Глава 6

Пелагея Михайловна замерла в трех шагах от нас. Переводила испуганный, недоуменный взор то на батюшку, то на меня, и явно не могла поверить, что отец выгоняет ее. Но вдруг ее лицо перекосилось нервной судорогой, и она прошипела:

— Я уйду, Сергей. Но знай, что эта бумага у графа Никитина. Он дал мне за нее хорошие деньги и наверняка уже изничтожил ее. А ты остался с носом, гордый, жадный братец!

— Пошла вон, иуда! — прорычал отец, указывая ей на дверь.

Попятившись к двери, тетка начала что-то бормотать, похожее на проклятья. И в этот миг она была очень походила на злобную ведьму, с перекошенным, невменяемым лицом и лихорадочно бегающими глазами.

— Ты сам во всем виноват. Я столько просила дать мне хоть часть наследства батюшки, — прохрипела она уже от двери. — А тебе жалко даже копейки на родную сестру. Так теперь ты за все заплатишь! За все мои страдания, изверг!

С этими словами она вышла из кабинета, так хлопнув дверью, что с потолка посыпалась штукатурка.

Если до этого момента я сомневалась и думала, что не так все поняла, то после жутких слов тетки я глухо выдохнула. Какой она оказалась мерзкой. Предать родного брата!

Едва Пелагея Михайловна скрылась за дверью, отец снова схватился за колокольчик и громко позвонил. А затем грозно велел появившемуся на пороге слуге:

— Немедля управляющего ко мне позвать! Ан нет! Не желаю видеть этого прохвоста. Ступай к дворецкому и скажи Касьяну Ивановичу, что управляющий с сего дня уволен со службы. А Кожухова немедленно выставить вон из моего дома. Он больше здесь не служит. Расчет ему не давать, вору!

Отец вновь покачнулся и схватился за сердце. Я придержала его за плечи, помогла снова сесть на стул. Сергей Михайлович начал хватать ртом воздух и дергать пуговицы на вороте кителя.

— Вам плохо, батюшка?

— Грудь давит, так что и вздохнуть не могу, дочка, — прохрипел князь.

Я тут же начала помогать ему расстегивать одежду на груди, видя, что он задыхается. Тут же обернулась к слуге, который замер в дверях, и приказала:

— Никита, еще за доктором пошли. И быстрее!

Услужливо поклонившись, Никита убежал из кабинета, а я удрученно посмотрела на отца. Он был очень бледен. Главное, чтобы слуга ничего не перепутал. Я же опять склонилась над отцом. Помогла ему снять плотный китель, шейный галстук и расстегнуть ворот рубашки.

— Может, воды? Или лекарства ваши принести, батюшка?

— Налей воды, — кивнул отец, и я увидела, что он стал дышать легче. — Вроде отпустило. Но все еще жжет в груди.

Трясущимися руками я налила воду из хрустального графина в стоящий на подносе бокал и подала отцу.

Мне стало совсем не по себе. Я сильно переживала за князя. Он уже не молод, и у него было множество давних ранений. Последнее — до сих пор терзало его плечо. А теперь еще и этот приступ. Боялась только одного: что отец сляжет или умрет, и этого я просто не переживу. За этот год я очень привязалась к Сергею Михайловичу и считала его своим родным человеком.

Уже спустя десять минут князю стало получше, и он трагично спросил у меня:

— И как они могли так поступить со мной, доченька? Я ведь Пелагею ни в чем не притеснял и закрывал глаза на ее блуд у себя в доме с этим Филимоном. Понимал, что ей, бабе одной, без мужика плохо. А она так со мной обошлась, с родным братом.

— Батюшка, может, все еще образуется?

Князь поднял на меня глаза и трагично сказал:

— Ты не знаешь, что это за бумага, Алекс. Ее исчезновение нас погубит, опозорит. Это расписка о покрытии долга. В четыреста тысяч. Ты представляешь, какие это огромные деньжищи? Если расписка пропала, то у меня нет доказательств, что я выплатил этот долг графу. Вот в чем компот. Только мое слово против слов графа. Ведь поверенный, что подписывал ее давно помер.

— Но откуда у тебя такой огромный долг, батюшка?

— Он не мой. Давний долг моего старшего брата Алексея. В молодости он грешил игрой в карты и проигрался этому графу Никитину. Такую дикую сумму. Позора Алексей не выдержал и застрелился на следующее утро после той игры. С той поры минуло уж осемнадцать лет.

— Ужас какой…

— Ходили слухи, что этот самый граф не только обчистил за карточным столом моего брата, но и соблазнил его жену. Потому, видимо, братец сначала застрелил Елену Николаевну в ее будуаре, а потом и себя.