Глава 31. Натали

«Когда жизнь начинает рушиться, особенно страшно встретить человека, рядом с которым впервые за долгое время хочется жить.»

Запах больницы въедался в кожу, в волосы, в одежду, забивался под ногти так глубоко, что казалось — его невозможно смыть даже кипятком и жёсткой щёткой.

Сколько бы раз я ни выходила отсюда, сколько бы ни пыталась оставить всё это за дверями отделения, стерильная горечь антисептика, режущая глаза белизна стен, мерный писк аппаратов, лица врачей с их осторожными фразами — всё равно преследовали меня повсюду, цепляясь за сознание липким страхом.

Даже во сне. Особенно во сне.

Я сидела у кровати Риты, крепко сжимая её холодную ладонь в своих руках, и смотрела на сестру так отчаянно, так жадно, будто одним только взглядом могла удержать её здесь.

Рядом со мной. В этом мире. В этой жизни.

В этом чёртовом городе, пропитанном грязью, жестокостью и деньгами, где всё покупалось и продавалось, но который всё равно был лучше того места, куда она могла уйти.

Нет. Я не позволю.

— Слышишь меня, Рит? — мой голос прозвучал тише, чем я хотела, дрогнув на последних словах. Я судорожно сжала её пальцы сильнее, пытаясь передать через прикосновение хоть часть своей упрямой, уже почти болезненной воли. — Ты только не вздумай меня бросать, хорошо?

Рита, конечно, не ответила.

Лежала неподвижно, бледная до прозрачности, хрупкая, исхудавшая, совсем не похожая на мою живую, упрямую, вечно болтающую сестру, способную смеяться даже в самые дерьмовые дни.

Иногда мне казалось, что всё это — страшный, затянувшийся кошмар, из которого я вот-вот проснусь, резко открыв глаза от собственного крика. И увижу не больничную палату. Не трубки.

Не капельницы. Не аппарат, следящий за каждым её вдохом.

А нашу маленькую кухню с облупившейся краской на подоконнике. Старый потрёпанный чайник. Риту в растянутой футболке, с растрёпанными волосами, ругающуюся на то, что я опять забыла купить молоко. И тогда я, наверное, просто расплачусь от счастья.

Но этого не происходило…

Я всё ещё сидела здесь. В реальности, с каждым днём становившейся всё страшнее и тяжелее. Я подалась ближе, осторожно проводя большим пальцем по её выступающим костяшкам.

— Я справлюсь, слышишь? — прошептала я, сглатывая ком, застрявший в горле острым стеклом. — Я всё сделаю. Всё, что нужно. Только… только ты тоже должна, Рит.

У меня дрогнули губы. Я резко втянула воздух, чувствуя, как начинает болезненно жечь глаза. Не сейчас. Только не при ней.

— Мы ещё будем жить вместе, — продолжала я уже почти шёпотом, с трудом удерживая голос ровным. — Я сниму нам нормальную квартиру. Не ту дыру, где зимой из окон тянуло холодом так, что мы спали в кофтах и шерстяных носках… А нормальную. Светлую. С большой кухней. И ты опять будешь ворчать, что я не умею готовить. И мы… — голос всё-таки сломался, предательски осипнув. — И мы купим тебе этот идиотский жёлтый диван, который ты хотела. Помнишь?

Я коротко, рвано усмехнулась сквозь уже подступающие слёзы.

— Господи… ты же говорила, что он «солнечный»… А я сказала, что он похож на дешёвый лимонный пирог из супермаркета…

Смешок сорвался с губ и тут же превратился во всхлип. Я опустила голову, прижимая её ладонь к своему лбу, зажмурившись так сильно, что перед глазами вспыхнули цветные пятна.

И больше уже не смогла сдержаться.

Слёзы потекли сами. Горячие. Тихие. Без истерики и громких рыданий. Просто внутри снова что-то треснуло, окончательно надломившись под тяжестью страха, усталости и бессилия.

— Пожалуйста… — выдохнула я дрожащими губами. — Пожалуйста, Рита… Только не уходи…

Плечи вздрогнули от беззвучного рыдания. Я так устала быть сильной. Так устала каждый день приходить сюда с прямой спиной, натянутой улыбкой и словами «всё будет хорошо», когда внутри у меня уже давно ничего хорошего не осталось.

Устала врать ей. Себе. Всему миру.

Устала держаться за надежду, становившуюся всё тоньше, прозрачнее и болезненнее с каждым днём.

Дверь палаты тихо открылась.

Я вздрогнула, быстро поднимая голову и поспешно стирая слёзы ладонью, хотя уже было поздно — по моему лицу и так можно было прочитать всё. На пороге стоял лечащий врач.

Высокий, уставший мужчина лет сорока пяти, с потемневшими от недосыпа глазами и привычно сдержанным лицом человека, ежедневно сообщающего людям вещи, после которых жизнь делится на «до» и «после». Он вошёл тихо, аккуратно прикрывая за собой дверь. И уже по одному его взгляду у меня всё внутри медленно, ледяно сжалось.

Нет.

Нет.

Только не опять. Только не это выражение лица.

— Натали, — мягко произнёс он, подойдя ближе. — Вы можете выйти со мной на минуту?

Я сразу встала. Так резко, что перед глазами на секунду потемнело. Сердце заколотилось где-то в горле, тяжело ударяясь о рёбра.

— Что случилось? — спросила я, уже чувствуя, как начинают неметь пальцы. — Что с Ритой?

— Пойдёмте.

Нет. Пожалуйста… Только не этот коридор. Не этот холодный серый свет ламп. Не эти разговоры вполголоса.

Не слова, которые врачи всегда стараются произносить осторожно, но которые всё равно режут по живому.

Я вышла вслед за ним, осторожно прикрыв за собой дверь палаты. И едва мы оказались в коридоре, я уже по инерции обхватила себя руками, заранее защищаясь от удара, который ещё даже не прозвучал.

Доктор снял очки, устало потер переносицу и несколько секунд молчал, подбирая слова.

— Состояние вашей сестры ухудшается, — наконец тихо произнёс он.

Я… я замерла. Хотя, наверное, правильнее было бы сказать — внутри меня всё замерло. Потому что внешне я всё ещё стояла. Всё ещё дышала. Всё ещё смотрела на него. Но внутри уже снова проваливалась куда-то вниз, в холодную, бесконечную пустоту, от которой начинало неметь всё тело.

— Что… — губы пересохли так резко, что голос прозвучал едва слышно. — Что это значит?

Врач медленно выдохнул, опустив взгляд в папку с анализами, исписанную цифрами и пометками.

— Её организм всё слабее реагирует на текущую терапию. Анализы за последние двое суток хуже. Функции… — он на секунду запнулся, осторожно подбирая слова, — показатели продолжают падать.

Я смотрела на него, чувствуя, как каждое слово растекается в голове тяжёлым, вязким шумом, не желающим складываться в нормальные предложения.

— Но вы же говорили, что… — сглотнув, с трудом выдавила я. — Что есть шанс.

— Есть, — спокойно ответил он, выдержав мой взгляд. — Пока есть.

Это короткое «пока» ударило сильнее любого приговора. Воздух резко застрял где-то в горле. Я медленно покачала головой, не принимая услышанное.

— Нет… нет, вы не понимаете. Вы не можете сейчас говорить мне «пока есть». Вы должны… — голос сорвался, дрогнув на последнем слове, и я резко вдохнула, стараясь удержаться. — Вы должны сделать что-то ещё.

Врач долго смотрел на меня. Молча. С этой осторожной, почти болезненной жалостью во взгляде. И я ненавидела её.

Ненавидела до дрожи. Потому что так смотрят только тогда, когда сами уже почти перестают верить.

— Ваш муж, Константин Орлов, — спокойно произнёс он после паузы, — уже оплатил новый курс лечения. Я моргнула, не сразу осознав смысл услышанного.

— Что?..

— Сегодня утром пришло подтверждение. Препарат уже заказан. Мы начинаем курс в ближайшее время.

Я продолжала смотреть на него, не чувствуя пола под ногами.

— Это последнее, что мы можем попробовать в её случае, — всё тем же ровным, профессионально мягким голосом продолжил врач. — Очень дорогостоящий препарат. Сложная схема. Тяжёлый курс. Но шанс всё ещё есть.

Колени внезапно стали ватными. Я даже не знала. Орлов ничего мне не сказал.

Ни слова. Просто оплатил. Молча. Не требуя благодарности. Не ожидая реакции. Не напоминая о своей помощи каждую секунду, как делают многие.

Просто взял и сделал…

Я резко отвела взгляд, почувствовав, как слёзы снова подступают близко, царапая изнутри горло.

— Если этот курс не даст реакции, — очень тихо продолжил врач, — тогда… шансов действительно практически не останется.

Мир качнулся. Я вцепилась пальцами в собственный локоть, удерживая себя от дрожи.

— То есть это… последнее? — шёпотом спросила я, с трудом шевеля губами.

Врач не ответил сразу. И своим тяжёлым молчанием сказал гораздо больше любых слов. Я кивнула. Один раз. Потом ещё. Пытаясь удержаться в вертикальном положении, удержать остатки самообладания, расползающегося по швам.

— Спасибо, — хрипло выдавила я, уже сама не понимая, за что именно благодарю. За честность. За попытку. За то, что он не стал врать мне в лицо. — Я… поняла.

Он, кажется, хотел добавить что-то ещё. Поддержать? Попросить держаться? Снова произнести эту страшную фразу про «любой исход»? Но, к счастью, передумал. Только коротко кивнул и ушёл дальше по коридору, оставив меня одну среди стерильной, ледяной тишины.

Я прижалась спиной к холодной стене и медленно сползла вниз, закрывая лицо дрожащими ладонями, потому что больше уже не могла удерживать всё это внутри. Слёзы хлынули сразу. Меня трясло так сильно, что зубы начали стучать. Я пыталась дышать.

Правда пыталась…

Но каждый вдох раздирал грудную клетку всё сильнее, оставляя внутри только тупую, пульсирующую боль. Потому что я понимала. Понимала слишком хорошо. Это действительно последнее. Последняя попытка. Последний шанс. Последняя тонкая нитка, за которую я всё ещё цеплялась, стирая руки в кровь. И если даже это не поможет…

Нет.

Я не могла додумать эту мысль до конца.

Не могла.

Иначе просто не поднимусь. Так и останусь сидеть на полу этого проклятого коридора, рассыпавшись на куски окончательно.

Не знаю, сколько времени я так просидела. Минуту. Пять. Десять. Может, целую вечность. Потом всё же заставила себя подняться. Пошла обратно в палату.

Поцеловала Риту в прохладный лоб и сказала, что завтра снова приеду, что всё будет хорошо.

И снова солгала.

***

На улице меня встретил мокрый снег с дождем. Почему бы и нет… даже погоде плевать на то что уже середина марта…

Я даже не раскрыла зонт. Просто вышла за территорию клиники и пошла вперёд, не разбирая дороги, не замечая ничего вокруг.

Мне было всё равно, куда идти. Лишь бы подальше от этих стен и слов врача, до сих пор звенящих в голове.

Каблуки скользили по мокрой плитке. Пальцы давно онемели от холода. Волосы, аккуратно уложенные утром, намокли и липли к щекам. Тушь наверняка растеклась.

Но мне было плевать. Абсолютно.

Я шла, обхватив себя руками, и плакала так, как плачут только тогда, когда внутри уже почти ничего не остаётся.

Беззвучно. Судорожно. С болью, от которой сжимается всё тело.

Я почти не видела ни людей, ни дороги, ни машин. Только размытые пятна. Фонари. Свет фар. И собственную жизнь, снова рассыпающуюся прямо у меня под ногами.

Я даже не сразу поняла, что рядом остановилась машина. Чёрная. До боли знакомая. Чужая на фоне моего состояния. Хлопнула дверь. Послышались шаги. Быстрые. Уверенные. А потом — голос.

— Натали!

Я дёрнулась, резко оборачиваясь, чувствуя, как сердце болезненно ударилось о рёбра.

Виктор…

Чёрное пальто, покрытое мокрыми снежинками, влажные волосы, прилипшие к вискам, хмурое лицо, на котором не было ни привычной насмешки, ни раздражающей самоуверенности, ни холодной колкости, способной за секунду вывести меня из себя.

Он выглядел… взволнованным. Смотрел пристально, напряжённо, тяжело дыша после быстрого шага. Я тут же отвернулась, судорожно втянув холодный воздух.

Нет. Нет, только не сейчас. Только не он.

Только не тогда, когда я в таком состоянии… Когда лицо опухло от слёз, губы предательски дрожат, а в глазах плещется столько боли, что её уже невозможно спрятать. Тем более от него.

— Натали, — уже ближе произнёс он, понизив голос.

Я ускорила шаг, почти срываясь на бег.

— Оставь меня в покое!

Он догнал меня буквально за пару секунд, резко схватив за локоть. Тёплая ладонь. Сильные пальцы, сомкнувшиеся на моей руке. Внезапное прикосновение, прошившее всё тело короткой нервной дрожью.

— Что случилось?

— Ничего.

— Не ври мне!

Я резко выдернула руку, отступая назад.

— А тебе-то что?!

Он замер на секунду, напряжённо глядя на меня, явно не ожидая такого всплеска.

Снег с дождём всё сильнее бил в лицо, оседая на ресницах ледяной влагой. Мимо проносились машины, шурша мокрыми колёсами по асфальту. Город продолжал жить своей жизнью — шумной, равнодушной.. а мне казалось, что всё вокруг сейчас развалится к чёртовой матери вместе со мной.

— Ты ревёшь посреди улицы под больницей, Натали, и хочешь, чтобы я сделал вид, что всё нормально? — голос Виктора стал жёстче. — Что случилось?

Я истерично, надломленно усмехнулась, чувствуя, как внутри всё болезненно натягивается.

— Господи, да какая тебе разница?!

— Есть разница.

— Нет, Виктор, нет! — почти сорвалась я, отступая ещё на шаг. — Тебе просто нужно везде сунуть свой нос, потому что ты привык всё контролировать! Привык считать, что если женщина тебе понравилась, то ты автоматически имеешь право влезать в её жизнь!

Его челюсть резко напряглась. На скулах заходили желваки. Но он не отступил. Наоборот — подошёл ближе, не сводя с меня тяжёлого взгляда.

— Я сейчас не шучу…

— А я, по-твоему, смеюсь?!

— Тогда объясни мне, что происходит!

— Нет!

Я сама не заметила, как выкрикнула это громче, чем собиралась. Так, что горло тут же обожгло болью. Виктор смотрел на меня тяжёлым, тёмным взглядом, в котором было столько напряжения, что у меня перехватило дыхание.

— Почему ты просто не можешь оставить меня в покое?.. — уже тише выдохнула я, чувствуя, как к глазам снова подступают слёзы. — Хоть раз.

Он молчал. Смотрел так внимательно, что мне хотелось отвернуться, спрятаться, исчезнуть. А потом очень тихо сказал:

— Если я сейчас тебя отпущу… ты рассыпешься прямо здесь, а вот собрать тебя будет некому.

Я зажмурилась, болезненно стиснув зубы. Боже. Ну зачем? Зачем он сказал именно это?

Именно сейчас, когда я и без того держусь на последнем, мне нужно слышать от него что-то настолько человеческое… пробирающее под кожу?

Я резко отвела взгляд, чувствуя, как внутри всё начинает трещать ещё сильнее.

— Уходи.

— Нет.

— Виктор…

— Сядь в машину.

— Что? — я вскинула голову, неверяще уставившись на него.

— Что?

— Сядь. В. Машину.

— Да пошёл ты.

— Гарфилд, прошу...

— Я сказала — оставь меня в покое!

Он сделал ещё один шаг. Теперь между нами почти не осталось расстояния. Я чувствовала исходящее от него тепло даже сквозь промозглый воздух, снег, въедающийся под воротник, и собственную дрожь, становившуюся всё сильнее.

— Ты вся мокрая, тебя трясёт, на улице начинается чёрт знает что, а ты в таком состоянии идёшь одна непонятно куда, — отчеканил он, глядя мне прямо в глаза. — Так что сейчас ты либо сама спокойно садишься в машину… либо я запихну тебя туда силой.

Я уставилась на него с ненавистью, которая пульсировала где-то под рёбрами… потому что он опять давил.

Опять лез туда, куда его не просили. Ломал мои границы с уверенностью человека, привыкшего получать своё. И самое ужасное заключалось в том, что у меня действительно уже не оставалось сил с ним бороться.

Ни моральных.

Ни физических.

Ни каких-либо ещё.

Я обхватила себя руками сильнее, пытаясь унять дрожь, пробирающую до костей. Снег почти перешёл в ледяной дождь. Промокшие ботинки давно перестали греть. Щёки горели от холода, слёз и внутреннего напряжения. И в какой-то момент я вдруг с глухим отчаянием поняла, что если простою здесь ещё хотя бы минуту — под этим небом, под его взглядом, под тяжестью всего происходящего — то действительно рухну.

Прямо здесь — на его глазах.

Я резко выдохнула, чувствуя, как воздух обжигает лёгкие. Отвернулась. И, не глядя на него, процедила сквозь зубы:

— Ненавижу тебя.

— Это мы уже проходили, — мрачно ответил Виктор.

Я зло дёрнула дверцу машины и села внутрь. Тёплый воздух сразу ударил в лицо, заставив кожу болезненно запульсировать после холода. Запах кожи, дорогого мужского парфюма и чего-то ещё — терпкого, тяжёлого, до невозможности связанного с ним — мгновенно заполнил лёгкие.

Я захлопнула дверь сильнее, чем нужно. Через секунду Виктор уже сел за руль, стряхивая с пальто капли воды. В салоне повисла тишина. Дворники размеренно скользили по стеклу, сметая мокрый снег, превращающийся в грязные разводы. Я сидела, отвернувшись к окну, и смотрела на расплывающийся в воде и свете город, понимая, что я села в машину не потому, что доверяла ему. Не потому, что хотела видеть его рядом. И уж точно не потому, что собиралась что-то ему рассказать… я просто смертельно устала быть сильной.

Я чувствовала, как сильно дрожат мои пальцы. Как влажная ткань пальто, пропитавшаяся снегом и холодом, липнет к коленям, а по щекам уже катятся слёзы, горячие, солёные, которые я даже не успеваю их вытирать. Я отвернулась к окну, уставившись на размытые дождём и снегом огни города, растекающиеся по стеклу блеклыми пятнами, и изо всех сил старалась просто… дышать.

Один вдох. Медленный.

Только не разрыдаться снова.

Только не при нём.

Машина плавно тронулась с места, почти бесшумно скользнув по мокрой дороге. Виктор молчал. Секунду. Две. Три. Но я уже хорошо знала этот тип его молчания.

Тяжёлого. Напряжённого. А после обязательно всегда следует что-то неприятное. Режущее прямо по нервам.

И, конечно, я не ошиблась.

— Что случилось в больнице? — спросил он, не глядя на меня.

Я медленно закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё снова болезненно сжимается.

Конечно.

Сразу в лоб.

Без обходных путей.

Без попытки дать мне просто доехать в тишине.

— Ничего. Я не была в больнице…

— Не ври.

— Я не вру.

— Ты вышла оттуда и ревела так, что у тебя едва ноги не подкашивались.

Я резко повернула к нему голову.

— А тебе не приходило в голову, что это может быть не твоё дело?

Виктор почти зло усмехнулся, продолжая смотреть на дорогу, по которой медленно тянулись полосы света от встречных машин.

— Приходило.

— И?

— И я решил, что мне плевать.

Я уставилась на него, чувствуя, как внутри снова поднимается раздражение.

Злиться на него было легче, чем чувствовать всё остальное.

Легче, чем снова проваливаться в страх. В отчаяние. В эту липкую, разъедающую беспомощность.

— Ты всегда, блядь, такой? — выдохнула я хрипло. — Настолько самоуверенный, что думаешь, будто имеешь право лезть туда, куда тебя не звали?

Виктор крепче сжал руль. Я заметила это сразу. Его длинные пальцы, побелевшие на чёрной кожей. Напряжённую линию челюсти. Тёмный взгляд, коротко скользнувший по мне.

— Если бы я не хотел лезть туда, куда меня не звали, мы бы с тобой вообще никогда не разговаривали.

— Поверь, это было бы к лучшему.

— Для кого?

— Для меня уж точно…

— Тогда почему ты до сих пор здесь?

Я стиснула зубы, отворачиваясь обратно к окну.

Потому что у меня не было сил спорить под снегом?

Потому что я промокла до нитки и едва держалась на ногах?

Потому что внутри болело так сильно, что даже ненависть к нему уже не спасала?

Потому что рядом с ним почему-то становилось мучительно тяжело… и одновременно невозможно хорошо?

— Просто вези меня домой, — я сильнее обхватила себя руками.

Виктор молчал ещё несколько секунд, но потом вдруг резко свернул на обочину. Машина плавно остановилась возле пустой заснеженной набережной, где в такую погоду не было ни души. Я вздрогнула и резко повернулась к нему.

— Ты что делаешь?

Виктор заглушил двигатель. Повернулся ко мне всем корпусом. И от того, как он на меня посмотрел, у меня на секунду сбилось дыхание.

— Нет, — тихо сказал он. — Сначала ты мне объяснишь, что, чёрт возьми, происходит.

— Господи, да почему тебя это так волнует? С чего ты взял, что у меня вообще что-то случилось… у меня просто плохой день…

— Потому что ты не похожа на ту, у которой просто плохой день.

— А на кого я, блядь, похожа?

— На человека, который держится из последних сил.

У меня внутри что-то болезненно дёрнулось. Так резко и не вовремя. Что я тут же отвела взгляд, уставившись в тёмное стекло.

Нет.

Нет.

Не надо.

— Натали, — уже тише произнёс Виктор.

— Не надо.

— Что именно?

— Смотреть на меня так…

— Как? — он чуть нахмурился.

Я сглотнула, слишком поздно понимая, что сказала лишнее.

— Так… будто тебе и правда не всё равно.

В машине внезапно стало так тихо, что я слышала собственное сердцебиение. Быстрое до болезненной тяжести в груди. Виктор медленно провёл языком по внутренней стороне щеки, а потом тихо выдохнул и сказал:

— А что, если мне и правда… не всё равно?

Я резко вскинула на него взгляд.

Нет.

Нет, нет, нет.

— Не говори глупостей.

— Это не глупость.

— Это именно глупость, Виктор.

— Почему?

— Потому что меня ненавидишь!

— Я не говорил, что ненавижу тебя…

Я горько усмехнулась, чувствуя, как внутри снова начинает дрожать каждая натянутая до предела струна.

— Не говорил? А как тогда назвать всё, что ты мне обычно говоришь?

— Не буду спорить, ты часто меня бесишь.

— Это почти одно и то же!

— Нет, Гарфилд, — его голос стал ниже, тише и одновременно мягче. — Совсем не одно и то же.

Я резко закрыла глаза. Боже. Ну зачем он опять говорит это таким голосом?

Почему это все происходит именно в тот момент, когда мне нужно держаться от него как можно дальше, выдирая себя из этого притяжения почти с мясом?

— Зачем тебе это? — выдохнула я тихо, уже почти без сил, чувствуя, как дрожит собственное дыхание. — Зачем тебе знать правду?

Виктор снова молчал. Я подняла глаза, ощущая, как под рёбрами нарастает паника, и уже почти шёпотом продолжила:

— Пройдёт время… и мы больше никогда не увидим друг друга.

Мои слова повисли в воздухе между нами. Виктор смотрел на меня так, будто я только что ударила его куда-то глубже, чем могла бы ударить физически. И когда он заговорил, голос его прозвучал совсем тихо.

— А что, если я не хочу, чтобы это произошло?..

У меня сдавило грудную клетку… до боли. Я уставилась на него, забыв даже моргнуть.

— Не надо, — шепнула я, сама до конца не понимая, о чём именно прошу.

Не надо говорить это! Не надо смотреть на меня так! Не надо делать всё ещё больнее! Не надо заставлять меня хотеть того, чего у меня всё равно никогда не будет!

Виктор подался ко мне чуть ближе.

— Тогда скажи мне, что я ошибаюсь, — тихо произнёс он, не сводя с меня взгляда. — Скажи, что тебе плевать.

Я открыла рот… но не смогла произнести ни слова. Потому что это было бы не правдой. А я и без того уже тонула в бесконечной лжи, запутавшись в ней так глубоко, что ещё одной просто не выдержала бы.

Виктор смотрел на меня, не отрываясь. Я чувствовала, как дрожат мои пальцы. Как к горлу снова подкатывают слёзы.

А когда он… медленно поднял руку и очень осторожно — почти бережно, как будто сдерживая самого себя, — убрал мокрую прядь волос с моей щеки, я всё-таки сломалась.

Слёзы снова покатились сами. Горячие. Жгучие. Унизительно откровенные. Я резко отвернулась, закрывая лицо ладонью.

— Чёрт… — сорвалось у меня хрипло.

— Натали…

— Не надо, — всхлипнула я, качая головой. — Не надо, пожалуйста …

Но я и сама не знала, о чём именно прошу.

Не жалеть меня? Не прикасаться? Не смотреть на меня так, будто я для него действительно что-то значу? Не становиться сейчас этим пугающе настоящим человеком, рядом с которым моя защита рассыпалась в пыль?

В следующую секунду его ладонь уже легла на моё запястье. Виктор медленно отвёл мою руку от лица, заставляя посмотреть на него.

Я не хотела. Правда не хотела.

Но всё равно посмотрела и кажется окончательно пропала. В его глазах сейчас не было ни насмешки, ни раздражения, ни его привычного превосходства.

— Не плачь, — тихо сказал он.

И я тут же нервно, почти истерично усмехнулась сквозь слёзы.

— Серьёзно? Это всё, что ты можешь сказать?

Уголок его губ едва заметно дёрнулся.

— Нет.

— Тогда что?

Он не ответил… он медленно наклонился ко мне. Так медленно, что у меня было время остановить его. Оттолкнуть. Сказать «нет». Сделать хоть что-нибудь правильное. Но я не сделала ничего… потому что в тот момент, когда его лоб почти коснулся моего, а его дыхание смешалось с моим, я поняла что мне это было нужно.

Отчаянно. До дрожи. До боли.

Это было почти моим спасением, которое может уничтожить меня окончательно.

— Виктор… — шепнула я дрожащими губами.

Он выдохнул мне прямо в рот. И в следующую секунду поцеловал. Жадно.

Глубоко. Так, будто держался из последних сил и больше уже не мог. Я всхлипнула прямо в поцелуй, чувствуя солоноватый вкус собственных слёз, его горячее дыхание, его руку, скользнувшую мне на шею, пальцы, крепко удерживающие меня, будто он действительно боялся, что я исчезну. А я, кажется, и правда исчезала.

Растворялась в нём.

Тонула.

Летела куда-то вниз, в ту опасную глубину, в которую давно запретила себе даже смотреть. Мои пальцы сами вцепились в лацканы его пальто. Он целовал меня так, будто пытался вытряхнуть из меня всю боль. Или забрать её себе. Но он кажется лишь окончательно разрушал нас обоих.

Я уже ничего не понимала…

Только чувствовала.

Виктор коснулся моей щеки, медленнее провёл губами по моим губам, по подбородку, по уголку рта, по влажной от слёз коже. И от этой неожиданной нежности меня резко пробрало холодом.

Я дёрнулась назад.

— Нет.

Он замер. Его пальцы всё ещё удерживали меня за талию. Взгляд потемнел.

— Что?

Я тяжело дышала, глядя на него затуманенными глазами.

— Только не так.

Он нахмурился.

— Не как?

Я сглотнула. Губы всё ещё горели от его поцелуя. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках.

— Не будь со мной нежным, — выдохнула я почти беззвучно.

Последние остатки самоконтроля, державшиеся до этого момента, осыпались к чёртовой матери. Виктор коротко, хрипло выдохнул. И в следующую секунду снова впился в мои губы.

На этот раз — жёстче. Глубже. Так, что у меня сразу сбилось дыхание. Его рука скользнула по моей талии, крепче притягивая к себе, пальцы второй руки запутались в моих волосах, чуть сжав их у затылка, и я задохнулась от силы ощущений, накрывших меня с головой.

Это было неправильно. Разрушительно.

Безумно. И именно поэтому было невозможно остановиться

Виктор целовал меня так, будто хотел стереть всё, что стояло между нами до этого: злость, ненависть, ложь, страх, взаимные удары. Или наоборот — смешать всё это в один пульсирующий, болезненный клубок, где уже невозможно отделить чувства от ненависти.

Мои пальцы дрожали на его плечах. Я чувствовала его жар. Его тяжёлое дыхание. Напряжение, натянутое внутри него до предела. То, как он держится на грани, воюя сам с собой — и всё равно проигрывая.

А я… Я, наверное, тоже уже проиграла.

Ведь отвечала ему… сама тянулась ближе. Мне стало плевать, насколько это опасно, неправильно и безумно. Моя жизнь и так давно перестала быть нормальной. И если мне суждено утонуть — то хотя бы не в одиночку.

Его губы скользнули к моей щеке, к виску, к линии челюсти. Я зажмурилась, с трудом удерживая воздух в лёгких.

— Виктор… — сорвалось у меня с губ.

Не протест. Не просьба. Просто его имя.

Он тихо, хрипло выругался мне в шею, прижимая меня к себе ещё крепче. А я в этот момент с пугающей ясностью поняла только одно: если я не остановлю это сейчас — потом уже не смогу никогда.