Глава 39. Натали

«Он не пытался её исправить. Он просто видел её. Иногда этого достаточно, чтобы разрушить все стены.»

Утро оказалось серым. Густым, влажным, затянутым низко нависшими облаками, медленно плывущими над городом. Казалось, само небо ещё не решило, хочет оно сегодня пролиться дождём или продолжит молча давить на грудную клетку своим тяжёлым, холодным весом.

Я проснулась не сразу. Сначала долго лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к окружающей тишине и ощущая щекой прохладную гладкость дорогой подушки.

Тишина была непривычной…

Не было шума старого лифта, скрипящего на каждом этаже. Не было глухого гула труб, проходящих через стены нашей старой квартиры. Не доносились короткие сигналы машин из-за окна, не выли вдали сирены скорой помощи, от звука которых в последние недели у меня каждый раз болезненно сжималось сердце.

Здесь было тихо.

До странного.

До дискомфорта.

Тихо настолько, что я слышала собственное дыхание. Слышала, как бьётся сердце. Мысли, от которых не удавалось спрятаться даже во сне.

Медленно открыв глаза, я несколько секунд смотрела в потолок, пытаясь собрать сознание в одно целое.

Где я?

Почему внутри с самого утра ворочается тревога, не позволяя сделать полноценный вдох? Это чувство было вязким и липким, растёкшимся внутри ещё ночью. Казалось, кто-то часами перемешивал внутри меня боль, усталость и страх, а потом оставил эту смесь медленно оседать где-то глубоко.

Я повернула голову к окну и только тогда окончательно вспомнила… Лондон.

Я в Лондоне. В другой стране. В другом мире. Впервые в жизни.

На мгновение я даже горько усмехнулась. Господи… Если бы месяц назад кто-нибудь сказал мне, что однажды я проснусь в дорогом лондонском отеле, буду смотреть на мокрые крыши чужого города и пытаться не развалиться под тяжестью собственной жизни, я бы рассмеялась ему в лицо. Или решила бы, что этот человек сошёл с ума. Но сходила с ума я…

Месяц назад всё было иначе. Даже если моя жизнь уже тогда трещала по швам.

Даже если я чувствовала, как привычный мир начинает опасно рассыпаться. Если по ночам меня всё чаще посещало тревожное ощущение надвигающейся беды.

Это всё равно была моя жизнь. Понятная. Знакомая.

Я знала, куда вернусь вечером. Знала, кому могу позвонить. Знала, что где-то дома горит свет на кухне и мама наверняка снова забыла выключить телевизор.

А потом всё исчезло. В один момент. Без предупреждения и возможности подготовиться.

Кто-то словно выдернул землю у меня из-под ног, оставив падать в пустоту.

Смерть родителей. Даже сейчас эти слова звучали неправильно. Чуждо. Нереально. Я по-прежнему не могла связать их с собственной жизнью. Иногда мне казалось, что это какая-то ошибка. Страшное недоразумение. Затянувшийся кошмар, из которого я вот-вот проснусь.

Онажды утром открою глаза и услышу голос мамы, доносящийся из кухни. Услышу её привычное недовольное ворчание. А папа, встретив меня в коридоре, снова покачает головой и скажет, что я слишком вспыльчивая и однажды обязательно влипну в неприятности именно из-за своего характера.

Я настолько ярко представляла эти моменты из детства, что на секунду начинала верить в них сама. Но потом реальность снова накрывала меня с головой. Жестокая. Безжалостная.

Они действительно ушли. Навсегда.

Эта мысль ударила внутри с новой силой, заставив болезненно зажмуриться. Горло тут же сдавило знакомым спазмом. Я отвернулась к окну, чувствуя, как в груди поднимается тяжёлая волна тоски.

Боже… Как же мне их не хватало. Их, которыми они были в моем детстве. Когда они еще не разрушили свою жизнь. Не хватало их… До боли. До дрожи. До отчаяния.

Особенно сейчас, когда вокруг происходило столько всего, а спросить совета было уже не у кого. Когда весь мир перевернулся с ног на голову. Я сама перестала понимать, куда иду и что делать дальше.

Я осталась без дома. Без семьи. Без привычной жизни. Без будущего, которое ещё недавно казалось таким понятным. И всё же… Я была не одна. С Ритой.

С моей маленькой, упрямой, светлой девочкой… которая сейчас лежала в больничной палате, окружённая бесконечными проводами и аппаратами, и продолжала бороться за жизнь даже там, где большинство давно бы сдалось.

Мне иногда казалось, что она цепляется за этот мир не только ради себя. Ради нас обеих. Эта мысль одновременно согревала и убивала.

Я резко зажмурилась, почувствовав, как привычная боль тут же вспыхнула внутри. Достаточно было одной мысли о ней. Одного воспоминания…

Стерильный запах больничных коридоров. Монотонный писк аппаратуры. Лекарства. Врачи с уставшими глазами и осторожными формулировками, за которыми скрывалось гораздо больше, чем они позволяли себе произносить вслух. Каждый их прогноз звучал как приговор, растянутый во времени. После таких разговоров хотелось либо кричать до сорванного голоса, либо вцепиться кому-нибудь в горло от бессилия.

Невозможно бороться с тем, что от тебя не зависит. Невозможно заставить человека очнуться силой собственной любви.

Я обхватила себя руками крепче, пытаясь справиться с внезапно накатившей дрожью.

Я осталась без дома. Без денег. Без уверенности в завтрашнем дне. Без почвы под ногами. И именно тогда появился Орлов.

Появился неожиданно, ворвавшись в мою жизнь вместе со своими правилами, условиями и решениями. Как неизбежность. Один его тяжёлый, внимательный взгляд заставлял чувствовать себя так, будто он видел людей насквозь.

Фиктивная свадьба. Новая фамилия. Новая роль. Новая жизнь. И новая клетка, стены которой пока ещё казались красивыми.

Я медленно подтянула колени к груди, обнимая их руками, и перевела взгляд на окно.

За стеклом был Лондон. Большой. Чужой.

Равнодушный. По мокрым улицам спешили люди, прячась под зонтами. Машины двигались ровным потоком. Загорались витрины. Город жил своей жизнью.

Я долго смотрела вниз, наблюдая за прохожими. Они шли куда-то уверенно.

Зная, что ждёт их вечером. И мне вдруг отчаянно захотелось хоть на один день снова стать таким человеком. Обычным.

Предсказуемым. Не просыпающимся каждое утро с ощущением, что жизнь ускользает сквозь пальцы.

Я сглотнула, чувствуя подступающий к горлу ком. И именно тогда, решив окончательно надо мной поиздеваться, память подкинула ещё одну проблему.

Виктора.

Я тяжело выдохнула и провела ладонями по лицу. Нет. Только не с самого утра.

Но было поздно…

Он уже появился в мыслях — заполняя собой сознание. Я ненавидела это. Ненавидела собственную память и своё сердце. Ненавидела своё тело, которое предавало меня каждый раз, когда речь заходила о нём.

Оно слишком хорошо помнило его присутствие. Помнило его взгляд. Его голос. Помнило ощущение опасности, возникающее всякий раз, когда он оказывался рядом. Меня раздражало даже не то, что меня тянуло к нему.

Меня пугало то, насколько сильно. Насколько глубоко это успело проникнуть под кожу.

Это было неправильно.

Невовремя.

Нелепо.

Почти жестоко.

Мне было не до любви. Не до чувств. Не до мужчины, который умудрялся одновременно выводить меня из себя и заставлять забывать обо всём остальном.

Я прокручивала это в своих мыслях уже сотню, нет тысячу раз… но это не помогло ни разу. Я боролась с собой каждый день. Ходила по кругу. Умоляла себя вести правильно. Но каждый раз все летело в пропасть… ему нужно было лишь оказаться рядом и я обо всем забывала. Забывала о боли. О страхе. О потере. О пустоте, поселившейся внутри после смерти родителей. О болезни Риты… и каждый раз после этого мне становилось стыдно.

Будто я предавала ее и позволяла себе жить дальше. Разрешала себе чувствовать что-то ещё, кроме горя. И именно этого я не могла себе простить.

Круговорот беспочвенных мыслей в голове рассеялся в долю секунды, когда в дверь постучали. Всего несколько коротких ударов. Но прозвучали они настолько неожиданно, разрезав утреннюю тишину гостиничного номера, что я вздрогнула всем телом.

Ещё до того, как подошла к двери, я уже знала, кто стоит за ней.

Просто знала… что это он.

Ощущение возникло мгновенно, прокатившись по телу лёгкой дрожью.

Пугающе знакомое. Я слишком хорошо научилась чувствовать его ещё до того, как он начинал говорить. До того, как появлялся рядом. До того, как его голос нарушал тишину.

Это выбивало меня из колеи и раздражало… потому, что нравилось.

Я резко поднялась с кровати, соскользнув босыми ногами на мягкий ковёр. Поправив длинную футболку, служившую мне ночной рубашкой, я направилась к двери.

Подойдя ближе, я замерла. Глядя на дверную ручку и я и сама не понимала, почему внезапно занервничала. Потом резко нажала на неё и распахнула дверь.

И, разумеется, это оказался он. Виктор.

Он стоял в дверном проёме, небрежно опираясь плечом о косяк. В одной руке он держал бумажный стакан с кофе, от которого поднимался тонкий пар. Вторая рука лежала в кармане брюк. Волосы, ещё слегка влажные после душа, были небрежно зачёсаны назад. На нём были тёмные брюки и простая чёрная футболка, обтягивающая широкие плечи и подчёркивающая крепкую фигуру.

Выглядел он до неприличия хорошо.

Спокойный. Собранный и как всегда уверенны в себе.

И именно поэтому мне сразу захотелось захлопнуть дверь прямо перед его носом и желательно, чтобы она влетела в его красивую морду.

Несправедливо, что после почти бессонной ночи я чувствовала себя эмоциональной развалиной, а он выглядел так, словно успел выспаться, позавтракать, покорить мир и теперь зашёл сюда исключительно из вежливости. Словно ему не приходилось просыпаться среди ночи от собственных мыслей. Ведь внутри него не бушевали катастрофы…

— Можно? — спросил Виктор, внимательно глядя на меня.

Я не сдвинулась с места и даже не подумала отойти.

— Что тебе нужно?

Он слегка склонил голову набок, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на усталую усмешку.

— Доброе утро, Гарфилд.

Я тут же нахмурилась.

— Не называй меня так.

— Тогда впусти меня, и я подумаю.

— Я не приглашала тебя, Орлов.

На секунду его взгляд потемнел. Виктор медленно выдохнул, явно сдерживая раздражение. Я буквально видела это по тому, как напряглась его челюсть. Как дрогнули желваки. Он отвёл взгляд в сторону, прежде чем снова посмотреть на меня.

— Натали, я пришёл не за этим.

Я скрестила руки на груди, словно выставляя между нами дополнительную преграду.

— Тогда зачем ты здесь?

Что-то изменилось в его лице. Исчезло раздражающее спокойствие. Взгляд стал серьёзным и от этого мне сразу стало не по себе. Внутри тревожно шевельнулось нехорошее предчувствие.

— Отец и Инесса уехали сегодня утром, — сказал он.

Я моргнула. Несколько секунд просто смотрела на него, не понимая смысла слов. Будто услышала их на чужом языке.

— Что?

— У отца возникли срочные дела. Его вызвали обратно, — Виктор сделал небольшую паузу. — Инесса полетела вместе с ним.

Я смотрела на него, пытаясь осознать услышанное. Но слова никак не складывались в нормальную картину.

Не укладывались в голове. Не принимались сознанием. А потом внутри что-то резко ухнуло вниз. Сердце пропустило удар. По позвоночнику пробежал холод.

— Как… улетели?

Собственный голос показался мне чужим. Виктор сразу сделал шаг вперёд.

Наверное, он заметил, как изменилось моё лицо.

— Натали…

— Как это — улетели? — перебила я его, чувствуя, как голос становится резче. — А я?

В груди начинала подниматься паника. Подкрадывающаяся незаметно и мгновенно перехватывающая дыхание.

— Я должна вернуться домой, — слова сорвались с губ быстрее, чем я успела их обдумать. — Мне нужно домой — голова болезненно сжалось. — Почему мне никто ничего не сказал?

Виктор нахмурился ещё сильнее. Поставив стакан с кофе на тумбу возле входа, шагнул ближе. Он сделал это. Осторожно. Будто приближался к дикому животному, которое может сорваться в любой момент.

— Потому что всё решилось очень быстро.

— И что теперь?

Я уже чувствовала, как паника расползается по телу ледяными нитями. Пальцы начали подрагивать, а пПеред глазами вспыхнула больничная палата.

Рита.

Аппараты.

Белые стены.

Телефонные звонки.

Страх. Постоянный, изматывающий страх потерять её.

— Что теперь, Виктор? — спросила я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Я должна просто сидеть здесь и делать вид, что всё нормально?

Он выдержал мой взгляд. Не отвёл глаза.

Не попытался перебить.

— Мы остаёмся здесь ещё на два дня.

Я просто смотрела на него. Не веря.

Не понимая. Не принимая услышанное.

— Что? Зачем?

— Билеты только через два дня.

Мне показалось, что земля снова начала уходить из-под ног.

— Нет!

Это слово вырвалось почти шёпотом. Я покачала головой.

Раз.

Другой.

Третий.

Отказываясь принимать происходящее.

— Нет…

И в этот раз в моём голосе прозвучал уже не протест. Страх… тот самый, который я изо всех сил пыталась прятать последние недели и который сейчас, прорвавшись наружу, сжимал грудную клетку так сильно, что становилось трудно дышать.

— Нет. Я не остаюсь. Я не могу. Я должна домой. Мне нужно домой. Сегодня. Сейчас!

— Натали…

— Нет! — почти выкрикнула я, чувствуя, как всё внутри начинает мелко дрожать. — Ты не понимаешь! Я не могу просто взять и остаться здесь ещё на два дня!

— Тогда объясни мне, — голос Виктора стал ниже, жёстче, потеряв последние нотки терпения. — Объясни, чёрт возьми, почему для тебя это звучит так, будто конец света наступит, если ты задержишься ещё на сорок восемь часов?

Я замолчала. Ответ был… Он стоял у меня в горле тяжёлым комом, не давая сделать полноценный вдох. Мне хотелось закричать ему в лицо всю правду.

Всю.

Что там, дома, в белой палате, пропитанной запахом лекарств и отчаяния, лежит моя сестра. Что каждый день, каждый чёртов день, проведённый не рядом с ней, кажется мне предательством. Что мне страшно. Страшно до дрожи. До тошноты. Я хотела кричать ему о бессонных ночах, когда я лежу с открытыми глазами, уставившись в потолок и представляя самые ужасные варианты.

Как мне страшно однажды не успеть. Опоздать. Приехать слишком поздно.

Но я не сказала ничего…

Потому что если я начну — то уже не остановлюсь. Слова хлынут наружу, сметая всё, что я так долго и старательно удерживала внутри. А я не имела права разваливаться перед ним.

Не перед Виктором Орловым — человеком, который и без того слишком легко вытаскивал наружу всё то, что я годами закапывала глубоко внутри себя, пряча под слоями равнодушия и холодности.

— Я не обязана тебе ничего объяснять, — сказала я тихо, но жёстко.

— Нет. Не обязана. Можешь мне ничего не говорить, Натали. Но, может быть, уже хватит делать вид, что ты железная?

Я горько усмехнулась, покачав головой.

— А может быть, уже хватит делать вид, что тебе вообще есть до этого дело?

Виктор сделал еще один шаг ко мне…

Я почувствовала его запах — кофе, что-то свежее, мужское, и ещё до боли знакомое, отчего сердце болезненно дёрнулось, а дыхание моментально сбилось.

— Ты знаешь, что есть…

Я застыла. Сердце ударило о рёбра так сильно, что мне показалось — он сейчас услышит этот звук.

— Не говори глупостей, Орлов.— выдавила я, с трудом заставляя себя смотреть ему в глаза.

— Нет, Натали, — сказал он уже серьёзно, без привычной насмешки и без колкостей. — Я не знаю, что ты скрываешь. Не знаю, почему тебя так ломает каждый раз, когда речь заходит о возвращении домой. Не знаю, почему ты смотришь на мир так, будто он тебя уже однажды пережевал и выплюнул. Но я вижу, что тебе очень херово.

Я отвернулась, закусив внутреннюю сторону щеки, потому что если бы ещё секунду продолжала смотреть ему в глаза, то, наверное, всё-таки сломалась бы.

— И что? — спросила я едва слышно.

— И ничего, — ответил он неожиданно мягко. — Просто… дай нам эти два дня.

— Что? — я медленно повернула голову.

Виктор тяжело выдохнул, проведя ладонью по затылку, словно и сам не верил, что говорит это вслух.

— Дай нам эти два дня, Натали. Без войны. Без вечной ругани. Без того, что мы оба делаем вид, будто готовы друг друга придушить.

— Я готова это сделать прямо сейчас…

— Возможно, — хмыкнул он, и уголок его губ едва заметно дёрнулся. — Но я сейчас серьёзно.

Я смотрела на него настороженно. Слишком серьёзный Орлов пугал меня гораздо сильнее, чем злой. Его злость была привычной. Понятной и безопасной для меня. А вот эта искренность, внезапно появившаяся в его взгляде, выбивала почву из-под ног.

— Я не хочу сидеть с тобой в отеле два дня, — сказала я холодно.

— А я и не предлагаю.

— Тогда что ты, блядь, предлагаешь?

Виктор помолчал, будто собираясь с мыслями. А потом, чуть опустив взгляд, тихо сказал:

— Выдохни.

Я моргнула.Он поднял глаза.

— Просто выдохни, Натали. Хоть раз. Хоть на два дня. Перестань держать весь мир на своих плечах так, будто если ты на секунду расслабишься, всё рухнет.

Я смотрела на него, чувствуя, как он случайно коснулся старой раны, которую я изо всех сил старалась не замечать. Он говорил именно то, что мне, наверное, давно нужно было услышать.

Но я не хотела это принимать…

— Ты не понимаешь, о чём говоришь, — прошептала я.

— Возможно. Но я вижу тебя.

Эти слова прозвучали так просто и тихо, что у меня вдруг защипало глаза. Я резко отвернулась к окну. Нет. Только не слёзы. Я смотрела на Лондон, расплывающийся за стеклом цветными пятнами, и отчаянно пыталась взять себя в руки.

— Я покажу тебе город, — продолжил Виктор уже тише. — Не тот, который видят на картинках, а нормальный. Живой. Настоящий. Просто… побудь здесь не как жена моего отца. Не как девушка, которая всё время должна кому-то что-то доказывать. А просто как ты, Натали…

Я усмехнулась, хоть и вышло это жалко и совсем неубедительно.

— А ты уверен, что я вообще знаю, какая я — просто я?

Викто долго смотрел на меня, прежде чем я услышала его ответ:

— Нет, — сказал он наконец. — Но я хочу это узнать.

Господи. Ну почему именно он? Почему именно сейчас?

— А что потом? — спросила я, всё ещё не глядя на него.

— А потом мы вернёмся.

— И?

Я обернулась… и тогда Виктор сказал то, чего я совсем не ожидала услышать.

— И я исчезну.

Я нахмурилась. Он усмехнулся, но очень коротко и невесело. Улыбка мелькнула и тут же погасла, словно её никогда не было.

— Я вернусь в Бруклин. Меня ждёт работа. Развод. Моя обычная дерьмовая жизнь, — сказал он, чуть пожав плечами. — А ты вернёшься в свою.

Почему-то от этих слов мне стало… неприятно? Глупо. Нелепо. Но всё равно неприятно.

— Тогда зачем всё это? — тихо спросила я, опуская взгляд.

Виктор посмотрел на меня так, что внутри снова всё покрылось трещинами, будто едва успевшая затянуться рана открылась вновь.

— Потому что сейчас, пока у меня ещё есть эти два дня… — его голос стал ниже, тише, почти хриплым. — Я хочу насладиться временем с тобой.

У меня перехватило дыхание. Воздух в комнате вдруг стал слишком плотным.

Но я не была готова к его серьезным признаниям. Нет. Не сейчас… поэтому я не смогла сделать ничего лучше, чем отшутиться.

— Ты невозможен, — выдохнула я.

— Знаю.

— Самовлюблённый придурок.

— Тоже знаю.

— Идиот.

— Почти комплимент.

Я всё-таки фыркнула. Тихо, против собственной воли. На его лице тут же появилась короткая, обаятельная улыбка, заставившая меня закатить глаза.

— Ты сейчас специально меня бесишь? — спросила я, стараясь сохранить серьёзность.

— Это мой язык любви, Гарфилд.

— Господи, я тебя ненавижу.

— Нет, — тихо сказал он, глядя на меня так пристально, что улыбка мгновенно исчезла с моего лица. — Не ненавидишь.

Мы замолчали. Снова.

Я смотрела на него и понимала, что должна сказать «нет». Жёстко. Сразу.

Окончательно. Потому что это было бы правильно. Потому что так было бы безопаснее.

Два дня рядом с Виктором — это не отдых. Это катастрофа с красивыми глазами, улыбкой и руками, от прикосновений которых у меня до сих пор слабели колени.

Но, Господи… Я так устала.

Так безумно, чудовищно, до ломоты в костях устала всё время быть сильной.

Всё время держаться. Помнить, зачем я живу, ради кого дышу, сколько должна выдержать и скольким ещё приходится жертвовать. Устала просыпаться с тяжестью в груди. Устала делать вид, что справляюсь. Тащить всё на себе, не позволяя себе ни слабости, ни передышки… и поэтому я сдалась.

Не полностью. Не честно. Не с открытым сердцем. Но всё-таки сдалась.

Отведя взгляд и почувствовав, как внутри медленно рушится последняя линия обороны, я тихо сказала:

— Только два дня.

Я снова посмотрела на него. Виктор стоял неподвижно, не сводя с меня взгляда, словно только что я дала ему не согласие на прогулку по Лондону, а нечто гораздо более важное.

— Только два дня, — повторила я жёстче, цепляясь за собственные слова как за спасательный круг. — И ты не лезешь туда, куда я не хочу тебя пускать.

— Хорошо, — он медленно кивнул.

— И не задаёшь лишних вопросов!

— Постараюсь.

— Нет. Не постараешься. Не задаёшь!

— Ладно. Не задаю, — уголок его губ дрогнул.

— И…

Я осеклась, потому что не знала, что ещё сказать. На самом деле мне хотелось сказать совсем другое. Слова, подступившие к горлу, так и остались невысказанными. Опустив глаза и крепко сжав пальцы, я молчала, боясь, что стоит произнести их вслух — и пути назад уже не будет.

Не смотри на меня так.

Не будь со мной мягким.

Не говори со мной тихим голосом, от которого внутри становится тепло.

Не делай вид, что видишь меня насквозь.

Не замечай того, что я так старательно прячу от остальных.

Не становись тем, о ком я потом не смогу забыть.

Но, конечно же, ничего из этого я не сказала вслух. Сглотнув подступивший к горлу ком и заставив себя отвести взгляд, я лишь коротко выдохнула:

— И не беси меня.

Виктор усмехнулся. Его губы дрогнули в знакомой полуулыбке, от которой мне почему-то захотелось одновременно ударить его и улыбнуться в ответ.

— Это уже слишком жёсткие условия, Гарфилд.

— Уходи! Дай мне хотя бы одеться, — я закатила глаза, пытаясь скрыть предательски мелькнувшее веселье.

Виктор сделал шаг назад, но не ушёл.

Вместо этого задержался в дверях, опираясь плечом о косяк и продолжал смотреть на меня тем самым взглядом, от которого внутри всё снова начинало плавиться и ломаться.

Он видел не только меня настоящую, но и все мои страхи, тщательно спрятанные за привычной маской спокойствия.

— У тебя час, — тихо сказал он.

— На что? — я нахмурилась.

— На то, чтобы собраться.

На мгновение его взгляд скользнул по моему лицу, задержавшись чуть дольше, чем следовало.

— А потом я покажу тебе Лондон, Гарфилд.

Я уже открыла рот, собираясь в очередной раз возмутиться из-за этого дурацкого прозвища, но он, словно заранее угадав мою реакцию, коротко усмехнулся и добавил:

— И, Натали…

Что-то в его голосе заставило меня насторожиться. Сердце неожиданно дрогнуло.

— Что…

Он помолчал несколько секунд, словно подбирая слова. А потом, посмотрев мне прямо в глаза, сказал так тихо, что по коже мгновенно побежали мурашки:

— Попробуй сегодня хотя бы немного пожить для себя.

Я старалась сделать вид, что его слова не тронули меня. Но они попали именно туда, куда он целился. Там, куда я давно никого не подпускала. Там, где жила бесконечная усталость, накопившаяся за долгие годы. Там, где я давно перестала думать о себе. Потому что всегда были дела важнее. Люди важнее. Обязанности.

А я — потом. Когда-нибудь. Если останется время и силы. Но времени никогда не оставалось. Как и сил.

Я уже хотела отвернуться, спрятаться за привычным раздражением или какой-нибудь колкостью, но не успела, потому что Виктор вдруг шагнул ко мне и прежде чем я успела понять, что происходит, взял меня за талию. Будто это было самым естественным движением в мире.

Тёплые пальцы сквозь ткань обожгли кожу.

— Ты что делаешь? — выдохнула я, ошарашенно уставившись на него.

Мои ладони невольно упёрлись ему в грудь, чувствуя под пальцами тепло его тела и размеренное биение сердца. Но оттолкнуть его почему-то оказалось гораздо сложнее, чем следовало.

Виктор посмотрел на меня сверху вниз с искренним недоумением, будто действительно не понимал, в чём проблема. И от этого спокойного взгляда мне стало совсем не по себе.

— Начинаю пользоваться своими двумя днями.

И, не дав мне даже возможности возразить, он наклонился и поцеловал меня. Это был совсем не тот поцелуй, к которым я уже успела привыкнуть рядом с ним. Не жёсткий. Не голодный. Не разрушающий… он был другим.

Медленным. Ленивым. Почти… нежным. Я замерла, не сразу понимая, что вообще происходит. Тело на мгновение перестало принадлежать мне, растерявшейся и совершенно не готовой к такой неожиданной мягкости.

Его губы двигались неспешно, будто он никуда не торопился. Впереди действительно были эти два дня, а мир за дверью перестал существовать. Не было никаких проблем, страхов и обязательств, годами давивших мне на плечи… И от этой невозможной, почти болезненной иллюзии что-то внутри меня сжалось.

Я поймала себя на том, что не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Но эта мысль испугала меня больше всего. Когда Виктор чуть отстранился, я ещё несколько секунд просто смотрела на него, не находя слов. Сердце билось быстро. Дыхание сбилось. А в голове стояла совершенно нелепая, оглушающая пустота. Все мысли, испуганно вспорхнув, разлетелись в разные стороны.

— Это что сейчас было? — наконец хрипло спросила я, стараясь вернуть себе хотя бы видимость контроля.

Виктор усмехнулся. Легко и почти довольно. Моя растерянность забавляла его куда больше, чем должна была.

— Это было доброе утро.

— Ты псих, Орлов! — я неверяще уставилась на него.

— А ты мне позволяешь мне быть им… рядом с тобой, — уголок его губ дрогнул.

У меня мгновенно вспыхнули щёки.

От возмущения и смущения… и оттого, что где-то глубоко внутри я понимала: в его словах было много правды.

— Я тебе ничего не позволяла!

— М-м-м… — протянул он, явно не поверив ни единому слову.

Его взгляд, скользнувший по моему лицу, заставил меня почувствовать себя до неприличия прозрачной. Он видел не только моё раздражение. Но и то, как отчаянно я пыталась убедить прежде всего саму себя, что этот поцелуй ничего не изменил.

Хотя внутри уже всё было совсем не так спокойно, как несколько минут назад.

Я раздражённо толкнула его в плечо и направилась к выходу из номера, стараясь скрыть смущение, всё ещё предательски тлевшее где-то внутри.

— Пошли уже, пока я не передумала.

— Уже иду, — донеслось за моей спиной.

В его голосе отчётливо слышалась улыбка, и это раздражало меня ещё сильнее.

Когда мы вышли на улицу, Лондон встретил меня прохладным воздухом, пахнущим недавним дождём, влажным асфальтом, блестевшим под редкими лучами солнца, красными автобусами, неторопливо скользившими по дорогам, чёрными такси, старинными фасадами зданий, хранивших отпечатки нескольких эпох, людьми, спешащими по своим делам со стаканами кофе в руках, и особенной атмосферой большого города, наполненного движением, шумом и жизнью.

Город жил. Дышал. Каждая улица, каждый перекрёсток, каждый дом казались частью огромного организма, никогда не засыпающего до конца.

И я действительно застыла. Просто в какой-то момент мне и правда стало трудно дышать. От красоты и масштаба. От ощущения чего-то нового, неожиданно ворвавшегося в мою жизнь. Я медленно огляделась по сторонам, чувствуя, как внутри поднимается давно забытое чувство — искреннее восхищение. Лёгкое. Чистое. Почти детское.

На несколько секунд исчезли мысли о проблемах. О будущем. О том, что ждёт меня после возвращения.

Остался только этот город, раскинувшийся передо мной, и ощущение свободы, приятно отзывавшееся где-то глубоко в груди.

— Ну? — услышала я рядом голос Виктора. — Впечатляет?

Я медленно повернулась к нему.

— Это… — на мгновение я потерялась в словах, не находя подходящего определения. — Это безумно красиво.

Виктор смотрел не на город. На меня.

— Я так и думал, — тихо сказал он.

Мы шли по улицам, и впервые за очень долгое время я поймала себя на том, что действительно смотрю по сторонам. Не в экран телефона. Не в бесконечный поток собственных мыслей. А в жизнь. Настоящую… окружавшую меня со всех сторон.

Я наблюдала за музыкантом, игравшим на углу улицы, за пожилой парой, неспешно державшейся за руки, за детьми, бегущими впереди родителей, за туристами, увлечённо рассматривавшими карту.

И постепенно внутри становилось легче. Тише. Спокойнее.

Мы зашли за кофе, и горячий стакан приятно согревал ладони. Потом Виктор повёл меня куда-то пешком, рассказывая по дороге разные мелочи про районы, здания, людей, привычки местных жителей и места, которые обычно не замечают туристы. Я слушала вполуха. Потом внимательнее. А спустя какое-то время неожиданно поняла, что мне действительно интересно.

Очень интересно. Его голос звучал спокойно и уверенно. Он рассказывал легко, не стараясь произвести впечатление и не пытаясь казаться умнее, чем есть. Говорил о вещах, которые любил и хорошо знал.

Я вдруг осознала, что мне нравится его слушать.

Нравится наблюдать за тем, как меняется его лицо, когда он чем-то увлечён. Нравится слышать редкие нотки искреннего тепла в голосе. Нравится видеть человека, скрытого за привычными подколками, раздражающими шутками и вечным стремлением вывести меня из равновесия. Потому что, когда Виктор не спорил, не провоцировал, не бесил меня намеренно и не пытался вывести из себя, он оказывался совсем другим.

Глубже. Спокойнее. Настоящим.

И это пугало. Очень. Ведь именно таким он нравился мне всё больше. А нравиться мне он не должен был… Совсем не должен.

Но даже осознавая это, я всё равно продолжала прислушиваться к его голосу, продолжала ловить его улыбки и замечать детали, которые раньше предпочитала игнорировать. И с каждой минутой становилось всё труднее убедить себя в том, что через два дня мне будет легко уйти.

Мы шли вдоль оживлённой улицы, заполненной маленькими магазинами, книжными лавками, уютными кофейнями и цветочными витринами, утопавшими в ярких красках. В воздухе смешивались запахи свежей выпечки, кофе и дождя, недавно прошедшего над городом. А мы просто шли рядом. Без споров и взаимных уколов. Без попыток задеть друг друга. И именно это непривычное спокойствие подтолкнуло меня к вопросу, который раньше я бы никогда не задала. Повернув голову к Виктору и несколько секунд рассматривая его профиль, я спросила:

— Почему ты живёшь в Бруклине?

Он перевёл взгляд на меня. В его глазах мелькнуло лёгкое удивление.

— Внезапно.

— Просто интересно, — я пожала плечами.

— Ты способна интересоваться кем-то, кроме себя? Надо же.

Я тяжело вздохнула.

— Ещё одно слово — и я столкну тебя под автобус.

Виктор усмехнулся. Тихо и почти довольно. Его реакция неожиданно вызвала у меня ответную улыбку, которую я поспешила спрятать. Некоторое время Виктор молчал, задумчиво скользя взглядом по прохожим. Сложилось впечатление, что он взвешивает ответ и решает, насколько откровенным готов быть. Для человека, привыкшего скрывать свои настоящие мысли за сарказмом и насмешками, это было непривычно. И я поймала себя на том, что действительно жду его ответа.

Не из вежливости. Не ради поддержания разговора.

Мне действительно хотелось узнать. Понять. Увидеть чуть больше того человека, которого он так старательно прятал от окружающих. Юл

— Потому что в какой-то момент это стало единственным местом, где я мог дышать самостоятельно.

Я невольно нахмурилась. Что-то в его голосе заставило меня посмотреть на него внимательнее. Виктор больше не улыбался. Сунув руки в карманы куртки и слегка опустив голову, он продолжил:

— Отец открыл там часть бизнеса, когда мне было лет двадцать с небольшим. Сначала я просто мотался туда-сюда. Потом остался. А потом как-то незаметно начал управлять частью его дел уже оттуда.

Я слушала, не перебивая.И чем спокойнее он говорил, тем сильнее чувствовалось, сколько всего осталось за пределами этих коротких фраз. Сколько недосказанного скрывалось между словами.

— И тебе нравится?

На его губах появилась едва заметная улыбка — усталая и удивительно искренняя.

— Сначала — нет. Потом — слишком.

— Почему?

Он тихо выдохнул, подняв взгляд на противоположную сторону улицы.

— Потому что там на тебя всем плевать.

Я невольно хмыкнула. Но Виктор не улыбнулся в ответ и тогда смысл его слов дошёл до меня гораздо глубже. Не про равнодушие. Не про одиночество. Про свободу. Про возможность выйти из дома и остаться просто человеком. Не сыном Константина Орлова. Не наследником.Не тем, от кого все чего-то ждут. Просто человеком, затерявшимся среди миллионов других людей.

На мгновение я представила себе эту жизнь.

И неожиданно поняла, почему он остался. Иногда больше всего на свете хочется не внимания. А права исчезнуть из чужих ожиданий.

Я искоса посмотрела на Виктора, шедшего рядом. Ветер растрепал его волосы, а на лице застыло непривычно спокойное выражение. В этот момент он показался мне настоящим больше, чем за всё время нашего знакомства.

От этого открытия внутри стало тревожно. Чем больше я его узнавала, тем труднее становилось сохранять безопасную дистанцию между нами.

Виктор тихо усмехнулся и, засунув руки глубже в карманы куртки, пожал плечами:

— В Нью-Йорке всем плевать, кто ты, чей ты сын, сколько у тебя денег, с кем ты спишь, как живёшь. Там каждый слишком занят собой.

Я невольно улыбнулась. В его голосе не было ни обиды, ни раздражения. Только спокойная уверенность человека, давно принявшего эту особенность города и даже полюбившего её.

— А здесь?

Он повернул голову ко мне и бросил короткий взгляд.

— А здесь все слишком любят лезть друг другу в душу.

Я задумчиво кивнула. Эти слова неожиданно отозвались внутри.

— Понимаю.

— Ещё бы тебе не понимать.

— Это сейчас был намёк на то, что я закрытая?

Уголок его губ дрогнул.

— Это был не намёк, Гарфилд. Это факт.

— Иди к чёрту, — я возмущённо фыркнула.

— Уже был. Не впечатлило.

Я закатила глаза, стараясь выглядеть раздражённой. Получилось не очень. По крайней мере, Виктор явно не поверил.

Его усмешка стала шире. А мне неожиданно захотелось улыбнуться в ответ. От этой мысли я едва не споткнулась.

Именно такие моменты и были самыми опасными… Не поцелуи. Не случайные прикосновения. Не его взгляды, от которых сердце начинало биться быстрее.

А вот это… Простые разговоры. Лёгкие шутки. Смех, вырывающийся сам собой.

Ощущение спокойствия, постепенно проникавшее под кожу и незаметно занимавшее всё больше места внутри.

Я шла рядом с ним, слушая шум города, наблюдая за прохожими и чувствуя, как впервые за долгое время напряжение понемногу отпускает. Не исчезает полностью, но ослабевает. Позволяет дышать свободнее и хотя бы ненадолго перестать контролировать каждую эмоцию, каждую мысль и слово.

К своему ужасу, я всё чаще ловила себя на том, что рядом с Виктором мне легко.

Не нужно притворяться сильнее, чем есть. Не нужно постоянно держать оборону. Просчитывать каждую фразу наперёд.

Я могла просто идти рядом. Слушать.

Отвечать. Молчать. И не чувствовать угрозы.

Осознав это, я крепче сжала пальцы на стаканчике с кофе и отвернулась к витринам, стараясь скрыть собственные мысли.

Но было слишком поздно. Они уже успели пустить корни.

А самое неприятное заключалось в том, что мне начинало нравиться это чувство.

Нравилось гораздо больше, чем следовало.

***

Мы остановились у небольшого каменного моста, перекинутого через узкий канал. Внизу медленно текла тёмная вода, покрытая лёгкой рябью и отражавшая затянутое облаками небо. Ветер, пробиравшийся под воротник пальто, приносил с собой сырость и прохладу. Где-то вдалеке слышался приглушённый шум машин. Но здесь, у воды, город неожиданно отступил на второй план. Я подошла к перилам и, опершись ладонями о холодный камень, посмотрела вниз. Течение неспешно уносило отражения домов и фонарей, размывая их на поверхности воды.

Несколько секунд я молчала, собираясь с мыслями.Вопрос вертелся в голове уже давно. Слишком давно. И теперь, стоя рядом с ним, я вдруг поняла, что хочу услышать ответ. Не из любопытства. Не для того, чтобы причинить боль… а потому что, она была частью его жизни. Частью человека, которого я постепенно начинала узнавать.

Проведя пальцами по шероховатому камню перил и не поднимая взгляда, я тихо спросила:

— А Диана?

В ту же секунду я почувствовала, как что-то изменилось. Воздух между нами стал тяжелее. Виктор не ответил сразу.

Сердце неприятно сжалось. Я медленно повернула голову к нему. Он стоял чуть в стороне, засунув руки в карманы и глядя куда-то вперёд. Только теперь в его позе не осталось прежней лёгкости и расслабленности.

Лицо стало жёстче. Скулы обозначились резче. Плечи заметно напряглись. А челюсть оказалась сжата так сильно, что на щеке дрогнула мышца.

Я невольно задержала дыхание. Никогда раньше не видела, чтобы одно имя так быстро меняло его.

Внутри внезапно поднялось странное чувство. Не ревность. Не злость. Мне вдруг захотелось забрать свой вопрос обратно. Сделать вид, что я его не задавала.

Но было уже поздно. Тишина между нами продолжала растягиваться, становясь всё более тяжёлой.

— Не хочешь — не говори, — тихо сказала я, отводя взгляд к воде.

Мне не нравилось видеть его таким. Не нравилось замечать боль, которую он явно пытался скрыть.

— Нет, — наконец произнёс он. — Раз уж мы сегодня играем в откровенность…

Его голос прозвучал ровно. Люди редко говорят о важном таким спокойным голосом.

Виктор всегда производил впечатление человека, который либо отвечает резко и сразу, либо не отвечает вообще. Он не выглядел мужчиной, склонным к сомнениям, не был похож на того, кто перебирает слова, прежде чем произнести их вслух. Но сейчас он молчал. Смотрел куда-то вперёд, за реку, за серое небо, за крыши старых домов, будто там, в этом чужом горизонте, можно было найти ответ, который не будет резать по живому.

Я стояла рядом, не двигаясь, и впервые за всё время не пыталась ни язвить, ни прятаться за привычной резкостью.

Мне… почему-то вдруг не хотелось, чтобы он закрывался.

Это было неправильно. Очень. Но это было правдой.

Виктор провёл ладонью по подбородку, потом сунул руки в карманы и слегка качнулся на пятках, словно ему было физически некомфортно стоять на месте в этом разговоре.

— Сначала всё было… нормально, — сказал он спустя несколько секунд. — Даже хорошо. Легко. Без лишних драм. Она не пыталась меня перевоспитать, не лезла в душу, не устраивала истерик, не задавала тупых вопросов. Меня это устраивало.

— То есть ты женился, потому что тебе было удобно? — тихо спросила я.

Он повернулся ко мне.

— А многие женятся по другой причине? — спросил он.

Я не ответила… потому что, если честно, не знала.

Наверное, когда-то я бы сказала: да, конечно. По любви. По безумию. По желанию быть рядом. По той самой глупой, красивой, вечной причине, в которую нас заставляют верить фильмы, книги и чужие счастливые фотографии. Но после всего, что произошло со мной, я уже не была уверена, что вообще имею право рассуждать о любви.

— Потом мы поженились, — продолжил Виктор. — Без особого пафоса и цирка. Без «и жили они долго и счастливо». Просто… это был логичный шаг.

— И ты её любил?

Он снова усмехнулся. На этот раз горько.

— Я думал, что да.

Не «я любил». А «я думал, что любил».

Самая болезненная форма разочарования.

— А потом? — тихо спросила я.

Виктор сжал челюсть. Я заметила это сразу. Как напряглись его скулы и секунду потемнел взгляд.

— А потом я узнал, что она трахается с другим, — произнёс он ровно.

— Виктор…

— Не надо, — коротко оборвал он.

Я замолчала. Он смотрел вперёд, но я видела, как в нём всё закаменело.

— Я не поймал их в постели, если тебе интересно, — сухо продолжил он. — Не было никакой красивой драматичной сцены. Никаких разбитых бокалов, криков, пощёчин, слёз. Всё было куда банальнее. Слишком банально для того, как сильно это, чёрт возьми, меня разъебало.

Я медленно выдохнула, но ничего не сказала. Я понимала - ему не нужно сочувствие. Ему нужно договорить.

— Я просто увидел сообщения, — сказал он. — Случайно. Телефон был у меня в руках. Ей кто-то написал. Я даже не собирался читать, но… — он криво усмехнулся. — Там, знаешь ли, сложно было не прочитать, когда на экране всплыло: «Скучаю по твоему телу».

— И что ты сделал? — тихо спросила я.

— Сначала ничего, — ответил он. — Просто сидел и смотрел в экран, как последний идиот. Наверное, минут пять. Может, десять. Даже не помню, — он замолчал, а потом добавил чуть тише: — А потом вдруг понял, что самое отвратительное даже не в том, что она мне изменяла.

— А в чём? — я нахмурилась.

Виктор повернул голову ко мне и в его взгляде вдруг было столько злой, выжженной пустоты, что у меня внутри всё сжалось.

— В том, что я, кажется, не был даже удивлён. Я просто слишком долго не хотел смотреть правде в глаза.

Я отвернулась к реке, потому что внезапно стало слишком тесно внутри собственного тела. Слишком много параллелей и боли, похожей на мою.

— И с тех пор ты не веришь? — тихо спросила я.

— А я раньше верил? — он усмехнулся.

— Не знаю…

— Вот и я не знаю, Натали.

Несколько секунд мы просто стояли рядом. Молчали. Слушали, как где-то вдалеке гудят машины, как по мосту проходят люди, как город живёт своей чужой, красивой, шумной жизнью, пока у нас здесь, на этих нескольких квадратных метрах, происходило что-то слишком личное. Что-то, чего не должно было происходить между нами.

Что было опаснее любого секса. Потому что тела — это одно. А вот правда… Правда — это всегда гораздо хуже.

— Поэтому ты такой? — спросила я, не глядя на него.

— Какой?.

Я повернулась к нему и вскинула бровь.

— Нуу… как бы сказать, — я протянула слова. — Вспыльчивый? Не умеющий сдерживать свои эмоции? Вечно на всех злой?

— Я не злой, — он усмехнулся, качая головой.

— Серьёзно?

— Ладно, — сдался он. — Иногда.

— Иногда? Виктор, ты разговариваешь так, будто всю жизнь с кем-то ведешь войну.

— Может, так и есть.

— И с кем же?

Он посмотрел мне прямо в глаза.

— В последнее время в основном с тобой. Я закатила глаза, хотя внутри почему-то снова всё дрогнуло.

— Ужасный ответ.

— Зато честный.

— Ненавижу честность.

— Врёшь.

— Нет.

— Врёшь, — повторил он тише. — Ты просто боишься её не меньше, чем я.

Я открыла рот, чтобы съязвить, но не смогла. Потому что он опять попал в точку. И меня это разозлило… ужасно.

— Ну хватит с меня вопросов, Гарфилд, — Виктор мягко улыбнулся. — Твоя очередь.

— Ну уж нет, — я быстро покачала головой, улыбаясь.

Но улыбка ушла с лица так же быстро, как и появилась.

— Твои родители? — Виктор посмотрел мне в глаза и я тут же напряглась.

Всё внутри будто схлопнулось.

— Не хочешь — не отвечай, — уже спокойнее сказал он.

Я сглотнула. Горло внезапно стало сухим.

— Их нет, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Они умерли.

Виктор замолчал… и слава богу. Мы сделали ещё несколько шагов в тишине и он всё-таки тихо спросил:

— Давно?

— Не так давно, чтобы я успела привыкнуть, — я медленно кивнула, глядя куда-то себе под ноги.

Виктор не стал лезть дальше. За это я была ему почти благодарна и чтобы не утонуть в этой теме, я резко перевела разговор.

— А твоя мама?

Я заметила как изменился его взгляд. Почувствовала физически — как будто воздух между нами стал плотнее.

Чёрт. Я сама поняла, что ляпнула лишнее, в ту же секунду.

— Я знаю, ты просил не спрашивать, — быстро сказала я, глядя на него. — И если не хочешь — не надо. Просто… я понимаю, что это больная тема, но…

Он остановился… и я тоже остановилась.

Лондонская улица вокруг нас жила своей жизнью — кто-то смеялся, кто-то торопливо шёл мимо, где-то хлопнула дверь кафе, вдалеке посигналило такси — но для меня всё это вдруг стало фоном.

Потому что Виктор смотрел на меня так, будто решал — послать меня к чёрту или всё-таки ответить. И спустя несколько секунд он, тяжело выдохнув, всё же сказал:

— Маму звали Лара.

Он отвернулся, будто ему было проще говорить, не глядя мне в глаза.

— Она была… — он усмехнулся себе под нос, и в этой усмешке было столько нежности, что у меня что-то болезненно дрогнуло внутри, — катастрофой.

— В каком смысле? — я не сдержала слабую улыбку.

— В прямом, — хмыкнул он. — Очень красивая громкая и… очень живая. Всегда всё контролировала. Всех. Особенно отца.

— Не верю, что кто-то мог контролировать Константина Орлова.

— А зря, — Виктор впервые за последние минуты усмехнулся по-настоящему. — Мама держала его так, что он рядом с ней был почти ручным.

— Серьёзно?

— Абсолютно. Она могла одним взглядом заставить его замолчать. Одним словом — развернуть и увести с любого скандала. Отец с ней был… другим.

Я слушала молча. Очень внимательно. Потому что в его голосе вдруг появилось что-то такое, чего я раньше в нём не слышала.

Тепло.

Боль.

Тоска.

— Она была очень сильной, — тихо продолжил он. — Очень. И при этом… настоящей. Никогда не играла. Никогда не прогибалась. Даже перед отцом. Особенно перед ним, — он усмехнулся, опуская взгляд. — Он был по ней больной, если честно.

Я почувствовала, как уголки моих губ дрогнули.

— А она по нему?

Виктор поднял на меня глаза. И вдруг ответил без тени иронии:

— Безумно.

От этих слов внутри стало как-то странно. Тепло. И почему-то очень грустно.

— Она умерла несколько лет назад, — уже тише сказал он.

Я почувствовала, как всё во мне сжалось.

— Онкология, — произнёс Виктор, и его голос стал сухим, почти хриплым. — Они долго скрывали. Слишком долго. Даже от нас. Сначала делали вид, что всё под контролем. Что это лечится. Что она справится, — он замолчал. Провёл рукой по затылку, явно пытаясь держать себя в руках. — А потом стало уже поздно…

Я не шевелилась. Даже дышать старалась тише.

— Она умерла у него на руках, — сказал он наконец.

У меня внутри будто что-то оборвалось. Я медленно закрыла глаза на секунду.

Чёрт.

Чёрт.

— Мне очень жаль, Виктор, — тихо сказала я.

— Мне тоже, — он усмехнулся, но эта усмешка была пустой.

Несколько секунд мы стояли молча. Потом Виктор достал телефон, что-то быстро открыл и, не говоря ни слова, протянул его мне.

— Смотри.

Я машинально взяла телефон в руки. На экране была фотография. Семейная. Константин — моложе, но всё такой же тяжёлый, сильный, с этим своим холодным взглядом, который ощущался даже через экран. Рядом с ним — женщина…

И я… я буквально перестала дышать.

Женщина на фотографии была… Я медленно подняла взгляд на Виктора, потом снова опустила его на экран, будто не веря собственным глазам. Светлые, рыжие волосы. Тонкие, но чёткие черты лица. Тот же разрез глаз. Та же форма губ. Даже этот упрямый, вызывающий взгляд.

Нет.

Нет.

Этого не может быть.

У меня похолодели пальцы.

— Виктор… — выдохнула я, не отрывая взгляда от фотографии. — Я… — голос предательски дрогнул.

— Скажи, что мне кажется.

Он смотрел на меня очень спокойно, как человек, который уже давно принял эту правду… и только я сейчас впервые в неё врезалась.

— Или твоя мама… — шепнула я, чувствуя, как по спине ползёт холодок.

Он чуть склонил голову. И очень тихо, почти без эмоций сказал:

— Да. Ты очень на неё похожа, Натали.

У меня внутри всё оборвалось. Я уставилась на него, чувствуя, как реальность под ногами начинает опасно плыть.

Нет.

Нет-нет-нет.

Это не могло быть правдой. Это… это объясняло слишком многое. Слишком.

Я резко отвернулась, будто мне не хватило воздуха. Теперь всё вставало на свои места. Всё. Почему Константин с самого начала смотрел на меня так странно. Почему в его взгляде всегда было что-то большее, чем просто холодный расчёт. Почему он был ко мне… не просто терпим. Почему временами в его голосе появлялось это непонятное, болезненное смягчение.

Он не видел меня. Он видел её. Свою умершую жену. Свою Лару.

— Вот чёрт… — выдохнула я едва слышно.

Виктор молчал и это молчание сейчас было страшнее любых слов.

Я снова посмотрела на фотографию. На женщину, которая была мертва уже несколько лет. На женщину, с которой я была похожа так, что это пугало. На ту, которую, судя по всему, Константин Орлов так и не отпустил. И вдруг я почувствовала себя не просто потерянной.

А… заменой. Тенью. Чьим-то призраком.

Меня затошнило от этой мысли.

— Он выбрал меня поэтому? — хрипло спросила я, даже не понимая, хочу ли услышать ответ.

— Думаю… не только поэтому, — Виктор медленно выдохнул.

— Не только?

Он пожал плечами, но его взгляд был серьёзным.

— Мой отец не из тех людей, кто делает что-то только из жалости. Или только из ностальгии. Если он выбрал тебя — значит, причин несколько.

— Отлично, — горько усмехнулась я. — Просто прекрасно.

Я отдала ему телефон, чувствуя, как дрожат пальцы. Виктор убрал его в карман, не сводя с меня взгляда.

— Ты злишься?

— А как ты думаешь? — я нервно усмехнулась. — Получается, всё это время я ходила рядом с человеком, который смотрел на меня и видел в моём лице свою мёртвую жену? — выдохнула я, чувствуя, как внутри поднимается что-то истеричное. — Это вообще нормально?

— Нет, — спокойно сказал Виктор. — Это нихера не нормально.

Я горько усмехнулась, отворачиваясь. В груди стало тяжело… и я вдруг поняла ещё одну вещь.

Всё это время мне казалось, что я хотя бы понимаю правила этой сделки. Деньги. Брак. Условия. Холодный расчёт.

Я знала, на что шла… как мне казалось.

А теперь оказалось, что под этим всем было ещё что-то.

— Натали… — тихо позвал Виктор.

— Не надо, — я покачала головой.

— Посмотри на меня.

— Не хочу.

Он сделал шаг ко мне. Я почувствовала это раньше, чем увидела и всё-таки подняла на него глаза. Его взгляд стал мягче, а мне от этого стало только хуже.

— Ты не она, — тихо сказал он.

— Что? — я сглотнула.

— Ты не Лара, — повторил он, глядя мне прямо в глаза. — И, поверь мне, мой отец это тоже понимает.

— Ты сейчас серьёзно пытаешься меня успокоить? — я нервно усмехнулась.

— Пытаюсь.

— У тебя плохо получается.

— Знаю.

Я смотрела на него, чувствуя, как в груди болезненно дрожит. И ненавидела себя за то, что именно сейчас мне почему-то хотелось не спорить.

А просто… чтобы Виктор ещё что-нибудь сказал.

Что-нибудь такое, после чего станет чуть легче дышать. Но, конечно, ничего подобного Виктор Орлов не сказал.