Глава 42. Виктор.
«Некоторые люди приходят в нашу жизнь не для того, чтобы сделать её счастливее, а для того, чтобы не дать нам погибнуть в самый тёмный день.»
Я нашёл её по запаху дыма — горькому, въевшемуся в воздух, смешанному с вином, пеплом. Гостиная в доме отца была почти тёмной. Лишь камин, лениво бросал по стенам рыжие, рваные отблески. В дрожащем свете она выглядела так, будто её кто-то нарисовал углём. Хрупкую и разбитую.Натали сидела на диване, поджав под себя одну ногу, в другой руке держа почти пустой бокал, а в пальцах — сигарету, дотлевшую до самого фильтра.
Она не повернула голову, когда я вошёл.
— Ты решила себя добить? — спросил я хрипло, подойдя ближе.
Никакой реакции…
Я остановился прямо перед Натали. Её глаза были стеклянными. Красными и пустыми.
Я молча вытащил сигарету из её пальцев — Натали не сопротивлялась. Забрал бокал и она снова не сопротивлялась.
Но потом тихо, почти беззвучно, выдохнула, не глядя на меня:
— Верни.
— Нет.
— Виктор, — её голос был мёртвым, сорванным и чужим. — Просто верни.
— Нет, Натали.
Она наконец подняла на меня глаза и, чёрт возьми, лучше бы не поднимала. В её глазах не было привычной злости, не было вызова, не было её острых, колючих шипов, которыми она всегда защищалась.
Была лишь боль…
— Я не хочу сейчас с тобой спорить, — сказала Натали еле слышно. — Уйди, пожалуйста.
Я смотрел на неё несколько секунд, а потом, сам не до конца понимая, что делаю, наклонился и просто подхватил её на руки.
Она ахнула, но слабо, без сил:
— Что ты делаешь… — выдохнула, уткнувшись лбом мне в шею.
— Спасаю тебя от тебя же, — отрезал я.
— Мне не нужна помощь.
— А мне плевать!
Натали была лёгкой... словно жизнь уже наполовину вышла из неё, и я, поднимаясь с ней по лестнице, чувствовал это всем телом.
Её руки безвольно скользнули мне на плечи, волосы пахли дымом, дорогим шампунем и слезами, а от её кожи тянуло чем-то до боли беззащитным.
Я внёс её в ванную и поставил на пол только тогда, когда включил воду.
Я хотел вернуть её обратно в этот чёртов мир.
Натали стояла молча, прислонившись к мраморной столешнице, и смотрела в никуда. Я подошёл к ней вплотную.
— Сними это, — тихо сказал я, коснувшись её плеча.
Она медленно перевела на меня взгляд:
— Не хочу.
— Я помогу.
Я осторожно стянул с неё свитер, чувствуя, как под пальцами дрожит её тело. Расстегнул молнию на юбке, опуская ткань вниз, будто боялся сделать ей больно даже движением. Натали стояла передо мной бледная, сломанная, и в этот момент у меня внутри не было ни капли той привычной грязной жадности, которая обычно вспыхивала рядом с ней.
Я взял её за руку и завёл под душ вместе с собой. Тёплая вода сразу ударила по коже, стекая по её волосам, по лицу и плечам. Натали вздрогнула, и я тут же притянул её к себе ближе, прикрывая от напора воды.
Она стояла, опустив голову.
Я взял шампунь, выдавил немного на ладонь и, подойдя сзади, медленно запустил пальцы в её волосы.
Натали закрыла глаза и тогда я почувствовал, как она начинает дрожать сильнее.
— Не надо… — прошептала она.
— Что именно, Гарфилд? — тихо спросил я, наклоняясь к её уху.
— Так…
Я промолчал, продолжая намыливать её волосы, я медленно убирал с её лица мокрые пряди, скользя пальцами по вискам, по щекам. Она всхлипнула.
Сначала тихо и неслышно.
А потом ещё раз… и ещё.
А в следующую секунду просто сломалась у меня в руках. Развернулась, вцепилась пальцами мне в плечи и уткнулась лицом в мою грудь, заходясь беззвучными, рваными рыданиями.
Я прижал её к себе так крепко, как только мог. Я хотела удержать и не дать ей окончательно развалиться на куски.
— Тише… — хрипло сказал я, целуя её мокрый висок. — Тише, Гарфилд…
— Не называй меня так… — сорвалось у неё сквозь слёзы.
— Хорошо.
Я взял её лицо в ладони. Смывая большими пальцами слёзы, смешавшиеся с водой, поцеловал сначала одну щёку, потом вторую, потом лоб.
Её ресницы дрожали. Губы тоже.
Натали смотрела на меня так, будто впервые по-настоящему увидела… Не наглого ублюдка и не сына её фиктивного мужа.
А просто… меня.
— Возможно… — тихо, надломленно выдохнула она, глядя мне прямо в глаза. — Если бы это была другая жизнь… я бы даже полюбила тебя, Орлов.
Что, блядь, она сказала…
У меня в груди что-то оборвалось.
Я замер… на секунду. А потом накрыл её рот своим. Не жадно. Не грубо. Не так, как делал обычно. Я Поцеловал Натали медленно.
Я хотел не взять, а запомнить.
Хотел выпить из неё всю боль и забрать себе.
Я прижал её к мокрой плитке, скользнув ладонью по её талии, по позвоночнику, по дрожащей спине. Я почувствовал, как её пальцы впиваются мне в шею.
— Натали… — я отстранился буквально на сантиметр
Она резко покачала головой. Её глаза были блестящими, мокрыми, тёмными.
— Не будь со мной таким, — прошептала она. — Не надо.
— Каким?
Она сглотнула, потом взгляд. И тихо со стыдом, будто признавалась в чём-то страшном, сказала:
— Не жалей меня. Не будь нежным. Не смотри на меня так, будто я сейчас развалюсь у тебя на руках.
Я смотрел на неё несколько долгих секунд.
Она просит меня не видеть её слабой.
Не запоминать её такой.
Не превращать эту ночь в жалость.
Я провёл костяшками пальцев по её мокрой щеке:
— Ты сама не понимаешь, о чём просишь, — хрипло сказал я.
— Понимаю.
— Нет, Гар… — я оборвал себя, стиснув зубы. — Натали.
Она вскинула подбородок. Даже сейчас… с ней всё равно жила эта чёртова гордость.
— Перестань, Орлов, — выдохнула она. — И просто… будь собой.
Я наклонился к её уху, прижав ладонь к мокрой стене возле её головы.
— А потом ты снова скажешь, что ненавидишь меня?
Она дрожащим выдохом ответила:
— Я и сейчас тебя ненавижу.
— Врёшь.
— Самодовольный ублюдок.
— Вот, — я коснулся губами её шеи, медленно, чувствуя, как по её телу проходит дрожь. — Уже лучше.
Она закрыла глаза и я чувствовал, как её дыхание меняется. Как она, ещё несколько минут назад тонущая в своём горе, начинает возвращаться в тело.
В жизнь. В ощущение себя.
Я снова поцеловал её… с тем самым голодом, который всегда вспыхивал между нами как короткое замыкание.
Но всё равно — удерживая край.
Не ломая её. Не переходя туда, куда ей сейчас нельзя.
Мои пальцы скользнули по её спине, вниз, к талии, потом обратно, будто я просто пытался убедиться, что она всё ещё здесь. Что не исчезнет. Что не растворится в этой воде, в этом дыме и в этой проклятой ночи.
Натали прижалась ко мне ближе, и её лоб упёрся мне в плечо.
Она дышала тяжело и вдруг совсем тихо сказала:
— Я не хочу быть одна этой ночью.
— Не будешь, — я коснулся губами её макушки.
Я выключил воду, взял полотенце и осторожно укутал её в него. Потом снова поднял на руки и в этот раз она сама прижалась ко мне. Я вынес её из ванной, уложил на кровать и накрыл одеялом.
Она смотрела на меня из-под мокрых ресниц слишком долго, прежде чем спросила:
— Ты останешься?
Я сел рядом, провёл ладонью по её волосам, убирая влажные пряди с лица и ответил, не отводя взгляда:
— Да.
Натали медленно закрыла глаза, а я остался сидеть рядом, слушая её неровное дыхание.
***
Натали
Я даже не сразу поняла, что уже не сплю. Я открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, не моргая, не двигаясь, не чувствуя вообще ничего, кроме тяжёлой, глухой пустоты внутри.
Будто ночью из меня вынули всё живое.
Воздух в комнате был прохладным, пропитанным запахом свежего белья, мужского парфюма.
Рядом со мной лежал Виктор и почувствовала это раньше, чем увидела.
Его рука всё ещё лежала поверх одеяла, едва касаясь моей талии.
Если бы это было в любой другой день, в любой другой жизни, я бы, наверное, обязательно оттолкнула его.
Сказала бы что-то язвительное и колкое.
Что-то в духе: убери от меня свои руки, Орлов. Но сегодня у меня не осталось сил даже на это.
Сегодня во мне вообще не осталось ничего.
Я лежала, уставившись в одну точку, и только одна мысль медленно, тупо, безжалостно долбила в виски:
сегодня я потеряю Риту окончательно.
Не вчера. Не в тот день, когда врач сказал страшные слова. Не тогда, когда аппараты начали дышать за неё.
А именно сегодня.
Сегодня я должна буду сделать то, к чему человек не может быть готов никогда.
Попрощаться… навсегда.
Я медленно выдохнула, пытаясь заставить грудную клетку не сжиматься так, будто в неё засунули раскалённый нож.
Рядом послышалось тихое движение.
— Ты не спишь, — хрипло сказал Виктор.
Через секунду матрас прогнулся, и он приподнялся на локте, смотря на меня.
Я чувствовала этот взгляд даже не глядя.
— Натали…
— Не надо, — перебила я еле слышно.
Мой голос был чужим. Сухим и мёртвым.
Он принадлежал не мне, а кому-то другому.
Я медленно села на кровати, подтянув к себе одеяло, хотя мерзнуть мне было нечем — внутри и так уже всё давно заледенело.
— Который час? — спросила я.
— Почти девять.
Я кивнула.
Значит, ещё чуть-чуть. Ещё немного — и этот день случится со мной по-настоящему.
Я поднялась с кровати, чувствуя, как ноги почти не держат. Виктор тут же встал следом.
— Я сама.
— Я вижу, — тихо сказал он, не отходя.
Я обернулась и посмотрела на него.
На его помятое лицо. На тёмные глаза.
На волосы, чуть растрёпанные после сна. На мужчину, который ещё вчера раздражал меня до бешенства, доводил до ярости, выбивал из меня всё худшее и самое опасное.
А сегодня почему-то был единственным человеком, рядом с которым я не разваливалась окончательно.
***
Я одевалась механически. Как кукла.
Как тело, в котором кто-то забыл оставить душу.
Чёрные брюки. Чёрный свитер. Волосы, собранные дрожащими пальцами в низкий хвост. Лицо без макияжа, бледное до болезненности, с потухшими глазами и искусанными губами.
Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Хотя, наверное, это и была настоящая я. Без масок и дерзости.
Без попытки казаться сильной. Просто человек, которого жизнь в очередной раз швырнула мордой о бетон и даже не дала времени прийти в себя.
Когда я вышла из комнаты, Виктор уже ждал меня у двери. В тёмной рубашке.
Слишком серьёзный для самого себя.
Он посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать… но не сказал.
Он открыл передо мной дверь и мы пошли.
В машине было тихо. За окном проплывал город. Серый. Мокрый.
Редкие прохожие. Светофоры. Машины.
Чужая жизнь продолжалась, а мой мир в это утро заканчивался.
Я сидела, сцепив пальцы до боли, и смотрела вперёд.
Виктор ничего не говорил и, наверное, это было лучшее, что он мог сейчас для меня сделать. Но на каком-то повороте, когда машину слегка качнуло, его ладонь вдруг легла поверх моей. Я не убрала руку… позволила. Потому что сейчас я, кажется, не выдержала бы даже собственной кожи, если бы не чувствовала рядом чьего-то тепла.
— Я буду рядом, — тихо сказал он, глядя вперёд.
Я сглотнула и так же тихо ответила:
— Не обещай того, чего не сможешь.
— Это смогу, — он сжал мои пальцы чуть крепче.
Я закрыла глаза и больше мы не разговаривали.
Больница встретила меня привычным холодом. Тишина, которая всегда звучит страшнее любого крика. Я ненавидела это место и одновременно боялась его покидать.
Здесь была Рита. Ещё была.
Мы шли по коридору, и с каждым шагом мне становилось всё тяжелее дышать. Я чувствовала, как немеют пальцы. Как дрожат колени. Где-то глубоко внутри поднимается паника, но даже на неё у меня уже не оставалось сил.
У двери палаты я остановилась… и не смогла сделать шаг дальше.
Виктор тут же оказался рядом.
— Натали, — очень тихо сказал он.
— Я не могу, — я покачала головой.
Он не начал говорить банальности.
Не стал просить взять себя в руки и убеждать, что я сильная.
Он встал передо мной, взял моё лицо в ладони и заставил посмотреть на него.
— Ты можешь, — сказал он низко и спокойно. — И я зайду с тобой.
И он открыл дверь…
Рита лежала так же, как и всегда в последние недели.
Слишком маленькая на фоне всех этих проводов, трубок, аппаратов, лампочек, экранов, мигающих цифр.
Я ненавидела эти цифры. Ненавидела ровный механический звук, который означал, что за неё уже давно живёт машина.
Ненавидела то, что моя младшая сестра — та самая Рита, которая смеялась громче всех, которая вечно таскала мои свитера, которая пела фальшиво, но с таким счастьем, будто ей аплодирует целый стадион, — сейчас лежала передо мной как красивое, неподвижное, почти чужое тело.
Я подошла к кровати медленно. Так, будто шла не по полу, а по битому стеклу.
Каждый шаг резал. Каждый вдох давался через силу. Я села на край стула возле неё и долго просто смотрела.
— Привет, мелкая, — сказала я тихо.
Мой голос прозвучал так странно, что я сама едва его узнала. Я взяла её за руку… и в этот момент внутри меня не поднялась истерика.
Не пришли слёзы… ничего не пришло. Моя боль уже давно перешла ту грань, после которой человек просто немеет.
— Я пришла, — продолжила я, глядя на наши переплетённые пальцы. — Видишь? Я же обещала, что буду рядом. Хотя ты, как всегда, всё решила по-своему, да?
Тишина. Только аппарат тихо пищал в такт чужой, искусственной жизни. Я наклонилась ближе.
— Ты вообще знаешь, как сильно я на тебя злюсь? — шепнула я. — За то, что ты решила вот так взять и уйти. За то, что оставляешь меня одну. За то, что я теперь не знаю, как, чёрт возьми, жить дальше.
Горло болезненно сжалось, но слёз не было. Во мне уже просто нечем было плакать.
— Ты всегда была сильнее меня, Рит, — прошептала я. — Даже когда была маленькой занозой и воровала у меня косметику. Даже когда рыдала из-за всякой ерунды и всё равно шла дальше. Даже когда мне казалось, что я тебя защищаю… это ты всё это время держала меня на плаву.
Я опустила голову, прижавшись лбом к её руке и тогда мой голос окончательно сорвался.
— Я не знаю, что мне теперь делать без тебя.
В палату тихо вошёл врач и я даже не сразу заметила. Нн негромко, с тем самым сочувственным выражением лица, которое я уже ненавидела всей душой, произнёс:
— Мы готовы… если вы готовы попрощаться.
Готова ли я? Какая, к чёрту, разница… к такому невозможно подготовиться.
Я медленно поднялась на ноги и тут же качнулась. Сильная рука Виктора моментально легла мне на талию, удерживая. Я вцепилась пальцами в его запястье… иначе бы рухнула.
Я снова посмотрела на Риту… на человека, которого я любила больше, чем себя.
И наклонилась к ней в последний раз…
— Я люблю тебя, — прошептала я, касаясь губами её лба. — Слышишь? Я тебя очень люблю. И если там правда есть что-то дальше… пожалуйста, будь там счастлива. Не злись, если я не сразу научусь без тебя, — пальцы дрожали на её руке. — И прости меня, что я не смогла тебя спасти.
После последней фразы что-то внутри меня всё-таки надломилось… как ломается тонкий лёд под тяжестью первого шага.
Я отстранилась… врач подошёл к аппаратам. Я не хотела смотреть… но не могла отвести глаз. Когда его пальцы коснулись кнопок, когда цифры на мониторе начали меняться, а звуки, к которым я привыкла за эти недели, вдруг стали другими… У меня внутри просто всё перестало существовать.
Я не дышала… не моргала. Не слышала ничего, кроме собственного оглушающего внутреннего шума.
А потом… Тишина. Страшная. Окончательная и непоправимая.
Риты больше не было.
Я поняла, что человек может умереть не только физически. Иногда вместе с кем-то умирает и часть тебя. Навсегда.
Я смотрела на сестру, уже не в силах даже осознать, что всё закончилось… и вдруг всё вокруг поплыло.
Я покачнулась назад… кто-то что-то сказал.
Кажется, Виктор и кажется, моё имя, но я уже не разобрала. Мир резко качнулся, кто-то выбил из-под меня реальность. Последнее, что я почувствовала, прежде чем всё погрузилось в темноту, — это сильные руки, подхватившие меня… и голос Виктора.
— Натали!..
А потом не осталось ничего.
***
Я понял, что она падает, раньше, чем это осознали врачи. В какой-то момент Натали, стоявшая у кровати своей сестры с абсолютно мертвым, выжженным лицом, вдруг стала какой-то… пустой. Из неё разом вынули всё, что ещё держало её на ногах. Её пальцы, вцепившиеся в моё запястье, резко ослабли. Колени дрогнули… и она начала оседать вниз.
— Натали! — я успел подхватить её прежде, чем она рухнула на пол.
Её тело оказалось в моих руках слишком лёгким и безвольным.
— Врача! — рявкнул я так, что у медсестры, стоявшей у двери, побелело лицо.
Но врач уже был рядом, кто-то отодвинул меня — говорил про давление, про стресс, про седативные.
Медицинский персонал суетился вокруг неё, а я стоял над ней, чувствуя, как у меня внутри всё сжимается в один тугой, чёрный, удушающий ком… всего несколько минут назад она стояла у кровати своей сестры и прощалась, а теперь она лежала на больничной кушетке такая бледная, что мне захотелось разнести к чертям весь этот этаж.
Я не люблю больницы. Ненавижу их запах. Ненавижу этот стерильный воздух, въедающийся в лёгкие.
Ненавижу белые стены… и особенно я ненавижу тот факт, что ничего не могу сделать.
Абсолютно. Ничего.
Я провёл ладонью по лицу, пытаясь взять себя в руки, но внутри всё только сильнее накаляло.
Злость.
Беспомощность.
Жалость.
Страх.
— С ней всё будет в порядке, — сказал врач, выходя из палаты. — Сильнейшее нервное истощение. Организм просто не выдержал.
— Она придёт в себя? — я резко поднял на него взгляд.
— Да. Ей нужен покой. И желательно не оставлять её одну хотя бы сегодня.
Я чуть усмехнулся, но усмешка вышла такой мрачной, что врач тут же отвёл глаза.
Не оставлять её одну… да если бы она только знала, как сильно я сам не собираюсь этого делать.
***
Я вошёл в палату медленно. Натали лежала на узкой больничной кушетке, укрытая тонким серым пледом, Я подошёл ближе и сел рядом, опираясь локтями о колени. Несколько секунд просто смотрел на неё, не двигаясь и мне вдруг стало так тяжело дышать, что я сжал зубы.
Я видел её разной. Я видел её язвительной. Видел возбуждённой. Видел пьяной. Видел злой. Видел вызывающей. Видел холодной сукой, которая может одним взглядом поставить на место.
Но такой — никогда…
Я осторожно убрал прядь волос с её лица.
Коснулся щеки большим пальцем.
— Гарфилд… — хрипло выдохнул я, даже не заметив, как это сорвалось с губ.
Её ресницы дрогнули и через несколько секунд она медленно открыла глаза.
Она не сразу сфокусировала взгляд на мне… будто возвращалась откуда-то очень издалека. А когда всё же увидела меня, то не сказала ни слова, просто смотрела.
— Ты в больнице, — тихо сказал я. — Ты потеряла сознание.
Натали моргнула. Раз. Второй. Медленно перевела взгляд в потолок и прошептала так тихо, что я едва расслышал:
— Её больше нет…
Я сжал челюсть, но ничего не ответил. Иногда любые слова — мусор.
Натали зажмурилась, и по вискам покатились слёзы.
— Её больше нет, — повторила она уже чуть громче, и голос её надломился. — Её… больше… нет…
Я придвинулся ближе. Она всхлипнула, резко втянув воздух, и в следующий миг сама вцепилась в мою рубашку дрожащими пальцами. Я тут же притянул её к себе. Она уткнулась мне в грудь лицом и впервые за весь день разрыдалась по-настоящему. Она цеплялась за меня так, будто я был последней чёртовой опорой на этой земле, и я, сжав её затылок ладонью, прижал её ещё ближе.
— Тише… — выдохнул я ей в волосы, сам не узнавая собственного голоса. — Тише, девочка… тише…
— Я не успела… — захлёбываясь слезами, выдавила она. — Я… я не успела её спасти…
— Это не твоя вина.
— Нет, моя! — сорвалась она вдруг, резко отстраняясь и поднимая на меня мокрое, перекошенное лицо. — Моя, Виктор! Я должна была… я обязана была… я обещала ей… я сказала, что всё будет хорошо… я врала ей… я всё это время врала ей!
— Натали…
— Я продала себя! — выкрикнула она так, что у меня внутри всё похолодело. — Я продала себя, слышишь?! Я вышла за твоего отца! Я терпела это всё! Я жила в этом чёртовом цирке! Я позволяла себе… — её голос сорвался, — позволяла себе тебя… ради неё… ради того, чтобы она жила… а она всё равно умерла!
Вот оно… правда.
Чёртова правда, которую я вырывал из неё зубами, давил, бесился, пытался понять — и вот теперь она вывалилась наружу не потому, что она захотела мне её дать, а потому что у неё больше не осталось сил держать это в себе. Я смотрел на неё и чувствовал, как во мне поднимается такая ярость, что потемнело в глазах. Не на неё… на весь этот грёбаный мир.
— Натали… — произнёс я тихо, но она будто не слышала.
Она качала головой, плача, и смотрела куда-то сквозь меня.
— Всё было зря… — шептала она. — Всё было зря… всё… зря…
Я резко взял её лицо в ладони и заставил посмотреть на себя.
— Не смей, — сказал жёстко. — Не смей, блядь, так говорить.
— Почему? — почти беззвучно спросила она. — Потому что тебе меня жалко?
— Потому что ты сделала всё, что могла.
— Этого оказалось недостаточно.
— Это не значит, что ты виновата!
— Но она умерла!
— А ты жива! — рявкнул я, не выдержав. — Ты, чёрт возьми, жива, Натали! И если ты сейчас решишь умереть вместе с ней — это не вернёт её обратно!
Мы смотрели друг на друга в этой маленькой, душной палате, и мне казалось, что воздух между нами вот-вот вспыхнет… только теперь это был уже не тот огонь, к которому мы привыкли.
Не похоть. Не ненависть. Не грязная тяга… теперь между нами стояла не просто химия.
А её настоящая боль… и моя чёртова беспомощность перед ней.
— Я не знаю, как жить дальше…
Я притянул её к себе снова и укнулся губами в её висок.
— Тогда не живи дальше сегодня, — сказал я тихо. — Не думай про завтра. Не думай про неделю. Не думай, что будет потом. Просто проживи этот день. Потом следующий. Потом ещё один.
— Я не смогу, — прошептала она.
— Сможешь.
— Я не хочу быть сильной.
— Тогда не будь, — я провёл ладонью по её волосам.
— Я устала…
— Я знаю, девочка
— Мне больно, Виктор.
Я прикрыл глаза и погладил её мокрую от слез щеку.
— Я знаю, Гарфилд.
Натали судорожно всхлипнула и сильнее прижалась ко мне.
Через какое-то время врач осторожно заглянул в палату, напомнив, что Натали нужно ехать домой.
Домой… После такого дня никакого дома уже не существует. Есть только место, где ты пытаешься не умереть от того, что чувствуешь.
Я помог ей подняться. Она была ватной.
Слабой, словно её тело больше не принадлежало ей.
Натали даже не спорила, когда я взял её пальто. Не ругалась, когда я сам накинул его ей на плечи. Не отдёрнула руку, когда я переплёл наши пальцы и повёл её по коридору.
На выходе из отделения она вдруг остановилась.
— Что? — тихо спросил я.
Она долго молчала… потом, не поднимая глаз, спросила:
— Ты теперь всё знаешь?
— Да, — ответил я.
— И что теперь?
Хороший вопрос. Я и сам, чёрт возьми, хотел бы знать. Я мог сказать ей, что всё останется как было. Что ничего не изменилось. Что я всё ещё злюсь. Что она всё ещё жена моего отца и что всё это всё ещё неправильно.
Но правда была в том, что изменилось всё. Абсолютно.
Я медленно повернул её к себе. Посмотрел прямо в глаза. И ответил честно:
— Теперь я ещё сильнее не собираюсь тебя отпускать.
— Не надо, Виктор, — прошептала она. — Пожалуйста… только не сейчас…
Я сжал челюсть и кивнул.
Да… сейчас — не время.
Сейчас ей не нужны признания. Сейчас ей нужен кто-то, кто просто будет рядом.
И если этим кем-то буду я — значит, так тому и быть.
Я молча взял её за руку снова и повёл к выходу. Туда, где ей предстояло пережить самую страшную ночь в своей жизни.
И я уже знал — я переживу её вместе с ней. Даже если она никогда меня об этом не просила.
***
Натали.
Я никогда не думала, что прощание может быть таким тихим.Не похожим на те сцены, которые обычно рисует чужое воображение, когда кто-то говорит слово «похороны ».
Не было никаких надрывных криков.
Никаких театральных падений на колени. Никаких разрывающих воздух рыданий. Было только ощущение, будто из меня медленно, очень аккуратно, по капле, выкачали всё живое и оставили пустую оболочку.
Я смотрела в окно машины, на медленно падающий снег, и не чувствовала ничего, кроме тяжести в груди.
Такой тяжести, будто кто-то положил мне на рёбра бетонную плиту и теперь спокойно наблюдал, как я пытаюсь дышать под её весом.
Я сидела на заднем сиденье в чёрном пальто, стиснув пальцы на коленях так сильно, что ногти впивались в кожу даже через плотную ткань платья.
Чёрное. Всё сегодня было чёрным.
Платье. Пальто. Перчатки. Шарф и дыра у меня внутри.
Рядом сидел Виктор. Он не лез с лишними словами. Не пытался утешать меня глупыми фразами. Не говорил «держись», не говорил «всё будет хорошо», потому что мы оба понимали: ничего уже не будет хорошо. Он просто был рядом. Настолько рядом, что я чувствовала его тепло даже через несколько слоёв одежды.
На переднем сиденье сидели Константин и водитель. Орлов говорил по телефону, решая какие-то организационные вопросы низким, собранным голосом человека, который привык брать хаос за горло и душить его до полного подчинения.
Даже сегодня… даже когда речь шла о смерти.
Он взял на себя всё. Похоронное бюро.
Документы. Кладбище. Поминки. Машины. Охрану.
— Если станет плохо, сразу скажешь, — тихо произнёс Виктор, не глядя на меня.
Я не ответила… только кивнула. Говорить сегодня было почти невозможно. Каждое слово будто царапало горло изнутри.
Машина плавно свернула и я поняла, что мы почти приехали.
В животе всё резко сжалось. Моё тело в последний момент решило взбунтоваться против реальности.
Нет.
Нет.
Нет.
Пожалуйста. Только не это.
Я резко втянула воздух, и Виктор тут же повернул ко мне голову.
— Натали?
— Я в порядке, — соврала я хрипло.
Он конечно же, не поверил, но ничего не сказал. Его ладонь, лежавшая рядом на сиденье, чуть сдвинулась ближе к моей и я, сама не заметила как, положила свои ледяные пальцы поверх его руки. Он тут же сжал мои пальцы.
Кладбище встретило нас ветром. Я вышла из машины на негнущихся ногах и первое, что почувствовала, — запах.
Холод. Сырая земля. Свежесрезанные лилии и хвоя.
Константин сразу отошёл к организаторам. Яра стояла чуть поодаль, кутаясь в длинное чёрное пальто. Когда она увидела меня, её лицо сразу дрогнуло. Она быстро подошла, не сказав ни слова, и просто обняла меня.
Я стояла в её объятиях неподвижно и только спустя несколько секунд смогла поднять руки и слабо обнять её в ответ.
— Мне так жаль… — прошептала Яра мне в волосы.
Я кивнула, потому что голос снова бы меня подвёл. Когда Яра отстранилась, рядом уже стояла Инесса. В чёрном шерстяном пальто до колен, в высоких сапогах, с убранными в гладкий пучок волосами и лицом женщины, которая умеет держать себя даже на краю пропасти.
Но её глаза сегодня были мягче обычного. Теплее… человечнее.
— Если кто-то сегодня скажет хоть что-то лишнее, я лично закопаю его рядом, — спокойно произнесла она.
И я впервые за весь этот бесконечный кошмар почти улыбнулась. Очень слабо.
Инесса заметила это и лишь коротко кивнула, будто посчитала свою задачу выполненной.
— Отлично, — сухо сказала она. — Значит, ты ещё с нами.
Виктор стоял рядом. Буквально в шаге. Не прикасаясь ко мне, но я чувствовала его присутствие так остро, будто он был моей второй тенью. Стоило мне слегка пошатнуться — его ладонь уже легла мне на поясницу. Стоило мне остановиться на секунду дольше — он тут же чуть наклонялся ко мне, тихо спрашивая:
— Ты как?
И каждый раз я отвечала одно и то же.
— Нормально.
Хотя мы оба знали, что это самая бессмысленная ложь на свете.
Когда я увидела гроб, у меня внутри всё резко провалилось вниз. До этого момента всё ещё казалось каким-то ненастоящим, как будто я просто двигаюсь по чужому сценарию.
Это не моя жизнь.
Не моя сестра.
Не её смерть.
Но стоило увидеть лакированное тёмное дерево, укрытое белыми цветами, как реальность с размаху ударила меня в лицо.
Это не сон. Не пауза. Не временно.
Это конец.
Я остановилась — прямо посреди дорожки и больше не смогла сделать ни шага.
Мир вокруг будто отдалился. Голоса людей стали глухими. Я просто стояла и смотрела и не могла заставить себя подойти ближе.
— Натали, — очень тихо позвал Виктор.
Я не ответила. Не смогла.
Он подошёл вплотную. Осторожно взял меня за локоть и был рядом.
— Я с тобой, — сказал он негромко.
Всего три слова.
Сегодня я действительно была не одна… но чувствовала себя так, будто осталась одна во всей вселенной.
Я судорожно втянула воздух. Сделала шаг. Потом ещё один и подошла к гробу.
Рита была такой красивой, что это казалось жестокостью. На ней было светлое платье. Волосы аккуратно уложены. Лицо — спокойное и безмятежное.
Будто она просто спит и вот-вот откроет глаза… и недовольно скажет, что ей холодно, и попросит принести плед.
Но я знала. Она не откроет. Никогда.
Я встала рядом, глядя на неё сверху вниз, и долго не могла заставить себя протянуть руку. Пальцы дрожали. Сердце билось глухо… но потом я всё-таки коснулась её руки… холодной.
— Привет, малыш… — прошептала я так тихо, что, наверное, никто, кроме неё, не должен был этого услышать.
Губы мои дрогнули, я сглотнула, но продолжила.
— Ты же всегда говорила, что ненавидишь холод, — голос мой сорвался, и я сжала её пальцы чуть крепче. — А тут снег… в конце марта… смотри… всё, как ты не любила…
Я улыбнулась и тут же почувствовала, как по щеке покатилась слеза. Но это были уже не те истеричные слёзы, которые рвут горло. Эти были хуже… тихие и безнадёжные.
— Я не знаю, слышишь ли ты меня, — прошептала я, склонившись ближе. — Но если слышишь… пожалуйста… прости меня, — у меня задрожали губы.— Прости, что я не смогла. Прости, что не спасла. Прости, что обещала тебе невозможное…
Слёзы капали на её руку. Я вытерла их дрожащими пальцами, как будто боялась намочить её кожу.
— Мне так страшно без тебя, Рит… — едва слышно выдохнула я. — Так страшно…
Я закрыла глаза на секунду и, не выдержав, прижалась губами к её лбу.
— Я люблю тебя, — прошептала я, уткнувшись лбом в край гроба. — Слышишь? Очень люблю. Ты была всем, что у меня осталось. Всем…
Меня качнуло… так сильно, что я бы, наверное, просто рухнула прямо там, если бы не почувствовала, как Виктор тут же подхватывает меня сзади.
Его руки легли мне на талию и плечи и я позволила ему удержать меня.
Я почти не помню, что говорил священник. Не помню половину лиц. Не помню, кто подходил с соболезнованиями. Не помню, как люди бросали землю на крышку гроба.
Я помню только звук… когда первые комья земли ударились о дерево, мне показалось, что этот звук пробил мне грудную клетку насквозь.
Я резко зажмурилась и тогда ладонь Виктора сильнее сжала мою руку. Я даже не поняла, когда именно вцепилась в него так, будто он был единственным, что не даёт мне сорваться в пропасть.
— Не смотри, если не можешь, — тихо сказал он мне в висок.
Но я покачала головой. Нет. Я должна была смотреть. Должна была выдержать это до конца.
Она была моей сестрой. Моей девочкой. Моим последним домом и если я не выдержу даже её последний путь — тогда ради чего я вообще всё это пережила?
Я стояла, пока снег ложился на мои волосы. Стояла, пока пальцы немели от холода. Стояла, пока земля постепенно скрывала всё, что ещё связывало меня с той частью жизни, где у меня была семья и только когда всё закончилось, я вдруг поняла, что больше не чувствую ног.
Не чувствую рук.
Не чувствую почти ничего. Только пустоту.
Когда люди начали расходиться, я всё ещё стояла у могилы. Не двигаясь. Смотрела на белые лилии, на свежую землю, на тонкий слой снега, уже ложащийся сверху, и не понимала, как мне теперь просто взять и уйти.
Оставить её здесь. Одну. Под этой землёй.
— Натали… — осторожно позвала Яра.
— Я ещё чуть-чуть, — тихо сказала я.
Они все, кажется, поняли, потому что никто не стал спорить. Через несколько секунд я услышала, как шаги отдаляются. Кроме одних… я знала, кто остался, даже не оборачиваясь.
Виктор… он подошёл ближе. Остановился рядом и какое-то время мы просто молчали. Снег падал нам на плечи. Ветер тянул холодом по лицу.
Кладбище вокруг было почти пустым.
Только я. Он… и я разбитая на части жизнь.
— Я не знаю, что теперь делать, — сказала я вдруг, глядя перед собой.
— Ничего.
— Что? — я медленно повернула голову.
Он тоже смотрел на могилу. На свежую землю и имя Риты.
— Сегодня не нужно ничего делать. Не нужно быть сильной. Не нужно делать вид, что ты держишься. Не нужно спасать мир. Не нужно никого убеждать, что ты справишься.
— А завтра? — шёпотом спросила я.
— А завтра я всё равно буду рядом.
У меня дёрнулись губы. Сердце болезненно сжалось и мне стало жизненно важно, чтобы он не соврал.
Если он сейчас исчезнет — я этого просто не переживу.
— Не обещай того, чего не сможешь выполнить, Виктор.
Он подошёл ещё ближе, снял с себя перчатку и тёплой ладонью коснулся моей ледяной щеки:
— Я никогда не был хорошим человеком, Натали, — хрипло произнёс он. — Но если я что-то и умею делать по-настоящему, так это не уходить, когда всё становится по-настоящему хуево.
У меня снова защипало в глазах, но плакать уже не было сил.
Я просто смотрела на Виктора. На этого невыносимого, злого, сложного мужчину, который сводил меня с ума, ломал, бесил, тянул к себе, разрушал все мои границы — и который сейчас стоял рядом со мной на кладбище, в снегу, в холоде, не отступив ни на шаг.
Я медленно закрыла глаза и, не думая, просто шагнула к нему.
Виктор тут же поймал меня и крепко обнял. Я уткнулась лицом ему в грудь и слушала его сердце. Тёплый, живой, упрямый стук.