Глава 31. О важном

Вероника

Я забыла, когда в последний раз просыпалась с улыбкой на устах. Cердце переполнено нежностью и восторгом, а нервы словно оголились. Теперь каждое движение ощущается иначе, с особенной остротой. Кажется, вот-вот случится нечто прекрасное, запредельное напряжение сменится негой, а в душе поселится спокойствие. Разве что останется страх за собственное будущее.

А как оно будет, это будущее?

Колени дрожат.

Я предвкушаю его или боюсь? А может, я давно готова к переменам? И сейчас, когда остался лишь один шаг, мое нутро всего лишь замирает в ожидании?

Закрываю глаза. Представляю лицо мужчины, изменившего мой мир за какие-то три недели и удивляюсь: как же это мало! Всего ничего, по сравнению с целой жизнью. Да и проблемы юности теперь кажутся таким пустяком, стоит только ясным взором посмотреть на то, что ожидает впереди. Кто его знает, как сложится у нас со Станиславом Юрьевичем. И сложится ли вообще?

— Ника, — дверь тихонько приоткрывается, и ко мне заглядывает Оля. — Просыпайся, соня. У нас гости.

Она хитро улыбается и играет бровями, видимо, намекая на заглянувшую к нам личность, но у меня нет никаких вариантов, поэтому просто поднимаюсь с постели и одеваюсь.

Пока девушка обхаживает подозрительно тихого гостя, мышкой юркаю в ванную комнату, где привожу себя в божеский вид. “Все будет хорошо” — говорю себе одними глазами, смотрясь в зеркало. Правда, чем больше отхожу от дремы, тем сильнее начинаю сомневаться. А правильно ли было согласиться на переезд? Вдруг мы сразу поссоримся, и я снова окажусь на улице? Может, поговорить с Олей? Напрягать людей тоже не вариант. Но ведь мы сдружились…

— Ника, все хорошо? Вылезай оттуда, чай стынет. — Подруга стучит пальцами по двери, и я слышу удаляющиеся шаги.

В кухне тем временем витает мрачная аура. Вишневский сидит, насупившись, и смотрит в одну точку, в то время, как Оля накрывает стол. На первый взгляд, улыбка на ее лице искренняя, но, приглядевшись, становится понятно — девушка тоже на нервах.

— О, медвеженок вылез из берлоги. Садись за стол, — щебечет подруга, убирая какую-то посуду в шкаф. — Андрей сегодня умница, пришел с тортиком. Знает, как меня порадовать.

— Привет, — здороваюсь с парнем, получая в ответ кивок. — Все хорошо? Рука зажила?

Парень демонстрирует перевязанную конечность, смотря на меня исподлобья, а Оля тут же переводит тему.

— Андрей, а мне дали главную роль в предстоящем спектакле. Представляешь, какое счастье привалило? Старые грымзы теперь точат на меня зуб. Все им не то. И по эмоциям я не вытягиваю, и текст сухо произношу…

Я продолжаю смотреть на парня, которого, по-видимому, болтовня только напрягает.

— Не расскажешь? — шепчу ему.

— Выписали, — роняет он одно слово и снова утыкается взглядом в одну точку.

— Ник, не лезь к человеку. Он сегодня страдает. Лучше давайте пить чай! Отпразднуем мой успех!

— И который день ты его празднуешь, актриса? — спрашивает устало парень. — Смотри, а то раздует.

— Так, значит, торт — это коварный план по превращению меня в колобка на тонких ножках?

— Скорее нежелание приходить с пустыми руками. — Внезапно улыбается он. — Ник, а у тебя как дела? Помирилась с родаками?

Я отрицательно качаю головой и пробую лакомство.

— Нет, я с ними даже не разговаривала. Мама написала только раз, и все.

— Понятно. А с Юрьевичем?

— Эм…

— Да ладно тебе. Он после твоего переезда к Оле, мне несколько раз звонил, адрес требовал.

Я чувствую, как краска приливает к лицу. Стас меня искал? Значит, мои сомнения излишни?..

— Ой, это ее парень? — воодушевляется Оля. — А почему Юрьевич? Шишка какая-то?

Андрей косится на меня, и я едва заметно качаю головой. Если захочу, сама расскажу.

— Я в девчачьи секреты не лезу, — хмуро отзывается он и демонстративно делает глоток чая.

— Вот вредные! — Оля тоже берет в руки чашку. — Ну и не рассказывайте. Все равно рано или поздно узнаю.

Она продолжает щебетать про дела в театре, и мы даже некоторое время поддерживаем разговор, но вскоре болтовня “ни о чем” начинает утомлять. Благо звонит ее телефон, и мы с Вишневским остаемся наедине.

— Не расскажешь? — повторяю свой вопрос. Пусть Оля и перевела разговор в другое русло, любопытство никто не отменял.

Андрей хмыкает:

— Нечего говорить, Ник. Моя очередная попытка покорить любимую женщину провалилась. Это знаешь как? Будто ты в пустыне, а перед тобой высокая крепостная стена, за которой спрятан райский уголок. Но вот, блять, сколько ты ее не осаждай, сколько ни бейся, итог один — сидишь и жрешь песок со стеклом.

— Может, стоит попробовать иначе? — произношу с улыбкой.

— Например?

— Игнорируй.

— Ты сейчас издеваешься?

— Я, конечно, не гуру в любовных отношениях, и все же. Когда человек привыкает к тому, что он кому-то нужен, то начинает принимать твою любовь как должное. Пока ты рядом, она спокойна, но стоит тебе пропасть…

— Это не мой вариант, Ник… — Вишневский качает головой, встает и подходит к окну.

— Почему нет?

— Потому что я сам не вынесу разлуки. Не уверен, что ты меня поймешь.

— Не пойму, — соглашаюсь с ним. — Я только начинаю понимать.

Он оборачивается и прищуривается.

— Все-таки Граф? — Заметив мое смущение, начинает улыбаться. — Ты никогда не искала легких путей.

— И по тернистому устаешь идти, Андрей.

— У вас ситуация другая, Ник. Не хочу тебя обнадеживать, но если он серьезен, то… Блин. Вдвоем всегда идти легче! А вот одному…

— О чем шепчетесь? — Оля возвращается в кухню, как ураган, и мы вынужденно продолжаем чаепитие, снова игнорируя болезненные темы.

Вскоре Андрей уезжает. Сожительница спустя час тоже покидает квартиру. Я же, пользуясь выходным, захожу в интернет и изучаю информацию, присланную Григорьевым. Уже к вечеру пишу первую статью, скидываю на суд одногруппнику и тут же получаю одобрение. Я принята в штаб! Теперь в свободное время буду заниматься наполнением его сайта, загружая готовые рефераты для школьников, и в перспективе беря заказы. Не самый лучший способ обогатить знания детей, и все же сумма, предложенная Пашей, приходится мне по душе.

В какой-то момент, когда солнце закатывается за горизонт, мой телефон начинает разрываться от звонка. Фотография мамы вводит меня в замешательство. Страшно отвечать. Если она начнет слезно просить о встрече, вряд ли я смогу отказать. Несмотря на обиду, она всегда останется близким человеком.

— Да, мам.

— Вероника, ты где? — Ее голос полон волнения, и это меня напрягает.

— В чем дело?

— Ты так и не ответила на мое сообщение. Может, уже пора вернуться домой и поговорить, как взрослые люди?

Наверное, произнеси она эти слова чуть ласковее, то я несомненно испытала бы чувство вины за свой поступок, но ее резкость вызывает отторжение. Я стискиваю зубы.

— Взрослые люди не умеют со мной говорить, мам. Им выгоднее возложить на меня невыполнимую миссию, забить на мои желания, — даже если те всего лишь временная прихоть, — и потом унизить. Непременно дать оплеуху, обозвать шлюхой…

— Вероника!

— Мам, я тебя очень люблю. Всем сердцем. Правда-правда! Но после слов, написанных мне отцом, не хочу возвращаться. По крайней мере, не сейчас.

Она тяжело вздыхает, и некоторое время молчит.

— Это все, о чем ты хотела поговорить? — подгоняю ее, чувствуя, что чем дольше висит звонок, тем больше вероятность дать слабину. Не хочу плакать при ней. Не хочу показывать свою слабость и несостоятельность. Возможно, для них мое поведение кажется неуместным капризом, но для меня оно имеет гораздо большее значение.

— Ко мне приходила Анна, жена Графа, — сообщает с какой-то обреченной усталостью.

Тело тут же реагирует на новость. Замираю. Перестаю дышать. И жду. Ведь неспроста же она об этом заговорила.

— Не помню, чтобы мы когда-то были подругами. Тем не менее, она пришла с гостинцами, нахваливала мою стряпню, про тебя спрашивала…

— И что ты? — спрашиваю в нетерпении.

— А что я? Я ничего. Вот звоню узнать, у кого живет моя дочь, потому что намеки совершенно чужих людей не значат ничего только до той поры, пока не вскроется правда. Впрочем, я и сама еще не решила, хочу ли знать ее? Правду эту.

— Если тебе станет от этого легче, то сейчас я живу у знакомых.

— У Светы тебя нет.

— Она не единственный мой друг.

— Андрей?

— Мама.

— Что мама? — Возмущается. Ей претит моя отчужденность. Как и любая мать, она годами выстраивала наше доверие, кладя один кирпич за другим, но сейчас этот мост сломан. Я не могу сказать, что моей вины в том нет. Я прекрасно осознаю свой проступок. Но обида никуда не делась. Да, мне хочется отринуть все, и поплакать в объятьях матери. Чтобы ее рука, как в очень далеком детстве, коснулась волос, ласково погладила их, а из уст вновь лились только добрые и нежные слова. Разве я много прошу? Нет.

— Знаешь, я виновата перед вами. — На глаза вдруг наворачиваются слезы. Тяжело признавать ошибки. — Но…

— Но?

Теперь она поторапливает меня.

Я хмыкаю и улыбаюсь сквозь слезы.

— Не знаю, что там тебе наплела эта женщина, но я бы точно не прислушивалась к той, что, потеряв остатки гордости, является к бывшему мужу после своей же измены.

— Вероника… Неужели… Как ты…

— Никаких неужели, мам. Извини, но мне пора.

— Вероника! — Я отстраняю телефон от уха, не желая слышать ее крик. — Очнись! Он тебе в отцы годится! Господи, девочка моя, ты совсем с ума сошла? Вот же гад! Одной женщине жизнь испортил, теперь и до тебя добрался? Так, значит, ты у него?!

— Нет.

— Так я тебе и поверила. Сережа, ты слышал это?

Я застываю в очередной раз, но теперь словно пораженная громом. Она разговаривала при отце? При том, кто…

— Вероника! — Вздрагиваю. Голос отца полон ярости. И это логично, ведь я позволила себе влюбиться в человека, чье имя никогда не произносилось в нашей семье в позитивном ключе. Однако:

— Знаешь, пап. Перестань слышать только то, что тебе удобно. Вам с мамой только дай хорошего человека оболгать! Причем, беспочвенно!

— Ты меня жизни не учи! Еще молоко на губах не обсохло, а уже голос повышает. Значит так, если через час не будешь дома, я лично приеду и набью ему морду! Поняла меня?!

Я кладу телефон в сторону, не выключая его. Динамик трещит под тяжестью обвинений, летящих в адрес Стаса. И, наверное, мне впервые в жизни становится интересно, это лишь неприязнь или нечто большее? Почему родители так ненавидят его? Может, я чего-то не знаю?

Взяв обратно в руки девайс, завершаю звонок и направляюсь в душ. Я знаю, что угрозы отца — не пустое сотрясание воздуха. Если он сказал, что поедет, то непременно это сделает. Но стоит ли мне идти у них на поводу? И изменит ли мое появление хоть что-то? Уверена, Стас все равно попадет под удар.

Я останавливаюсь на полпути и, вдохнув полной грудью, набираю номер своего куратора. Если он предложил жить вместе, значит, вскоре наши проблемы станут общими. Или они уже таковыми стали?

Однако ни с первого, ни даже с пятого раза, я не дозваниваюсь. Даже успеваю понервничать, пока Стас сам не набирает меня.

— Вероника?

Стоит только услышать его голос, как меня пробивает на слезы. Черт возьми, что мне делать?

— Я… Стас, я создала тебе проблемы. Прости.

— Ты о чем? — взволнованно уточняет он и следом смеется: — Серег, не ломай мою мебель. Ты ведь знаешь, какой я еврей. Возвращать будешь трехкратно.

До меня доносится мужской хохот, на фоне которого включается музыка.

— У тебя гости? — Испуганно уточняю, представив, как отец заваливается к нему посреди веселья.

— Скорее раб, который не только соберет шкаф бесплатно, но и доплатит за эту возможность. Нет, Серег, я тебе больше не налью. — Музыка утихает, а Стас, кашлянув, говорит: — Извини, отвлекся. Так какая там проблема?

— Да… Кажется, это не так важно.

Зачем я даю заднюю? Может, не хочется портить ему веселье?

— Маленькая, перестань так делать. Все, что касается тебя, важно! Так что выкладывай.

Зажмуриваюсь. Сильно-сильно! Даже перестаю дышать. Но уже спустя пару мгновений медленно выдыхаю, избавляясь от сомнений и страха. Только что мой мужчина произнес слова, которые больше всего хотелось услышать в такой момент. Разве не будет ли кощунством солгать ему, тем более, что толку от моего геройства шиш с маслом?

— Вероника, ты тут? Не молчи.

— Да. Я тут.

“И, кажется, теперь я люблю тебя еще сильнее”, — договариваю про себя, а сама рассказываю о разговоре с родителями. Все. Без утайки. Ведь отношения на лжи не построишь. Как и жизнь. Жаль, поняла я это не сразу.