Глава 41. Натали.
«Есть раны, которые не заживают. Мы просто учимся носить их под сердцем.»
Обратный полёт оказался куда тише, чем дорога сюда. Тишина мучила меня сильнее всего. Она была натянутой, стеклянной, режущей изнутри.
Я сидела у иллюминатора, поджав под себя ноги, завернувшись в мягкий плед, выданный стюардессой, и смотрела на плотные, белоснежные облака, медленно проплывающие под крылом частного самолёта.
Лондон остался позади.
Эти два дня — тоже.
И почему-то от этого было… больно. Так глупо. Так неправильно. Так не вовремя.
Я стиснула пальцами край пледа, стараясь не смотреть вправо.
Туда, где сидел Виктор.
Он находился совсем близко — в нескольких шагах от меня, в том же узком, дорогом, отделанном тёмной кожей и матовым деревом салоне, — но при этом казался сейчас бесконечно далёким.
Собранный. Спокойный. Слишком… чужой.
Он сидел, откинувшись в кресле, в чёрной рубашке и тёмном пиджаке, который так и не надел как следует, а просто небрежно бросил на плечи. Одна рука лежала на подлокотнике, в другой он держал стакан с водой, к которому почти не притрагивался. На лице — привычное, ленивое выражение, за которым он, как я уже поняла, прятал всё то, что не хотел показывать никому.
И особенно — мне.
Он почти не смотрел в мою сторону. Не говорил. Не существовал рядом со мной так, как существовал ещё вчера ночью.
Моё тело, предательское, глупое, всё ещё помнило его. Его руки. Его губы. То, как он смотрел на меня утром — будто видел насквозь и понимал обо мне больше, чем я сама себе позволяла признать. Я сжала челюсть, закрыв глаза.
Нет.
Не думать.
Не вспоминать.
Не позволять себе снова падать туда, откуда потом будет не выбраться.
Самолёт слегка качнуло, и я машинально вцепилась в подлокотник. Не потому что боялась летать. Нет. Страх был не в небе.
Страх был в том, что он исчезнет. Просто исчезнет из моей жизни так же внезапно, как и ворвался в неё.
Вернётся в свой Бруклин. К своей работе. К разводу. К своей нормальной жизни.
А я останусь здесь… в своей неправильной, купленной, фальшивой реальности. С мужем, который не муж.
С ролью, которую приходится играть. С больницей и Ритой. С долгом и проклятым чувством, что всё хорошее в моей жизни всегда длится слишком мало.
Я открыла глаза и всё-таки повернула голову в его сторону. Виктор заметил это сразу. Поднял взгляд и встретился со мной глазами. Между нами снова что-то дёрнулось. Но он первым отвёл взгляд. Будто намеренно. Он тоже держал себя за горло, чтобы не сказать лишнего.
Это разозлило меня и ранило одновременно. Я шумно выдохнула, а потом, прежде чем успела передумать, тихо спросила:
— Когда ты возвращаешься в Бруклин?
Вопрос повис между. Виктор чуть повернул голову, посмотрел на меня внимательнее, будто пытаясь понять, зачем я вообще это спросила.
— Через два дня.
Два дня. Всего лишь два чёртовых дня.
Мне стало холодно, хотя в салоне было тепло. Так нелепо, что захотелось рассмеяться самой себе в лицо. Как будто я имею право чувствовать что-то подобное.
— Понятно, — я кивнула, стараясь сделать вид, что это ничего не значит.
— Тебя это волнует? — спросил он вдруг спокойно.
— С чего бы? — я усмехнулась, повернувшись обратно к окну.
— Не знаю, Гарфилд. — В его голосе появилась знакомая, чуть насмешливая хрипотца. — Ты сама вдруг начала задавать вопросы, на которые обычно тебе плевать.
— Мне просто интересно, когда ты перестанешь портить мне жизнь своим присутствием, — я стиснула зубы.
— Тогда можешь выдохнуть. Ещё немного — и избавишься от меня.
Слова были сказаны легко… но внутри у меня что-то неприятно сжалось. Кто-то резко провернул в груди нож. Я промолчала… а если бы открыла рот, сказала бы совсем не то. Совсем…
Поэтому до конца полёта мы больше почти не разговаривали. Только иногда сталкивались взглядами. Я чувствовала на себе его внимание — почти ощутимое кожей.
Мне хотелось встать, подойти, сесть рядом и спросить: а тебе тоже больно?
Но я не спросила. У меня не было права на такую слабость. Жизнь уже давно научила меня: если ты хоть на секунду расслабишься, она ударит туда, где больнее всего. И, как выяснилось, урок этот я усвоила слишком хорошо.
Когда самолёт приземлился, у меня внутри уже жило какое-то дурное, липкое предчувствие. Я не могла объяснить его логически. Не могла назвать причину… но оно было. Сидело под кожей, неприятно царапало рёбра изнутри, не давая дышать полной грудью.
Мы спустились по трапу в промозглый, серый воздух. Россия встретила нас привычной тяжестью неба и колючим ветром, сразу пробравшимся под пальто.
Я машинально обхватила себя руками и в этот же момент в кармане сумки завибрировал телефон. Я вздрогнула и достала… на экране высветилось:
Константин Орлов.
Сердце неприятно ухнуло вниз. Я ответила почти сразу:
— Да?
— Натали, — голос Константина был ровным и собранным. — Где вы?
— Только что приземлились.
— Хорошо. Не заезжайте домой. Сразу ко мне в офис.
— Что случилось? — у меня пересохло во рту.
— Приезжайте, Натали.
— Константин, — мой голос сорвался, — что случилось?
Он молчал долю секунды, а потом произнёс тихо:
— Просто приезжай.
Связь оборвалась. Я медленно опустила телефон, чувствуя, как по позвоночнику начинает ползти холод.
— Что? — тут же спросил Виктор, заметив моё лицо.
Я посмотрела на него, и впервые за всё время полёта мне стало по-настоящему страшно.
— Твой отец просит срочно приехать в офис.
— Зачем? — Виктор нахмурился
— Не знаю, — я покачала головой.
Всю дорогу до офиса я сидела на заднем сиденье машины и не чувствовала собственных рук. Виктор был рядом. Так близко, что, если бы я захотела, могла бы просто протянуть ладонь и коснуться его пальцев. Но я сидела неподвижно. Смотрела перед собой и считала удары сердца.
Один.
Два.
Три.
Мне казалось, что если я сейчас позволю себе подумать вслух, назвать это вслух, оно станет реальным. А пока оно было неназванным, у меня ещё оставалась иллюзия. Лживая… но всё же.
Виктор несколько раз пытался что-то спросить, но я только качала головой. Я не могла говорить.
Когда машина остановилась у здания офиса, я вышла первой и почти бегом направилась внутрь, даже не дожидаясь, пока Виктор меня догонит.
Лифт.
Коридор.
Тишина.
Чёртовы стеклянные двери.
Секретарь Константина подняла на меня взгляд и сразу же встала:
— Он ждёт вас.
Я даже не постучала, распахнула дверь и вошла внутрь. Виктор — следом.
Константин стоял у окна, спиной к нам, держа одну руку в кармане брюк. На нём был тёмный костюм, идеально сидящий на его высокой фигуре, и только по чуть ссутуленным плечам я вдруг поняла: что-то действительно произошло.
Что-то такое, после чего мой мир уже не станет прежним.
Он обернулся и посмотрел сначала на меня. Потом на Виктора и тихо, слишком тихо сказал:
— Натали… лучше присядь.
Нет. Меня мгновенно затрясло. Нет. Нет.
— Что происходит?
Константин медленно подошёл ближе.
— Натали…
— Что происходит?! — уже громче повторила я, чувствуя, как паника начинает рвать меня изнутри.
Он провёл ладонью по лицу, будто собираясь с силами… и в эту секунду я всё поняла. Ещё до того, как он заговорил.
— Сегодня утром мне звонили из больницы, — сказал он тихо.
У меня всё внутри оборвалось…
— Нет… — выдохнула я почти беззвучно.
— Натали…
— Нет.
Я сделала шаг назад. Потом ещё один… я физически пыталась убежать от того, что уже неслось на меня, как поезд без тормозов.
— У Риты… — Константин запнулся, и я впервые в жизни увидела, как ему действительно трудно что-то произнести. — У Риты произошла смерть мозга.
Мир исчез. Я даже не поняла сначала, что перестала дышать. В ушах появился резкий, оглушающий звон. Пол под ногами качнулся так, будто меня сбросили с огромной высоты.
Нет.
Нет.
Нет.
Этого не может быть. Просто не может быть.
— Нет! — крик вырвался из меня сам, дикий, надорванный, животный. — Нет! Нет, нет, нет!
Я схватилась за край стола, но пальцы сорвались.
— Она жива! — голос сорвался на истерику. — Она жива, ты слышишь?! Она жива!
— Натали…
— Нет! — Я уже почти не видела ничего перед собой из-за слёз, хлынувших так резко, будто кто-то разорвал внутри плотину. — Нет! Она не могла! Она не могла! Она… она… она должна была… она…
Слова ломались. Разваливались. Я задыхалась. Не могла вдохнуть. Не могла стоять. Кто-то подхватил меня прежде, чем я рухнула на пол.
Виктор…
Я даже не поняла, когда именно он оказался рядом. Только вдруг почувствовала его руки. Я вцепилась в него так, будто если отпущу — умру тоже.
— Нет… — рыдала я ему в грудь, задыхаясь, срываясь на судорожные вдохи. — Нет… пожалуйста… пожалуйста… нет…
Он ничего не говорил, лишь крепче прижимал меня к себе. Одной рукой держал за затылок. Другой — за талию.
Он собирал мои разваливающиеся на части кости обратно.
— Тише, тише… — хрипло, почти шёпотом сказал он, но я уже ничего не слышала.
— Я не успела… — захлёбываясь слезами, выдавила я. — Я не успела… я должна была быть рядом… я уехала… я… я уехала…
Чувство вины ударило так сильно, что меня буквально скрутило пополам.
Я уехала.
Я жила.
Я дышала.
Я гуляла по Лондону. Смеялась. Целовалась. Позволяла себе хоть что-то почувствовать. Пока моя сестра умирала.
Господи. Господи, нет.
— Это не твоя вина, — резко сказал Виктор, словно прочитав мои мысли.
Я подняла на него мокрое, искажённое слезами лицо.
— Ты ничего не понимаешь! — почти закричала я, ударив его ладонью в грудь. — Ничего! Ничего не понимаешь!
И он действительно не понимал. Пока ещё — нет, но я увидела, как что-то в его взгляде изменилось. Как в нём мелькнуло осознание. Он посмотрел на своего отца, и снова на меня.
И вдруг всё сложил… Все мои срывы.
Все тайны. Всё.
— Рита… — очень тихо сказал он, почти не веря самому себе. — Это всё время была твоя сестра?
Я зажмурилась, снова уткнувшись лицом ему в грудь, и разрыдалась ещё сильнее.
Потому что да… это и была моя правда.
Вся моя проклятая, больная, страшная правда. Та самая, которую я так долго прятала. Из-за которой продала свою жизнь. Ради которой согласилась стать чужой женой. Ради которой отказалась от себя.
И всё равно… не спасла её.
— Натали, — голос Константина звучал глухо и устало, — врачи сказали, что по всем юридическим нормам это уже смерть. Они… они будут отключать аппараты.
Я закричала. Так, как, наверное, кричат только тогда, когда у человека из груди вырывают сердце. Я вцепилась в Виктора обеими руками, чувствуя, как меня буквально ломает пополам. Он держал меня крепко. Так, будто боялся, что я действительно рассыплюсь у него на руках.
И, возможно, так и было.
В ту секунду я и правда рассыпалась.
***
Я не помню, как вышла из кабинета. В какой-то момент стены, дорогая мебель, приглушённый свет, стеклянные перегородки, строгие лица сотрудников за дверью — всё просто превратилось в мутное, чужое пятно. Мир словно потерял резкость, звук и смысл, оставив мне только одно — тупую, невыносимую, животную боль, рвущую грудную клетку изнутри.
Я не шла. Я, кажется, просто падала вперёд. На автомате и последнем, истончившемся нерве.
Рита…
Это слово стучало в голове так громко, что заглушало всё остальное.
Смерть мозга… Я не принимала этого. Не понимала. Не хотела понимать. Как можно вот так взять и сказать о человеке, что его больше нет, если его сердце ещё бьётся? Если грудная клетка всё ещё поднимается — пусть и с помощью машины? Если её руки ещё тёплые? Если я еще несколько дней назад держала её ладонь и говорила, что всё будет хорошо? Как? Кто вообще дал людям право решать, где заканчивается жизнь?
Я резко толкнула стеклянную дверь плечом и вышла в коридор, не замечая, что плачу так сильно, что уже почти не вижу дороги перед собой. Слёзы лились непрерывно. Горячие. Солёные. Я задыхалась от них. От собственного крика, который всё ещё стоял у меня в горле.
— Натали!
Голос Виктора догнал меня и я даже не обернулась. Только ускорила шаг, почти переходя на бег. Если он сейчас снова меня коснётся — я окончательно развалюсь.
А я и так уже была не человеком. Куском мяса, в котором одна сплошная боль.
— Натали, стой!
— Оставь меня! — выкрикнула я, резко развернувшись к нему посреди пустого коридора. — Просто оставь меня в покое, Виктор!
Он остановился в нескольких шагах от меня. На нём всё ещё было то же самое тёмное пальто, волосы чуть растрепались, а в глазах — таких невозможных, таких тёплых и таких сейчас чужих — стояло что-то, от чего мне стало ещё хуже.
Он понял. Теперь он всё понял и я ненавидела это.
Ненавидела, что он увидел меня такой.
Сломанной. Голой не телом, а душой.
Без своей привычной дерзости. Без острого языка и брони.
— Я не уйду, — тихо сказал он.
Я истерично усмехнулась, качнув головой.
— Конечно, не уйдёшь. Тебе же надо всё знать, да? Всё раскопать. Всё понять. Всё, мать твою, контролировать.
— Натали…
— Что, Виктор?! — сорвалась я, почти захлёбываясь собственным голосом. — Что ты хочешь от меня сейчас услышать? Да, у меня умирает сестра! Да, я вышла замуж за твоего отца ради денег! Да, я вру всем вокруг, играю в счастливую жену и улыбаюсь людям, которых ненавижу, пока моя сестра лежит между жизнью и смертью! Ты доволен?!
Последние слова сорвались в крик — надорванный, что в конце голос просто сломался.
Виктор не ответил сразу. Он стоял, глядя на меня, и в его лице впервые за всё это время не было ни сарказма, ни раздражения. Только шок и… кажется боль .
Я не хотела его жалости. Не хотела его сочувствия. Не хотела, чтобы он смотрел на меня так, будто я вот-вот рассыплюсь в пыль прямо у него на глазах.
— Я не знал, — хрипло сказал он наконец.
— А теперь знаешь, — выдохнула я, вытирая лицо ладонями так резко, что кожа начала гореть. — И что? Тебе стало легче? Всё стало на свои места? Теперь ты наконец понял, почему я такая дрянь?
— Не смей так о себе говорить.
— А как мне о себе говорить, Виктор? — я нервно рассмеялась. — Как? Что я должна сказать? Что я сильная? Что я справлюсь? Что всё будет хорошо? — я снова замотала головой, чувствуя, как меня трясёт всё сильнее. — Ничего не будет хорошо. Ничего. Я всё равно её не спасла…
Эта фраза убила меня окончательно — в ней была правда.
Самая страшная из всех возможных. Я продала себя. Свою жизнь. Свою свободу. Своё будущее. Я позволила чужому мужчине надеть мне на палец кольцо, которого никогда не хотела. Я позволила превратить себя в красивую декорацию чужой политической игры.
Я отказалась от всего. И всё равно… не спасла её.
Господи. Зачем тогда всё это было
Зачем?
Я закрыла лицо ладонями и просто сползла по стене вниз, больше не в силах держаться на ногах. Прямо на пол. Плевать. На всё было плевать. На людей.
На внешний вид. На слёзы. На то, что кто-то может увидеть. Внутри меня уже не осталось ничего, что можно было бы сохранить.
— Натали… — голос Виктора стал совсем тихим.
Он медленно подошёл и опустился передо мной на корточки. Я отняла руки от лица и посмотрела на него. Снизу вверх. Слепо сквозь слёзы.
Мне стало страшно от того, насколько сильно я хочу, чтобы он просто обнял меня… и он, кажется, понял это без слов.
Очень осторожно, будто я могла рассыпаться от любого неосторожного движения, Виктор протянул ко мне руку и убрал с моего лица мокрую прядь волос.
Большим пальцем стёр слезу с щеки и от этой простой, почти нежной ласки у меня снова задрожали губы.
— Поехали к ней, — тихо сказал он.
— Что?
— В больницу. Поехали к Рите.
У меня внутри всё сжалось в тугой, ледяной узел.
— Я… — голос сорвался. — Я не смогу.
— Сможешь.
— Нет, Виктор, я не смогу, — уже шёпотом повторила я, чувствуя, как сердце снова начинает рваться в клочья. — Я не смогу на неё смотреть. Я не смогу услышать это снова. Не смогу, понимаешь?
— Понимаю, — он медленно кивнул.
— Нет, не понимаешь, — выдохнула я, судорожно качая головой. — Потому что если я туда сейчас поеду, это будет по-настоящему. Это будет уже не страх. Не догадка. Не ожидание. Это станет правдой. А я… я не готова к этой правде.
На последнем слове голос окончательно сломался. Виктор сжал челюсть. Я видела, как тяжело ему сейчас подобрать правильные слова. Он вообще не был человеком правильных слов. Он был человеком резких движений, грубых фраз, колкостей, сарказма, огня и ярости. Но сейчас, сидя передо мной на холодном полу офисного коридора, он был удивительно тихим.
— Я поеду с тобой, — сказал он.
— Не надо, — я вскинула на него глаза.
— Надо.
— Виктор…
— Я. Поеду. С тобой, — он произнёс это так спокойно и так твёрдо, что спорить с ним было бесполезно.
Впервые за очень долгое время мне не хотелось быть сильной. Не хотелось всё тянуть самой. Не хотелось сражаться и быт той Натали, которая всех шлёт к чёрту и делает вид, что ей не больно.
Мне просто хотелось, чтобы кто-то взял часть этой боли на себя. Хотя бы на один чёртов час.
Я зажмурилась, сдавленно выдохнув и едва заметно кивнула.
***
До больницы мы ехали молча. Я сидела на пассажирском сиденье, вжавшись в спинку так, будто хотела исчезнуть в ней целиком. Руки дрожали, и я стиснула их между коленями, чтобы хотя бы не видеть этого.
Мир продолжал жить и это казалось мне почти оскорбительным.
Как он смеет продолжать жить, когда моя сестра умирает?
Как вообще может существовать что-то, кроме этой боли?
Виктор вёл машину молча. Обе руки на руле. Взгляд — только вперёд. Иногда я чувствовала, как он коротко смотрит в мою сторону, но ничего не говорил.
И слава богу…я бы не выдержала сейчас ни утешений, ни жалости, ни фальшивых фраз о том, что «всё будет хорошо».
Ничего уже не будет хорошо. Я это знала.
Он это, кажется, тоже.
Когда мы подъехали к больнице, у меня буквально свело живот от ужаса. Я смотрела на знакомое здание и чувствовала себя так, будто стою перед собственной казнью. Пальцы не слушались. Я не могла даже расстегнуть ремень. Просто сидела и смотрела.
— Натали, — тихо позвал Виктор.
— Я не могу.
Он выключил двигатель. Повернулся ко мне и, не говоря ни слова, просто протянул руку. От этого жеста у меня снова защипало глаза. Я медленно вложила свою дрожащую руку в его.
Виктор сжал её крепко и только тогда я смогла вдохнуть.
— Пойдём, — хрипло сказал он.
Я не помню, как мы дошли до палаты.
Я шла на автомате, держась за его руку так, будто если отпущу — меня просто размажет по этому холодному, пахнущему лекарствами коридору.
Когда мы остановились у двери, я замерла. Ноги словно приросли к полу. Я смотрела на белую табличку с номером палаты и не могла заставить себя сделать шаг.
Не могла.
Не могла.
Не могла.
— Я буду рядом, — тихо сказал Виктор.
Я повернула голову и посмотрела на него. Впервые за всё время не увидела в нём ни привычного наглого мужчины, который доводит меня до белого каления, ни сына Константина Орлова, ни моего запретного кошмара.
Только человека… просто человека, который сейчас держал меня за руку… и не отпускал.
Я кивнула толкнула дверь. Рита лежала так же, как всегда.
Та же бледность. Неподвижные, длинные ресницы. Тонкие, хрупкие пальчики, лежащие поверх белой простыни. Тот же тихий писк аппаратов, который я за последние недели уже научилась ненавидеть.
Внешне ничего не изменилось… она всё ещё была здесь.
Вот она. Передо мной. Моя сестра.
Моя Рита. Моя девочка.
И при этом мне уже сказали, что её нет.
Как это вообще возможно?
Я медленно подошла к кровати, отпустив руку Виктора. Села на стул. Протянула пальцы и коснулась её ладони.
Тёплая. Господи…. У меня тут же задрожала нижняя губа.
— Привет, — выдохнула я, и голос мой тут же сломался. — Это я.
В ответ тишина. Только проклятый аппарат.
— Я приехала, Рит. Слышишь? Я приехала… я… я просто немного задержалась, прости…
Слёзы потекли снова — тихо, беззвучно. Я наклонилась к её руке, прижавшись к ней лбом.
— Ты же обещала мне, что мы ещё поссоримся, — шептала я сквозь рыдания. — Помнишь? Ты обещала, что снова будешь ворчать на меня за то, как мало у меня выходных, за мою дурацкую жизнь, за то, что я всё время лезу не туда… Ты обещала…
Голос пропал окончательно. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать. Но тело уже всё равно дрожало от беззвучной, страшной истерики.
— Пожалуйста, — выдавила я. — Пожалуйста, Рит… пожалуйста, не оставляй меня… не надо… я не справлюсь без тебя… я не умею… я не умею одна…
Это была моя правда. Самая страшная из всех Потому что я действительно не умела.
После смерти родителей у меня осталась она. Только Рита. Моя младшая сестра, которую я вечно пыталась защитить, хотя по факту именно она часто держала меня на плаву.
И если её не станет… Кто тогда останется у меня? Кто?
Я вдруг почувствовала, как на мои плечи легли тёплые ладони.
Виктор…
Он ничего не сказал. Просто встал за моей спиной, тихо, почти неслышно, и положил руки мне на плечи. Будто удерживая и не давая развалиться окончательно.
Я больше не могу. Не могу держать лицо. Не могу быть сильной. Не могу делать вид, что выдержу.
Я развернулась к нему резко, почти судорожно, и, не думая ни секунды, вцепилась в него обеими руками. Посреди белой, страшной палаты. Я просто уткнулась лицом ему в грудь и разрыдалась так, как, наверное, никогда в жизни не плакала. До боли. До судорог. До темноты перед глазами.
И Виктор, не сказав ни слова, просто обнял меня в ответ.
Впервые за очень долгое время я позволила себе не держаться. Но от этого было ещё больнее… и ещё страшнее. Но почему-то… и чуть легче.
Совсем чуть-чуть. Как будто в этом кошмаре я вдруг перестала быть совсем одна.
***
Дом Орлова встретил меня тишиной. Я не помнила, как поднялась по ступеням крыльца. Не помнила, как Виктор открыл мне дверь машины. Я вообще почти ничего не помнила после слов Константина в офисе.
Только одну фразу:
Завтра её отключат от аппарата.
Завтра. Это слово било меня по вискам снова и снова.
Завтра.
Не когда-нибудь потом.
Не через неделю.
Не через месяц.
Не в каком-то далеком, несуществующем будущем.
Завтра…
— Натали, — тихо позвал Виктор, когда мы вошли в дом.
Я даже не посмотрела на него. Сил не было. Вообще ни на что.
— Я хочу побыть одна, — сказала я хрипло, сбрасывая с плеч пальто. — Пожалуйста.
Он замолчал и, впервые за всё время действительно понял, что сейчас мне нельзя говорить ни слова. Я почувствовала только его взгляд — тяжелый, цепкий, застрявший где-то между моими лопатками, — а потом удаляющиеся шаги и тишина снова закрылась надо мной, как крышка.
Я прошла в гостиную. Туда, где уже потрескивал камин, разбрасывая по комнате дрожащие янтарные блики. Пламя отражалось в стекле огромных панорамных окон, в лакированных поверхностях мебели, в бокалах, стоящих на барной стойке. Я подошла к бару и, не раздумывая, налила себе вина почти до краев. Руки дрожали так сильно, что темно-рубиновая жидкость плеснулась на пальцы. Я даже не вытерла. Только сделала большой глоток. Потом еще один… и еще.
Вино было терпким, густым, обжигающим, но я почти не чувствовала вкуса. Словно всё внутри меня уже онемело. Мой организм, уставший выдерживать удары, просто отключил половину чувств, чтобы я не умерла прямо здесь.
Я опустилась на диван перед камином, подтянула ноги к себе и закурила сигарету. Пальцы, сжимавшие тонкий фильтр, подрагивали.
Первую затяжку я сделала слишком глубокой. Легкие обожгло и глазах тут же выступили слёзы, но я всё равно курила.
Сидела, глядя на огонь, и курила так, будто никотин мог хоть ненадолго заглушить то, что раздирало меня изнутри.
Завтра её отключат…
Я закрыла глаза и в ту же секунду передо мной всплыло лицо Риты.
Смеющееся. Живое. С растрепанными после сна волосами, в растянутой футболке, с сонным, недовольным выражением лица, когда я будила её по утрам.
— Ната, отстань… пять минут…
— Рита, если ты сейчас не встанешь, я вылью на тебя воду.
— Ты чудовище…
Я тихо всхлипнула. Но потом меня просто прорвало. Я согнулась пополам, уткнувшись лбом в колени, и разрыдалась.
— Господи… — прошептала я, задыхаясь. — Господи, пожалуйста…
Но я даже не знала, о чём прошу. Чтобы всё оказалось ошибкой? Чтобы она очнулась? Чтобы это было сном? Чтобы завтра не наступило?
Я плакала, не замечая, как пепел с сигареты осыпается мне на ладонь. Не чувствуя, как горячие слёзы стекают по щекам, подбородку, шее. Не замечая ничего… пока рядом вдруг не прогнулась кожаная обивка дивана.
Я резко подняла голову и увидела Константина. Он сел рядом со мной так тихо, что я даже не услышала его шагов. В домашней темной рубашке, без пиджака, без своей привычной ледяной брони, он выглядел сейчас не как человек, которого боится половина города. А как просто очень уставший мужчина. Очень одинокий мужчина.
Он ничего не сказал сразу, достал сигарету, щелкнул зажигалкой и закурил, глядя в огонь.
Я машинально вытерла мокрое лицо ладонью, пытаясь взять себя в руки. Хотя смысла в этом уже не было. Он и так видел меня сломанной.
Несколько минут мы сидели молча. Только потрескивали дрова в камине, пока поднимался к потолку сизый табачный дым.
Сердце у меня всё так же больно, тупо, безнадежно стучало где-то в горле. Пока Орлов-старший, наконец, не заговорил.
— Я понимаю твою боль, Натали.
Я горько усмехнулась сквозь слезы, не отрывая взгляда от огня.
— Нет, — прошептала я. — Никто не понимает.
— Когда умирала Лара, я тоже так думал, — сказал Орлов после паузы. — Что никто в этом мире не понимает, что это такое… сидеть рядом и смотреть, как человек, без которого ты не представляешь своей жизни, медленно уходит у тебя на глазах.
Я резко повернула голову, и увидала как он всё так же смотрел в камин. На его лице — обычно жестком, почти всегда непроницаемом — было что-то такое, от чего у меня сжалось сердце.
Память… Такая живая, будто он не рассказывал о прошлом, а снова проживал его прямо сейчас.
— Я любил её, — тихо сказал он. — По-настоящему. Так, как любят один раз. Так, как, наверное, вообще не должны любить люди вроде меня, — он усмехнулся краешком губ. — Она была светом, — продолжил он. — Самым настоящим. Я — человек тяжелый, Натали. Ты это уже поняла. Я всегда был таким. Жестким. Упрямым. Опасным. Но рядом с ней… — он сделал медленную затяжку, выдохнул дым в сторону огня. — Рядом с ней я хотя бы иногда чувствовал себя человеком.
Я молчала и даже дышать старалась тише. Его голос сейчас звучал так, будто каждое слово давалось ему через старую, не зажившую рану.
— Лара держала меня на плаву всю мою жизнь, — сказал Константин. — Держала за горло, за шиворот, как хочешь называй, но не давала мне окончательно стать чудовищем. Она умела остановить меня одним взглядом. Одной фразой. Одним лишь прикосновением.
Орлов замолчал и я увидела, как его пальцы, сжимающие сигарету, едва заметно дрогнули.
— Мы были вместе почти всю жизнь, — хрипло произнес он. — И мне, дураку, казалось, что так будет всегда. Что есть вещи, которые нельзя отнять. Что есть люди, которых смерть обходит стороной просто потому, что не имеет права.
У меня снова защипало глаза. Я уже знала, что будет дальше и всё равно не была к этому готова.
— А потом мы узнали про онкологию, — продолжил он. — Последняя стадия. Поздно. Очень поздно. Врачи говорили осторожно, подбирая слова, но я видел их лица. И понимал… шансов почти не было, — он провёл ладонью по лицу. — Я возил её по лучшим клиникам. Поднимал всех, кого можно было поднять. Платил любые деньги. Угрожал. Умолял. Покупал время, которого у нас уже не было.
Я смотрела на Орлова, не моргая и с каждой его фразой у меня внутри всё сильнее и сильнее сжималось, потому что я слишком хорошо знала эту беспомощность. Эту адскую, унизительную невозможность ничего не изменить, даже если у тебя есть всё.
— Сначала она держалась, — тихо сказал он. — Даже улыбалась. Представляешь? Сидела напротив меня, бледная, похудевшая, со своими красивыми, упрямыми глазами и говорила: «Костя, ну не смотри ты так, будто это ты умираешь».
По моей щеке медленно покатилась новая слеза.
— А потом… — его голос впервые дрогнул. — Потом стало хуже.
Он затушил сигарету и я вдруг поняла, что сама перестала дышать.
— Боль была адская, — глухо сказал он. — Такая, что даже морфин перестал помогать. Она не спала ночами. Не ела. Не могла лежать. Не могла сидеть. Не могла дышать нормально. Просто… мучилась.
Я закрыла рот ладонью… я уже чувствовала, что сейчас не выдержу.
А он всё равно продолжал.
— Я сидел у её кровати, — сказал он, глядя прямо в огонь. — Днями. Ночами. Держал её за руку. Менял холодные полотенца. Вызывал врачей. Срывался на всех подряд. Молился, хотя никогда особо не верил. И всё равно ничего не мог сделать, — он сглотнул. Его кадык тяжело дёрнулся. — А потом однажды ночью… — Орлов замолчал на секунду, будто собирая остатки воздуха в лёгких. — Она посмотрела на меня и сказала: «Костя… я так больше не могу».
У меня дрогнули губы. Я уже плакала, не пытаясь это скрывать. Слезы просто текли и текли по лицу, а я даже не вытирала их.
— «Помоги мне», — хрипло повторил он чужими словами. — «Сделай это. Я больше не выдержу. У меня внутри всё болит, любимый. Мне так больно. Я так больше не могу».
Я всхлипнула, зажмурившись. Нет. Господи. Нет.
— Она протянула мне подушку, — спокойно сказал Орлов.
Я резко посмотрела на него и в этот момент мне показалось, что в комнате стало еще холоднее. Он сидел рядом, неподвижный, как камень и глаза у него были мёртвые. Такие, какими бывают глаза у людей, которые однажды уже умерли вместе с кем-то, но почему-то остались жить.
— И сказала: «Сделай это», — очень тихо повторил он. — «Избавь меня».
У меня задрожали руки. Бокал в пальцах опасно качнулся. Я поставила его на столик, потому что ещё немного — и точно бы разбила.
— Константин… — прошептала я.
Он медленно покачал головой, будто не хотел, чтобы я его останавливала.
— Я отказался, — сказал он. — Сначала. Конечно, отказался. Я кричал на неё. Умолял. Говорил, что она не понимает, о чём просит. Что я не смогу. Что лучше умру сам. Что это невозможно… — он сжал челюсть так сильно, что под кожей заходили желваки. — А она плакала, — глухо продолжил он. — Тихо. Уже даже не от страха. Не от отчаяния. А просто от боли и просила меня снова. И снова. И снова.
Я уже рыдала в открытую. Беззвучно с зажатым ртом и судорожно дрожащими плечами.
Это было невыносимо. Вего голосе не было ни одной фальшивой ноты… только правда. Голая, страшная, раздирающая душу правда человека, который однажды оказался перед выбором, которого не должен делать никто.
— Я сделал это, — сказал он.
И эти три слова ударили меня так, что я буквально согнулась.
— Я взял подушку, — продолжил он уже совсем тихо. — И… сделал это.
Я закрыла лицо руками.
Нет.
Нет.
Нет.
— Она смотрела на меня до самого конца, — хрипло произнёс он. — Не со страхом. Не с упрёком. А с любовью, Натали. С такой любовью, от которой мне потом хотелось сдохнуть самому.
Моё дыхание сбилось окончательно. Я уже не плакала — я задыхалась.
— А потом всё закончилось, — сказал он. — И я просто сидел там. С ней на руках. И ревел, как последняя тварь. Как сломанный, никчемный мужик, который только что убил единственную женщину, которую любил больше собственной жизни.
Комната поплыла перед глазами. Огонь в камине расплылся золотыми пятнами. Мир стал слишком тесным для этой боли.
Я почувствовала, как что-то тёплое и тяжёлое коснулось моей руки. Его ладонь. Большая. Грубая. Я не отдернула её, просто сидела, плача, и впервые за всё это время не чувствовала в Константине Орлове ни силы, ни власти, ни угрозы. Только человека… сломанного, одинокого и такого же обречённого перед чужой смертью, как и я.
— Я не говорю тебе это, чтобы оправдать себя, — тихо произнёс он. — И не потому, что горжусь этим. Я живу с этим каждый день. И, наверное, буду жить до самого конца. Но я хочу, чтобы ты поняла одну вещь.
Я медленно подняла на него заплаканные глаза. Он смотрел прямо на меня.
— Когда человеку больше не больно — это тоже милость, Натали.
Я зажмурилась, и по щекам снова покатились слёзы.
— Нет… — сорванно выдохнула я. — Не говори так… пожалуйста…
— Я знаю, как ты сейчас ненавидишь этот мир, — продолжил он тихо, будто не слыша моего слабого протеста. — Знаю, как тебе хочется выть, биться головой о стены, торговаться с богом, обещать ему всё что угодно, лишь бы только он передумал. Я всё это проходил.
Его большой палец медленно, почти по-отечески, скользнул по тыльной стороне моей ладони.
— Но Рите больше не больно, — сказал он. — Слышишь меня? Больше не больно.
Я разрыдалась снова… ведь именно этих слов я боялась больше всего.
Они были правдой. Жестокой и безжалостной, но правдой.
Орлов молча притянул меня к себе и я, не выдержав, уткнулась лбом ему в плечо, плача так, как, наверное, не плакала никогда в жизни. Как ребенок. Как сирота. Как человек, у которого вырывают последнюю ниточку, державшую его в этом мире.
Он ничего не говорил несколько минут. Сидел рядом, позволяя мне разваливаться на куски. Позволяя этой боли наконец выйти наружу. А потом тихо произнёс:
— Сейчас будет очень тяжело, девочка.
Я судорожно вдохнула.
— Очень, — его ладонь медленно легла мне на затылок. — И завтра будет ад, — глухо сказал он. — И послезавтра тоже. И через неделю. И через месяц. Ты будешь просыпаться и забывать на несколько секунд, а потом вспоминать — и каждый раз это будет убивать тебя заново.
Я зажмурилась сильнее… ведь уже знала: он прав.
— Но потом, однажды, — продолжил он, — ты проснёшься и поймёшь, что прожила целый час, не думая об этом. Потом — день. Потом — неделю. Боль не уйдет. Не исчезнет. Такие вещи не исчезают. Но ты научишься носить её внутри так, чтобы она не убивала тебя каждую секунду.
Я молчала. Слушала. Плакала. Дышала через раз.
— Ты обязана жить дальше, Натали, — тихо сказал он. — Не сразу. Не завтра. Но обязана.
— Я не знаю как… — прошептала я, задыхаясь от слёз. — Я не умею без неё…
Он прикрыл глаза на мгновение и в этом коротком, едва заметном движении было столько старой боли, что мне захотелось плакать ещё сильнее.
— Никто не умеет, — хрипло ответил он. — Просто потом… приходится.
Я не знаю, сколько мы так сидели. Минуты. Час. Вечность. Я только помню огонь в камине. Тепло сигаретного дыма и тяжелую мужскую ладонь у меня на спине.
Этой ночью я окончательно потеряла что-то внутри себя. Что-то, что уже никогда не вернется обратно и когда слёз почти не осталось, когда горло саднило так, будто я кричала часами, я только еле слышно прошептала в тишину:
— Я боюсь завтрашнего дня…
Константин очень медленно, очень осторожно прижал меня к себе чуть сильнее и ответил так тихо, что это прозвучало почти как признание:
— Я тоже.