить от вопроса!
Я подался вперёд, упираясь локтем в колено и вцепляясь пальцами в собственный затылок, чувствуя, как напряжение разрастается внутри раскалённым комом.
— Ты привёл в дом девчонку, на которой женился ради своих выборов. Ты говоришь, что это фикция — временно, выгодно, красиво, удобно. Прекрасно. Допустим. Но почему именно она? Почему не любая другая, которую можно было бы купить, подписать, одеть в бриллианты и поставить рядом с собой перед камерами? Почему именно Натали? В какого спасителя ты, блядь, заигрался?
Отец выдержал паузу, продолжая смотреть прямо мне в глаза…
Я должен, блять, что то понять по твоему взгляду отец? Или какого черта ты смотришь на меня так… И в эту секунду меня ударило пониманием. Резким, мерзким внутренним щелчком.
Ощущением, когда ещё пытаешься не верить в догадку, но уже знаешь — она верная.
Я медленно выпрямился. Посмотрел на него уже иначе. И тихо, почти хрипло, сказал:
— Она похожа на неё…
Отец едва заметно напрягся в лице. У меня внутри всё мгновенно перевернулось, обрушившись вниз тяжёлой ледяной волной. На секунду даже дышать стало трудно. Я коротко усмехнулся — с болью, с яростью, с неверием.
— Да твою же мать… ну ты же не совсем с катушек слетел?
Я отвернулся к окну, сжав пальцы в кулак до побелевших костяшек. Перед глазами против воли всплыло лицо Натали. Её рыжие волосы, вспыхивающие медью на солнце. Её глаза. Её острый подбородок. Её привычка вскидывать голову так, будто весь мир может катиться к чёрту. И вместе с этим — другое лицо.
Лицо, которое я не позволял себе поднимать из памяти слишком часто. Потому что оно до сих пор било больно.
Лара. Моя мать...
Её медные волосы, отливавшие золотом под солнечными лучами. Её тихий смех. Её упрямая улыбка. Её взгляд — тёплый, наполненный светом, которого оказалось недостаточно, чтобы удержать её в этом мире.
Я медленно повернулся обратно к отцу.
— Не говори мне… — голос мой прозвучал хрипло, надломленно даже для меня самого. — Не говори мне, что ты решил помочь какой-то девке с улицы только потому, что она похожа на маму.
Отец смотрел на меня молча. И в этом молчании было всё. Мой гнев. Его вина.
Его прошлое. Наше общее чёртово семейное кладбище, на котором каждый из нас давно научился жить по-своему.
— Скажи, что я ошибаюсь, — процедил я.
— Виктор…
— Нет, отец, даже не начинай!
Я резко подался к нему, ощущая, как внутри уже трещат последние остатки самообладания.
— Ты вообще слышишь себя со стороны? Ты притащил в дом живого человека — не картинку, не память, не фантом, а живую, реальную девушку! И что? Потому что она напомнила тебе маму?!
— Не смей так говорить, — тихо, но очень жёстко произнёс он.
— А как мне, блядь, говорить?!
— Спокойно.
— Спокойно?! — я рассмеялся, уже почти не контролируя ни тон, ни злость. — Ты хочешь, чтобы я спокойно слушал, как мой отец, который всю жизнь был холоднее гранита, внезапно решил поиграть в спасителя, потому что увидел в ней призрак женщины…
На этих словах он резко повернул ко мне голову, и впервые за весь разговор в его взгляде действительно вспыхнуло что-то новое.
— Следи. За. Словами, — отчеканил он, понижая голос.
Но меня уже было не остановить. Многое вдруг встало на свои места. Его странная мягкость к Натали. Его защита. Его терпение. Взгляд, которым он иногда смотрел на неё, думая, что никто не замечает. Теперь я понимал, что именно в этом взгляде было не так. Там не было желания. Не было даже обычного мужского интереса. Там было нечто хуже. Память. Тоска. И та чёртова нежность, которую мужчина, потерявший женщину, способен носить в себе десятилетиями, давно разучившись говорить о любви вслух.
Я провёл ладонью по лицу, чувствуя, как внутри всё выворачивает наизнанку.
— Это больно, да? — усмехнулся я, глядя на него уже почти с ненавистью. — Когда прошлое вдруг приходит в новом теле?
Он ничего не ответил. Только смотрел на меня так, будто каждое моё слово било точно в старые, незажившие раны.
Но всё-таки ответил:
— Да, Виктор, — сказал он глухо. — Она похожа на мою Лару.
В машине стало настолько тихо, что я слышал собственное дыхание. Я смотрел на него, не моргая. Мне хотелось его понять. Хотя бы раз в жизни понять этого человека до конца.
— На твою мать, — добавил он спустя паузу уже совсем тихо, уставившись куда-то перед собой.
Я сжал зубы так сильно, что в висках запульсировало.
— Ты больной.
— Возможно.
— Нет, не возможно. Ты просто, мать твою, больной, если решил, что можешь заменить мёртвую женщину живой девчонкой!
— Я не заменяю Лару, — отрезал он.
— Тогда что ты делаешь?!
Он резко повернулся ко мне и на этот раз в его голосе наконец прозвучала эмоция. Не злость. Что-то хуже.
— Помогаю.
— Из жалости? — я зло рассмеялся, качнув головой.
— Из человечности.
— У тебя её нет!
— Есть. Просто ты привык не замечать.
— Да неужели?!
— Да!
Это «да» прозвучало неожиданно громко, тяжело ударив по салону. Даже водитель впереди снова напрягся, бросив короткий взгляд в зеркало. Отец сжал пальцы на подлокотнике, а потом уже тише, но с внутренним надрывом, которого я от него почти никогда не слышал, продолжил:
— Ты думаешь, я не понимаю, как это выглядит со стороны? Думаешь, мне самому это всё нравится? Думаешь, я не знаю, что этот брак — грязь? Что это сделка? Что это фарс? Думаешь, я слепой?
Я молчал. Он смотрел на меня прямо. И в его глазах сейчас не было ни политика, ни бизнесмена, ни криминального авторитета.
Только мужчина. Уставший. Выжженный изнутри. Одинокий до невозможности.
— Да, она напоминает мне Лару, — глухо сказал он. — Иногда до боли. До той самой чёртовой боли, от которой, как я думал, я уже давно сдох внутри. И да, когда я впервые увидел эту девочку, у меня на секунду остановилось сердце. Потому что мне показалось: прошлое просто встало передо мной живым.
Я замер. Не двигаясь. Не перебивая. Он редко говорил о матери. Почти никогда.
После её смерти в доме словно наложили немой запрет на любые разговоры о ней. Одно только её имя до сих пор могло разнести нас всех к чёртовой матери. И сейчас слышать это из его уст было тяжело.— Но я не помогаю Натали потому, что она похожа на Лару, — продолжил он, глядя куда-то мимо меня потемневшим взглядом. — Я помогаю ей потому, что потому что… она напуганная, загнанная, упрямая, несчастная девочка, которая уже давно тащит на себе больше, чем должна была тащить. Потому что у неё глаза человека, рано понявшего, насколько жесток этот мир.
Я сглотнул. Медленно. Тяжело. Потому что, к сожалению, я знал, о чём он говорит. Я видел эти глаза. Близко. Часто. Даже когда Натали улыбалась, язвила или вела себя как последняя сука, внутри её взгляда всё равно оставалось что-то надломленное.
Её хотелось разобрать по кускам. Понять.
А она не подпускала. Ни на шаг.
Я медленно выдохнул и всё-таки зло бросил:
— И ты решил, что лучший способ помочь ей — сделать её своей женой?
— Это был единственный способ быстро закрыть ей проблему.
— Какую проблему?
Он снова посмотрел на меня и я уже знал ответ ещё до того, как он заговорил.
— Не моё право рассказывать тебе это.
Я резко откинулся на спинку сиденья, зло выдохнув.
— Да ты издеваешься.
— Нет.
— Отец!
— Нет, Виктор!
На этот раз он тоже повысил голос. И это сработало. Я замолчал. Потому что он смотрел на меня так, что становилось ясно: ещё секунда — и этот разговор окончательно уйдёт туда, откуда уже не возвращаются.
— Это не моя история, — жёстко сказал он. — И не мне её тебе рассказывать. Если Натали когда-нибудь решит, что ты достоин знать её правду — она скажет сама.
— А если не скажет?
— Значит, ты не заслужил.
Я уставился на него. В упор. Долго. И впервые за этот разговор мне стало по-настоящему не по себе. Потому что я вдруг понял одну простую вещь. Отец не просто защищал Натали. Он доверял ей. И кажется даже больше, чем мне. Больше, чем кому-либо ещё в этой чёртовой ситуации.
Я медленно провёл языком по внутренней стороне щеки и тихо, почти хрипло спросил:
— Ты реально думаешь, что я могу сделать ей хуже?
— Я думаю, что ты сейчас сам не понимаешь, что с тобой происходит.
— А ты, конечно, понимаешь.
— Лучше, чем ты, сынок.
— С чего вдруг?
— Потому что я уже однажды так погиб.
Я замер, чувствуя, как внутри всё резко натягивается в тугой, болезненный узел.
Сердце ударило где-то не там, где должно было. С такой силой, что в груди на секунду стало тесно. И в этот момент я уже знал, о ком он говорит.
Мать. Лара…
Только она.
Всегда — только она.
Отец смотрел не на меня. Куда-то мимо, за пределы салона. Туда, где до сих пор жила мама. Туда, куда он сам мысленно возвращался снова и снова, не имея сил выбраться. В его взгляде промелькнуло что-то страшное — усталость человека, прожившего целую жизнь с одной-единственной потерей. И тихо, почти глухо, севшим голосом, добавил:
— И если ты хотя бы наполовину похож на меня в этом, то тебе стоит бояться не Натали, Виктор.
— А чего? — я нахмурился, медленно повернув голову в его сторону.
— Себя.
После этих слов отец открыл дверь и вышел из машины. На этот раз — окончательно. Дверь хлопнула негромко, но этот звук почему-то ударил по нервам сильнее любого крика. А я так и остался сидеть на месте, вцепившись пальцами в ручку двери. Внутри всё гудело. Кто-то невидимый словно встряхнул мою жизнь со всей силы, вывернув наружу то, о чём я предпочитал не думать, и оставил меня посреди этого хаоса без единого нормального ответа. Только с вопросами…
Кто такая Натали на самом деле?
Что она скрывает?
Почему, чёрт возьми, меня тянет к ней с такой силой, что временами становится трудно дышать?
Почему рядом с ней у меня начинает сносить крышу, а каждая попытка держать дистанцию заканчивается ещё большей одержимостью?
И почему слова отца — про мать, про эту проклятую похожесть между нами — вместо того чтобы оттолкнуть меня от Натали, сделали всё только хуже?
Я сжал челюсти так сильно, что в висках запульсировала боль, и наконец вышел из машины, резко захлопнув дверь.
Но одну вещь я понимал уже предельно ясно. Я не отступлю. Ни от неё. Ни от её правды. Ни от этой ненормальной тяги, становившейся с каждым днём всё сильнее. И если Натали что-то скрывает…
Рано или поздно я всё равно это узнаю.
Даже если ради этого придётся влезть туда, куда меня никто не звал.
***
Когда мы вошли в офис, мне уже хотелось кого-нибудь ударить. Чтобы кулаки наконец почувствовали что-то реальное. Чтобы из головы вышел этот вязкий, удушающий шум, с которым я выбрался из машины после разговора с отцом. Но, к сожалению, в мире Константина Орлова никто не имел права на срыв.
Здесь всё держалось на контроле. На лицах, не выдающих эмоций. На голосах без дрожи. На взглядах, за которыми прятались угрозы. На рукопожатиях, пропитанных сделками, долгами, шантажом и кровью, о которой никто никогда не говорил вслух.
Именно поэтому, едва за нами закрылись стеклянные двери центрального холла, отец снова превратился в того, кем его знал весь этот чёртов город.
Не в мужчину, несколько минут назад говорившего о моей матери с той редкой, болезненной честностью. Не в человека, всё ещё застрявшего где-то рядом с прошлым.
А в Орлова. Опасного. Неприкосновенного.
Секретарши за стойкой мгновенно выпрямились, натянув дежурные улыбки. Охрана коротко кивнула, сразу отводя глаза. Менеджеры, стоявшие у лифтов, моментально замолчали, оборвав разговоры на полуслове. Даже воздух рядом с отцом всегда становился тяжелее.
Я шёл рядом, сунув руки в карманы пальто, и привычно ловил на себе взгляды.
Уважение.
Настороженность.
Иногда — страх.
Иногда — откровенное любопытство.
Сын Орлова. Разведённый. Не до конца ручной. Не до конца встроенный в систему.
Пугающе похожий на отца лицом.
И отчаянно не похожий на него характером.
Отец шёл чуть впереди, не сбавляя шага. Его походка всегда оставалась ровной. Он двигался по зданию с уверенностью человека, привыкшего контролировать всё вокруг и рядом с ним любой невольно начинал чувствовать себя фигурой в давно просчитанной партии.
***
Мы поднялись на верхний этаж.
Туда, где находился его основной кабинет и огромный переговорный зал, в стенах которого обсуждались не только стройки, инвестиции и контракты, но и то дерьмо, о котором никогда не писали в официальной повестке.
Лифт остановился мягко. Двери разъехались в стороны, выпуская нас в просторный холл, пропитанный запахом дорогого дерева, кофе и холодной деловой атмосферы.
Я стянул с себя пальто, раздражённо бросив его на диван в приёмной, и машинально ослабил галстук, чувствуя, как тот уже начинал душить.
Отец даже не обернулся. На ходу пролистывая что-то в телефоне, он сухо бросил секретарю:
— Через десять минут начинаем.
— Да, Константин Викторович.
— И кофе в переговорную.
— Конечно.
Отец уже почти вошёл в кабинет, когда внезапно остановился. Не глядя на меня, коротко произнёс:
— Возьми себя в руки.
Я криво усмехнулся, чувствуя, как внутри неприятно дёрнулось раздражение.
— Я вроде пока никого не убил.
— Пока, — отец всё-таки повернул голову и посмотрел на меня тем самым тяжёлым взглядом, от которого невозможно было спрятаться.
— Не позорь меня на встрече, — спокойно добавил он, поправляя манжет рубашки.
Я тихо хмыкнул, проведя ладонью по затылку.
— Не переживай. Постараюсь не устроить драку с твоими инвесторами.
— Я не про инвесторов.
Я медленно поднял на него взгляд. Повисла короткая тишина. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга, прекрасно понимая, о чём именно сейчас шла речь.
О Натали. Разумеется, о ней.
Я медленно сжал челюсти так, что под кожей дёрнулись желваки.
— Я тебя услышал.
Отец коротко кивнул и скрылся в кабинете, оставляя после себя ощущение давления, въевшегося в стены этого чёртового офиса. А я остался стоять в приёмной ещё на несколько секунд, упираясь ладонями в край стола секретаря и медленно выдыхая через нос.
Соберись, Орлов. Просто, мать твою, соберись. Это работа…
Это не её волосы, рассыпавшиеся по подушке. Не её губы, от которых до сих пор сводило внутренности. Не её взгляд — злой, упрямый, дрожащий от эмоций, которые она пыталась спрятать из последних сил.
И уж точно не её голос, после которого у меня в голове второй день творился полный хаос.
Я резко выпрямился, ощущая, как внутри снова поднимается раздражение — на неё, на себя, на всю эту ситуацию.
Да пошло оно всё.
***
Когда спустя несколько минут я вошёл в переговорную, зал уже был почти заполнен.
Большой овальный стол из тёмного дерева занимал центр комнаты. Панорамные окна тянулись вдоль всей стены, открывая вид на серое небо и город, утонувший в сыром холоде. На столе лежали папки с документами, планшеты, телефоны, стояли чашки с кофе, бутылки минеральной воды.
В воздухе смешались запахи дорогих сигарет, мужского парфюма, крепкого кофе и денег. Много денег.
За столом уже сидели люди, с которыми отец работал не первый год. Часть — официально. Часть — нет.
Среди них были те, кого город привык называть уважаемыми бизнесменами, хотя половина этих «уважаемых» в девяностые выжила исключительно потому, что вовремя примкнула к нужным людям. И некоторые из них до сих пор держались рядом именно по этой причине.
Партнёры.
Инвесторы.
Старые знакомые.
Люди, прошедшие рядом с отцом слишком долгий путь, чтобы бояться его полностью… но всё равно боящиеся.
Я коротко кивнул нескольким мужчинам, обходя стол. Кто-то поздоровался первым.
Кто-то лишь внимательно проводил меня взглядом. Кто-то, заметив моё выражение лица, предпочёл вообще промолчать.
И правильно сделал.
Я занял место чуть правее отца. Тот уже сидел во главе стола, спокойно перебирая бумаги.
Рядом с ним все автоматически начинали чувствовать себя менее уверенно. Менее значимо. Менее защищённо. Даже те, кто обладал властью, деньгами и связями.
И, наверное, именно в этом и заключалась его настоящая сила. Не в фамилии. Не в миллиардах на банковском счету. А в способности подавлять собой пространство, просто находясь в комнате.
— Ну что, господа, — заговорил один из мужчин, когда все наконец расселись по местам, придвигая к себе документы и чашки с кофе. — Начнём?
Отец коротко кивнул. И всё действительно началось. Первые сорок минут были ровно тем, чего я и ожидал. Цифры. Сметы. Участки. Подрядчики. Финансирование. Юридические нюансы по Лондону. Схемы захода на новый рынок. Люди. Связи. Риски.
Воздух в переговорной постепенно наполнялся голосами, запахом кофе и напряжением, которое всегда витает там, где крутятся большие деньги и ещё большие интересы.
Отец говорил мало, неторопливо перелистывая документы и лишь иногда поднимая взгляд на собеседников. Но каждое его слово звучало весомо. Чётко.
Без лишней воды. Он терпеть не мог пустые выступления и красивые речи ради красивых речей.
Когда говорил — все слушали. Когда молчал — нервничали ещё сильнее, машинально начиная поправлять галстуки, перебирать бумаги или делать лишние глотки кофе.
Я подключался по мере необходимости, отвечая на вопросы по строительному направлению, комментируя сроки поставок, подрядчиков и пару особенно проблемных объектов. Я почти поймал себя на мысли, что разговор понемногу вытаскивает меня обратно в рабочее состояние, заставляя мозг переключаться с хаоса в голове на привычную систему цифр, договоров и расчётов.
Почти…
Ведь длилось это ровно до того момента, пока один из старых партнёров отца — седоватый, широкоплечий мужик с тяжёлым взглядом и лицом, на котором годами отпечатывались дорогой алкоголь, власть и чрезмерная уверенность в собственной безнаказанности, — не откинулся в кресле и с кривой усмешкой не произнёс:
— Константин… а ты всё-таки даёшь.
Я даже не сразу понял, к чему он ведёт. Отец медленно поднял на него взгляд.
— В каком смысле?
Мужик ухмыльнулся шире, лениво отпивая кофе.
— В прямом. Мы тут про филиалы, инвестиции и квадратные метры разговариваем, а весь город, между прочим, уже неделю обсуждает не Лондон, а твою молодую женушку.
По столу прокатились тихие смешки. Кто-то отвёл взгляд в документы, пряча улыбку. Несколько мужчин наоборот, заметно оживился, заинтересованно приподняв голову. А кто-то сделал вид, что тема его вообще не касается, продолжая листать бумаги, хотя слушал при этом предельно внимательно.
Я медленно сжал пальцы на ручке. Так, чтобы никто не заметил, как напряглась кисть и побелели костяшки. Отец, как и ожидалось, внешне не изменился вообще.
Ни один мускул на лице не дрогнул. Он спокойно закрыл папку, аккуратно положив ладонь поверх документов, и ровным голосом произнёс:
— Людям всегда легче обсуждать чужую личную жизнь, чем собственные проблемы.
— Да это понятно, — усмехнулся тот же мужик, явно наслаждаясь вниманием. — Но ты не обижайся, Константин… девчонка-то для тебя не просто молодая. Она же тебе в дочери годится.
По комнате снова прокатился этот мерзкий мужской смешок. Полупьяный даже без алкоголя. Смех, который появляется в компаниях мужчин, давно уверовавших, что возраст, деньги и старое знакомство дают им право говорить всё, что вздумается.
Я повернул голову в сторону говорившего. И это движение он всё-таки заметил. Наши взгляды встретились. И, к его чести, усмешка на лице мужчины заметно поблекла. Правда, отступать он уже не собирался.
Поздно…
— Не смотри так, Виктор, — хмыкнул он, пытаясь вернуть себе прежнюю уверенность. — Мы же просто шутим.
Просто шутим. Конечно.
— А ты уверен, что это смешная шутка? — я чуть склонил голову набок, глядя на него уже в упор
В комнате стало тише. Все сидящие за столом почувствовали, как атмосфера начинает неприятно меняться, натягиваясь тонкой, опасной струной. Мужик усмехнулся уже куда менее уверенно.
— Да ладно тебе. Я же без злого умысла.
— А с каким?
Отец медленно перевёл взгляд на меня. Я почувствовал это боковым зрением.
Тяжёлое предупреждение. Сдержись.
Остановись. Не сейчас.
Но, к сожалению, в тот момент, когда какой-то старый хрен с массивным перстнем на пальце и липким взглядом начинал обсуждать Натали так, словно она была интересным светским экспонатом, моё терпение заканчивалось очень быстро.
Практически мгновенно.
— Виктор, — негромко произнёс отец.
Я не отвёл взгляда от собеседника. Наоборот, чуть подался вперёд, продолжая удерживать тот опасно спокойный тон, который обычно появлялся у меня за секунду до того, как всё окончательно летело к чёрту.
— Нет, правда, мне интересно. — Я медленно прокрутил ручку между пальцами. — Ты сейчас обсуждаешь мою… — на короткое мгновение я запнулся, внутри ощутив острое раздражение от самого этого слова, — мачеху… как бизнес-повестку? Или тебе просто скучно жить?
Кто-то резко кашлянул, прочищая горло, нарушая повисшую над столом вязкую тишину. Мужчина рядом со мной нервно уткнулся в телефон, делая вид, что внезапно получил важное сообщение. Один из юристов с показательной сосредоточенностью уставился в документы, всем своим видом демонстрируя, что его здесь нет и происходящее его не касается.
Отец молчал. Пока.
И, судя по тяжёлому спокойствию на его лице, давал мне последний шанс заткнуться самостоятельно, не превращая переговорную в арену для семейных разборок.
Партнёр отца заметно напрягся, едва уловимо поведя плечами, но всё ещё пытался сохранить лицо, растягивая губы в натянутой усмешке.
— Не перегибай, Виктор. Я просто сказал, что Константин удивил нас…
— Тебя что именно удивило? — продолжал я всё тем же ровным голосом, от которого у людей обычно начинали неприятно холодеть внутренности. — Что красивая женщина захотела быть рядом с сильным мужчиной? Или тебя больше беспокоит, что у кого-то в его возрасте ещё хватает харизмы, а у тебя уже только разговоров о чужих браках?
— Виктор, — уже жёстче произнёс отец, подняв на меня предупреждающий взгляд.
Я замолчал. Но только внешне. Внутри меня уже всё звенело от раздражения, натягиваясь до предела. От мерзкого мужского интереса, скользящего по имени Натали. От того, с какой лёгкостью чужие мужики позволяли себе обсуждать её.
Будто она не человек, а игрушка… красивый трофей рядом с фамилией Орлов.
И хуже всего было то, что я сам не имел права злиться. Потому что, если уж быть честным до конца, я и сам называл её вещами куда хуже.
И всё равно сейчас, слушая этот липкий мужской интерес, ощущая его почти физически, мне хотелось подняться и просто разбить кому-нибудь лицо. Отец, как всегда, выбрал момент идеально. Чуть откинувшись в кресле, сцепив пальцы в замок перед собой, он спокойно, ровно, почти лениво произнёс:
— Господа, если у кого-то есть вопросы по моей личной жизни, предлагаю перенести их на другой день и в другое место. — А сейчас, — продолжил он, медленно обводя присутствующих взглядом, — если мы закончили обсуждать мою жену, давайте всё-таки вернёмся к контрактам, ради которых вы сюда приехали.
Повисла короткая пауза. Неловкая. Неприятно давящая. Воздух в комнате стал тяжёлым, пропитанным напряжением и плохо скрываемым раздражением.
А потом все почти синхронно сделали вид, что ничего не произошло. Так обычно и бывает в мире больших денег. Здесь никто не извиняется по-настоящему. Здесь просто вовремя меняют тему, старательно делая вид, что грань никто не переходил. Один из финансистов прокашлялся и тут же заговорил о логистике по британскому направлению. Кто-то снова открыл документы, вернулся к цифрам, поспешно листая бумаги.
Я молчал. Смотрел в бумаги. Слушал. Отвечал, когда спрашивали. Кивал. Комментировал.
Но внутри всё давно пошло не по плану. Потому что я продолжал думать не о Лондоне. Не о стройках А о Натали. О том, как она сидела бы среди всех этих мужчин, окажись здесь. Как бы они на неё смотрели и переглядывались. Ухмылялись своими сальными ртами, решая, что раз она молодая и красивая жена Орлова, значит автоматически становится объектом для намёков, грязных мыслей и дешёвых разговоров. И, чёрт возьми, меня это бесило до скрипа в зубах.
Собрание тянулось ещё почти час. Тяжело. Монотонно. В переговорной постепенно становилось душно. Но даже после того, как основные вопросы были закрыты, а мужчины начали подниматься со своих мест, собирая телефоны, папки и пальто, разговор всё равно снова скатился туда, куда мне не хотелось его слышать.
— Ну что, Константин, — усмехнулся кто-то у двери, застёгивая пиджак. — Признавайся, молодая жена хоть даёт тебе вторую молодость?
Несколько человек усмехнулись. Кто-то пробормотал что-то невнятное, похожее на: «ну ты и сказанул».
Я отчётливо почувствовал, как внутри меня что-то рвануло. С глухим ударом под рёбра. Я поднялся из-за стола так резко, что стул с неприятным скрипом отъехал назад, прорезая комнату этим звуком. В переговорной мгновенно стало тихо. Все обернулись. Отец тоже. И, клянусь, если бы не его взгляд, я бы сейчас точно вмазал.
Так, чтобы потом всю эту переговорную пришлось отмывать от мужского самолюбия и выбитых зубов.
Но вместо этого я лишь медленно провёл языком по внутренней стороне щеки, ощущая металлический привкус злости, и, глядя на того самого урода уже без тени улыбки, произнёс:
— Ты сейчас очень смело разговариваешь.
Мужчина замер. Улыбка на его лице медленно поползла вниз, тая вместе с остатками уверенности.
— Виктор…
— Нет, правда, — я сделал шаг к нему, не повышая голоса. — Продолжай. Мне даже интересно, насколько ещё у тебя хватит чувства самосохранения.
— Я пошутил, — уже куда менее уверенно выдавил он, нервно поправляя рукав пиджака.
— А я нет.
В комнате повисла тишина и в эту секунду отец наконец поднялся из-за стола без единого резкого движения. Все присутствующие автоматически выпрямились, инстинктивно реагируя на его появившееся рядом давление.
— На сегодня хватит, — спокойно сказал он.
Мужчина тут же отвёл взгляд, заметно побледнев.
— Разумеется, Константин.
— Надеюсь, — всё так же ровно продолжил отец, — в следующий раз у нас хватит ума обсуждать на деловой встрече только деловые вопросы.
— Конечно.
— Вот и отлично.
После этого все начали расходиться уже без лишних слов. Поспешно избегая смотреть друг другу в глаза. Точно крысы, почувствовавшие, что воздух внезапно стал ядовитым.
Я стоял на месте, сжав челюсти до боли, и смотрел в пол, пока последний человек не вышел из переговорной. Только когда дверь за ними закрылась, отец повернулся ко мне. Несколько секунд мы молчали. А потом он негромко произнёс:
— Ты чуть всё не испортил.
Я резко поднял на него взгляд.
— Я?!
— Да, ты.
— Они обсуждали твою жену, как шлюху на рынке!
Он резко сузил глаза.
— Не произноси это слово в её адрес.
— Да что с тобой, чёрт возьми?! — сорвался я, шагнув к нему. — Ты вообще слышишь, как они о ней говорят?
— А ты слышишь, как ты сам о ней говоришь, когда выходишь из себя?
Я резко отвёл взгляд, сжав челюсти так сильно, что свело скулы. Он был прав…
Я замер. Отец попал в больное место которое я сам уже давно пытался не замечать, заталкивая глубже под раздражение, злость и постоянное желание сорваться.
— Ты остро реагируешь на Натали, — тихо сказал он, не сводя с меня внимательного взгляда. — Если ты не научишься держать себя в руках, ты её уничтожишь.
Я резко поднял на него взгляд. В груди дёрнуло так неприятно, что на секунду стало тяжело дышать.
— Да с чего ты вообще взял, что мне есть до неё дело?!
Голос прозвучал жёстче, чем я хотел. Почти агрессивно. Но отец даже не дрогнул. Продолжал смотреть прямо на меня тем своим взглядом, от которого всегда возникало ощущение, что он видит намного больше, чем должен.
Он молчал долго. Очень долго. Настолько, что тишина между нами начала давить на виски. А потом спокойно, почти безжалостно ответил:
— С того, что ты только что был готов разбить человеку лицо за один пошлый комментарий о женщине, которая, по твоим словам, тебе безразлична.
Я замолчал. Потому что отвечать было нечем. Потому что он снова, чёрт его дери, оказался прав.
Я сам уже не понимал, где заканчивается моя злость на Натали… и начинается что-то гораздо хуже.
Я резко провёл рукой по волосам, нервно взъерошивая их, и отвернулся к окну, упираясь ладонью в холодный край стола.
Серое небо. Стекло, покрытое тонкой дымкой зимней влаги. Город, растянувшийся внизу бесконечными улицами, машинами, людьми. Всё оставалось прежним. Но внутри меня уже снова стоял её образ. Рыжие волосы, рассыпавшиеся по подушке. Взгляд, полный упрямства и злости. Губы, которые сначала хочется заткнуть, а потом уже невозможно забыть.
Острая.
Колючая.
Не моя.
Жена моего отца.
Женщина, которую я не имел права хотеть.
И всё равно хотел так сильно, что это уже начинало напоминать болезнь, медленно разъедающую изнутри.
— Чёрт… — выдохнул я сквозь зубы, прикрыв глаза.