Глава 11. Не усложняй

Мила Мейер

Вытаскиваю бесконечное количество невидимок из незамысловатой прически. Смываю неброский макияж, над которым трудился профессионал на протяжении долгого времени. За окном уже полночь: карета не превратилась в тыкву. "Астон Мартин" припаркован в гараже. Он стоит среди десятка аналогичных автомобилей. Платье с увесистым ценником так же не потеряло своей привлекательности. Оно убрано на плечики в гардеробную. Вместе с туфельками, что так же, с лёгкостью пережили танцевальный марафон бала. Сколько кругов было мною описано? Бесконечное множество. Со Стасом. С отцом. С компаньонами, представленными мне по имени и отчеству. И с тем…, о ком не хочется вспоминать. С ним даже стоять рядом было невозможно, не то что ощущать на себе жар чужих раскаленных пальцев. Дыхание. Проникающее под слои материала. Обжигающее кожу. Мама настоятельно советовала к нему присмотреться, в то время, как я старалась не вникать в чужие беседы. Практиковалась в привитом умении владеть собой. Считала. Напрягала память вспоминая заученные когда-то стихи. Перебирала в памяти то, что казалось утраченным.

Это достаточно энергозатратно — стоять бездумно. За этим, так часто, скрывается глубокий мыслительный процесс. Для достоверной визуализации необходимо буквально проникнуть вглубь себя. Поднять слои. Выйти на уровень подсознания. Это такая самомедитация. Достаточно сложная роль, которую я старалась отыграть идеально. До момента, пока не вмешался он. Принц, который, в отличие от всех и всего остального, ещё до полуночи всё же превратился в неприглядную крысу.

Я танцевала сегодня со многими. Марк был единственный, кто пренебрег с приглашением. И тот, кому я могла дать намного больше, чем танец. Всё. Всю. Себя. Да только, он вновь воздержался от положительного ответа. И опустил за ненадобностью всё, что я хотела услышать. То, что никому никогда не осмеливался сказать…

Заканчиваю с нижним бельём. Ныряю под прохладный душ. Картинки этого вечера сменяются одна за другой. Тянутся бесконечной вереницей, накладываются на мечты, связанные ранее с этим вечером. Пробелы. Провалы. Несоответствия. В моём выдуманном мире всё было абсолютно не так. Синхронизация схожа на десятки процентов из ста, а в остальном… Марк привычно сыграл не ту роль, которую я для него прописывала. Он всегда всё делает не так. Его шаги, его действия… Глупо даже пытаться. Я всегда хотела быть той, с кем он сможет… Слёзы скатываются по щекам, маскируясь под капли воды. На лице маска безразличия. С такой тихой истерики бесполезно ждать опустошения. Такая проходит под невольные всхлипывания, редкие стоны, нежелание ни с кем разговаривать. Закрыться. Забыться.

Я так хотела стать той, на ком Марк сможет остановиться. А вместо этого стала одной из тех, с которыми он спал на этой неделе. Или на прошлой. Возможно там тоже были другие, с кем он сравнивал в промежутках?

Больнее не сам факт случившегося. Больнее… Разное восприятие ситуации. И то, что для меня неприемлемо, для него — случайность, обыденность.

Закрываю глаза. Пытаюсь увидеть перед собой новый путь. Вместо этого натыкаюсь на взгляд, проецируемый в темноте досконально точно. Его взгляд. С тысячью погасших звёзд внутри радужки. С яркими взрывами далёких вселенных. Вспыхивающими и гаснущими искрами. Тот взгляд с которым он играл за роялем, а потом смотрел на меня в коридоре. Тот, в котором я привычно тону, а сегодня и вовсе, очередной раз обманулась. Растеряла желание двигаться дальше. Что теперь? Мой отъезд с каждой секундой всё ближе. Три дня промелькнут — не замечу. Или растянутся, как несколько жизней. От неизбежного ощущения, что причина моего безумия обитает за стенкой.

Делаю воду сравни ледяной и ныряю под быстрые струи. Поднимаю голову вверх. Они барабанят по щекам. Смывают лишнюю соль. Вычищают из головы балласт мусора.

В любой экстремальной ситуации организм быстрее перестраивается под обстоятельства. Принимает нужные решения. Анализирует. Основывается на доводах разума, а не сердца. Всему этому меня учили в теории, но на практике…

Выныриваю, после длительной задержки дыхания. Резко глотаю тяжёлый воздух. Выключаю подачу воды. Бросает в жар и одновременно начинает знобить. Отражение в зеркальной поверхности меняется до полной неузнаваемости. Прежние блеклые щеки теперь сияют ярким румянцем. Глаза горят. Губы пылают алым. С мокрых волос капают холодные капли, при этом тело снаружи и вовсе пылает жаром.

Наспех вытираюсь, разгоняя кровь ещё больше. Буквально слыша в ушах наставления нынешней жены отца Марка: — «Если бы люди не усложняли и не придумывали себе лишних преград — счастье было бы доступно каждому.»

Кутаюсь в пушистый халат. Выхожу в комнату. Тишина. И лишь приглушённый свет в моей комнате заявляет жильцам о том, что я ещё не сплю. Или уснула, не успев его выключить? Проверяющих не было? Возможно и были. Однако, на сегодня все разговоры закончены. Отец избавил меня от общества того, к кому настоятельно советовала присмотреться мама. Не берусь заявлять уверенно, но… Блуждающая улыбка на губах Марка, позволяла додумать, что он приложил к этому руку.

Наспех одеваю пижаму и выключаю все лампы. Повторно прислушиваюсь к окружающим звукам. Ничего. Кроме грохочущего сердца в груди. Кроме обрывков мыслей связанных с ним. Комков звуков и слов, вновь осаждающих голову.

Выхожу в коридор. Свет от дальнего окна делает мраморный пол похожим на взлётную полосу. Остаётся лишь взять нужный разгон и… Дверь соседней спальни открывается совершенно бесшумно. Плотно закрываю её следуя на носочках к широкой постели. Она занята. Различаю это в темноте, к которой не полностью привыкли глаза. Но от неё не исходит размеренное дыхание спящего человека. Или же этот отзвук тает в отголоске моих вдохов и выдохов, которые, в противовес, звучат достаточно сбито?

Забираюсь под теплое одеяло. Едва не утыкаюсь носом в мужскую колючую щеку. Глубоко выдыхаю ощущая движение рядом.

— Просто обними меня, — шепчу сбито и отворачиваюсь от его губ. Не хочу безумия. Хочу тишины, размеренности, моральной ласки, нежности. Марк способен на это. Если захочет. Всё, что связано с ним вообще определяется этой короткой фразой. «Если захочет — он способен на всё…»

— Просто? — обдает теплотой и притягивает к себе. Моя спина прижимается к его грудине. Широкие руки обрамляют ребра под грудью. Слегка сжимают меня. До выдоха со звучным стоном. И расслабляют объятия, позволяя нормально дышать. Прижимается ближе. Без зазора. Так, что мои сложенные вместе бедра упираются в его пах.

— Да, просто обнимай, — повторяю с невольной улыбкой.

— Ты меня простила? — глубоко втягивает в себя воздух, где-то в районе моей макушки. Вибрация проходит по мокрым волосам. Осаждает холодом, заставляя прижаться к нему ещё плотнее.

— Марк, не усложняй, — прошу тихо. — Сейчас я хочу тебя рядом таким. Без всего. Просто.

— Спи, — парирует тихо. — Утром отнесу в твою комнату.

— Ты никогда не нуждался в чём-то прощении, — выпаливаю, сама не понимая зачем. Возможно отголоском обиды.

— Но ты здесь — значит простила, — отдается довольствием в ухо. Слегка качаю головой в знак протеста, а губы ещё шире растягиваются в улыбке.

Не решаюсь что-то добавить в ответ. Просто укладываю поверх его свои руки. И дышу. В унисон с ним. Уже спокойнее. И заметно реже.

Сотни невысказанных фраз в тишине. Одна на двоих темнота. И два сердца, удары которых ощущаю под кожей. Одно долбит мне в спину, проходит вибрацией до того, что бьётся под ребрами. Второе отвечает ему. Подстраивает ритм. Как и чужие мягкие фразы, всплывающие в голове, уверяет, что в жизни не так уж всё сложно.

***

Марк Мейер

Послеобеденное. Выходной. Отец неизменно отчалил из дома с утра. Майя повторила манёвр спустя пару часов. И если у первого сплошь неотложные, то у неё вездесущие: салоны красоты, массажи, пилатес. Всем бы столько проблем и настолько глобальных. В сторону Милки, за завтраком, обрушилось несколько комплиментов. Далеко не лицеприятных и не выражающих материнской заботы. Скорее, желание увидеть в дочери некое сходство, которое уже неподвластно генетике. Её заслугу во внешности Майи на свой манер перекроил пластический хирург.

В мою сторону она не смотрела и вовсе. Манерно уводила вверх презрительный взгляд. Всем видом давала понять, что в последнее время не рада соседству.

Выходной. Прислуга так же отпущена. Дома никого. И только прикрытая дверь соседней спальни так и тянет магнитом. В который раз прохожу мимо. Из-за двери не доносится и единого звука. Милка предупредила всех, что будет готовиться, а мне не терпится поговорить. О чем, непонятно. Вообще. Как-то охватить всё и сразу. Собрать в одну кучу.

Утром отнес на постель ещё спящую. Свернулась комочком на холодной кровати. Приткнул со всех сторон одеяло. Чудная. Растрёпанная. И вкусно пахнущая.

Номинально ударяю костяшками о дверь. Пять, десять секунд. Ни звука. Ни открывает. Повторяю. Результат тот же.

Давлю на ручку и зависаю перед открытой дверью. Над кроватью у стены, в виде балдахина, закреплён яркий плед. Как она нахимичила эту конструкцию, сооружая себе очередной мини домик? Растяжка идёт куда-то за подвесную книжную полку, да к железным гардинам. В итоге вместо целой девчонки я вижу только ноги, согнутые в коленях, закинутые одна на одну. При этом верхняя в такт неведомой музыке, призывно подпрыгивает. Звуки тоже слышны. И это далеко не басы от наушников. Шелест фантиков и обёрток, которые она быстро комкает. И, кажется, прячет себе под подушку.

Смеюсь в голос и иду ближе. К широкой кровати, что в противовес моей не стоит посередине. Милка спит у стенки. Вот и сейчас. Домик расположен так тоже. Залезаю на постель. Продвигаюсь к границам. Подныриваю под плед. Переставляя руки, ловко оказываюсь поверх неё. Резко поджимает испачканные сладкие губы. Часто хлопает глазами, а потом начинает смеяться. Подобно мне ранее. И непонятно: от удивления, волнения или состояния лёгкого шока? Забираю из уха один наушник. Молча перемещаюсь удобнее. Облокачиваюсь на одну руку и уже не нависаю над ней, а нахожусь рядом позволяя более свободный манёвр.

В ухо вопит Рианна со своим монотонным бездействием. Кратко морщусь, не разделяя подобную лирику. Проскальзываю свободной под женскую шею. Милка вся заметно напрягается. Стирает с губ былую улыбку. Вытаскиваю из-под подушки щедрый кулак свежих фантиков. Наигранно качаю головой. И вновь смеюсь в голос:

— Так вот для чего ты строишь все эти дома? Чтобы никто не мешал тебе уничтожать запасы конфет?

Скидываю наушник в сторону, слыша и слушая лишь ту, к которой пришел. Ту, что до сих пор по-детски проста и настолько же удивительна.

— Мне здесь всё можно, — наивно пожимает плечами. Облизывает языком губы, что пахнут мягким шоколадом. Молочным. Тягучим. С подслащенной карамелью. Возможно с орехами. Запахи под куполом смешались в одно сладкое безобразие.

— Ты же должна готовится к экзаменам? — уточняю, а сам не свожу взгляда с её губ. Дразнящих. Желаемых.

— Без надобности, — поясняет кратко. — Мне не нужно сдавать. Моих баллов достаточно.

— Значит ты тут просто прячется ото всех?

Кивает и улыбается. Отчасти стеснительно, смущённо. Отчасти печально.

— Швейцарский шоколад вкуснее английского? — задаю, нащупывая под подушкой остатки заначки. Конфеты в тепле порядком размякли. Не зря она перепачкала губы растаявшим шоколадом.

— Конечно, вкуснее, — произносит отчасти стыдливо. Шмыгает носом, подтверждая свою несдержанность. Когда-то отец просил не давать ей конфеты во избежание аллергии, и много чего ещё, но Милка — есть Милка. Ела без меры и прятала фантики. Выросла. А до сих пор строит свои скрытные домики. Привычки остались.

Тянусь ближе, не упуская возможность облизать её губы. Машинально прикрывает глаза и выводит влажные в скромной улыбке. Распаляет. Разжигает огонь внутри. Заставляет сердце отбивать удары ярче и чаще.

— Так, если швейцарский вкуснее, — задаюсь сбитым дыханием, — может останешься?

— Я тебя…, — замолкает и перекатывается на бок. Таранит дыханием мои губы. Подхватываю за корпус и перетаскиваю дальше. На себя. Растягивая плед в сторону. Прижимая. Удерживая её. Полулёжа. Полусидя. В доступе к губам. К пижаме, что могу с неё снять. Дотянуться. До плеч, шеи, груди. Ко всему что манит пьянящим и заставляет ощущать себя пьяным.

— Мил, ты хочешь? Я реально твой выбор? — выпаливаю скороговоркой на выдохе, считывая в женском дыхании присутствие возбуждения.

— Марк, ты сбиваешь меня с мысли подобной формулировкой…

Тушуется. Кусает губы. Я же обхватываю её крепче, притягивая к себе. Шепчу на ухо, зарываясь пальцами в волосы. Прикрываю от удовольствия глаза, находя обыденный жест, пиздец, насколько приятным.

— Отец считает тебя слишком ведомой, Мил. Уверял меня, что тебе нужен взрослый и опытный мужчина. Ты реально хочешь меня или не начни я тогда тебя целовать — ничего бы вообще не случилось?

— Для тебя это настолько весомо? — голос дрожит в процессе ответа. Отзывается тихой болью, что вновь сжимает грудину и отдается сильнейшим прострелом. Как тогда. Когда она сама не своя. Сидела. Куда-то пялилась в неизвестном.

— Да, — выдыхаю, желая до конца во всем разобраться. Не особо приятно думать, что ради минутного удовольствия я совратил бедную девочку. А после разговора с Мейером остался именно этот осадок. Катерина права: вчера она была безупречна и слишком похожа на непорочного ангела. Полночи, не спал. Смотрел. Прислушивался. Держал в руках. Старался дышать более плавно. Охранять её сон. Не бить о спину разошедшейся грудной клеткой. А сейчас за секунды стянул бы одежду. Несдержанно. Импульсивно. Резко.

— Марк, я выбрала тебя раньше, чем научилась читать, — фыркает со смешком, продолжая с заговорщическим шепотом: — Представляешь насколько давно? Папа, конечно, неплохой аналитик в плане бизнеса, но за последние годы он осведомлен о моей не более матери. Даже меньше. Надеюсь. Она не показывает ему все отчёты, — затихает, выдерживая непонятную паузу. — Если бы в тот вечер всё повернулось иначе — это ничего бы для меня не решило, — голос звучит не так громко, но тон утверждающий. В противовес подчинению, которое видит в ней Мейер. — Я тебя люблю. Слишком давно. Глубоко. Слишком сильно.

Улыбка на влажных губах выходит с родни извинительной. Прижимаю ближе дрожащее тело. Покрываю поцелуями ледяные щеки. Закусываю её губы. Отвечает языком по моим. Дразнит. Ласкает. Позволяет проникнуть пальцами под материал. Закатать кофту по спине к самой шее.

Облизываю свои губы, ставшие после неё нереально сладкими.

— Раздевать тебя здесь тоже можно или это верх кощунства? — уточняю, пускаясь в незамысловатые рассуждения. — Преданные детские мечты, секреты, все дела, опороченные пошлостью?

— Здесь все можно. Тебе, — шепчет и смеётся в ответ. Тянется вверх, кусает мои губы. Смыкает ресницы в полном довольствие. — Это моя территория, Марк. Только я определяю кому есть сюда доступ. Тебе можно.

Слова проникают под кожу. Остаются высеченными где-то в подкорке. Ни у кого никогда не просил разрешения. Ноги расставляли быстрее, чем понимал, что хочу. А у неё каждый раз выпрашиваю. Вместо привычного требования.

Стягиваю яркую кофту. Женские пальцы скатывают по спине мою футболку. Врезается в мышцы ногтями. Обнимает. Елозит голой грудью по коже. И нет в этом ощущения пошлости. Хотя мы оба и прячемся от всех в детском домике. Мир замирает вокруг хрупкого эпицентра. Он позволяет насладиться моментом. Не спешить. Прожить каждое прикосновение. Дуновение. Очередное освобождение кожи. В её наушнике ещё завывает незнакомый мне голос. Откидываю его куда-то к предшественнику. Не позволяю растрачиваться на большее. Один на один. Повторяя чужое дыхание. Полная и капитальная синхронизация.

Стягиваю к коленям штаны. Её. Мои. Освобождаю. Освобождаюсь сам. Отбрасываю. Куда-то в сторону. За плотные, ощутимые границы. Туда же её мягкие трусики. Рушу привычный построенный мир: конфеты, фантики, домики. Мнимая безопасность. Натягиваю презерватив и добавляю упаковку к общему хаосу ярких обёрток.

Её щеки пылают. От улыбок. От остатков стыда. От нехватки кислорода в укрытии.

— Может останешься…? — выдыхаю в её полуоткрытые.

— Марк, я тебя… — спотыкается о слова и переходит на шепот. Как по секрету, выдает тихо: — Всегда буду…

Улыбается и целует. Ладошками держит мои колючие щеки. Ласкает. Губами. Как умеет. Как может.

Всё пространство, весь маленький мир наполняется новыми звуками: её рваным дыханием, мои ответным, смехом, неизменно коротким именем. Удерживаю её на весу. Усаживаю позволяя регулировать проникновение. Позволяю стонать. Без утайки. Звонко и чисто. А сам слушаю, запоминаю. Впервые не затыкаю ей рот. Не лезу с поцелуями. Держу под прямым углом. Наслаждаюсь тем, что вижу, ощущаю, тем насколько громко и сладко звучат её «лестные отзывы». Подбрасываю бедра. Врезаюсь в податливую плоть. Горячую, тугую и влажную.

Притягиваю к себе. Обвивает шею руками и позволяет перевернуться. Оказываюсь посреди разведенных ног, что обвивают меня по бёдрам. Корпус спрятан в темноте домика, а острые коленки и пятки вновь оказываются снаружи. Подминаю её под себя. Проникаю до упора под новым углом. Женский стон выходит каким-то глубинным. Пронизывающим. Неподдельным. Отчасти болезненным. Глотаю его отголоски. Жадно целую, скольжу пальцами по бархату кожи, и продолжаю долбежку.

Её спина выгнута навстречу. Подхватываю. Теряюсь в бесконечном клубке ощущений. Не сразу понимаю, когда эти звуки смешиваются с криком, что раздается поблизости. С голосом, обладающим схожей тональностью и так разительно отличающимся по наполнению. Отрезвляющим чужой истерикой, как ледяной водой. Милка разом поджимает под себя ноги. Напрягается. Прячется в домике. Ощутимо трясется. Звучно хватает ртом воздух, будто застрявший в пересохшем горле.

Глаза широко распахнуты. Наполнены диким ужасом. Алые щеки заливает потоком слёз, а Майя орёт рядом про изнасилование и грозит мне не меньше, чем заключением. Принимать это на веру, будучи без штанов, не выходит. Нервно смеюсь, кратко протестую и пытаюсь одеться. Найти хоть что-то своё в разбросанной рядом одежде. Майя орёт ещё громче. Не перестает угрожать. Отпихивает меня, простилая путь к дочери. Пищит, шумит, бросает что-то про болезни и приступы.

Справляюсь со штанами. Об остальном и не думаю. Рывком срываю с держателей плед, висящий под потолком. С железным лязгом падает вниз. Веревки обрываются.

Двигаюсь по кровати, в обход причитающей Майи, укутываю в плед дрожащую Милку. Она смотрит в никуда, не перестает всхлипывать, вздрагивать. Глотать. Воздух. Рывками. Совсем не глотая.

— Хэй, маленькая, ты чего? — обнимаю, позволяя зарыться носом в своё плечо. Глажу по голове, бросая её матери резкую просьбу заткнуться. — Ты её пугаешь. Непонятно?

А в спину бьёт тяжёлый голос отца. Милка первой пропускает и этот удар. Вцепляется в меня пальцами до судорог в мышцах. Терплю и не разжимаю.

— Дай мне её успокоить и я уйду, — заявляю не оборачиваясь. Не прошу позволения. Утверждаю. Что не уступлю. Сейчас. Даже если заставит. Пропускаю моральный, что бьёт сильнее физического. Приговор: гласящий не сметь приближаться к ней после, иначе… Иначе уже не важно. Вердикт вынесен. Миес Мейер не оценил нового витка связывающих нас отношений. На Милку обрушится не меньший шквал давления. На меня… Да по х*ю.

— Эй, всё круче, чем могло быть, — заявляю ей с нервным смешком. — Приходи в себя. Мы с тобой пока ещё дышим.

— По-ка…, — отзывается она сбито, а я прижимаю к груди ещё крепче и плавно покачиваю в такт мелодии, что доносится из наушников. Под её беззвучные слезы. В давящей тишине, резко опустевшей розовой комнаты.

Перекладываю на постель. Спустя полчаса? Больше? Нахожу её вещи. Помогаю одеться. Той, что спустя это время наконец-то нормально дышит. Не пугает меня. Не ревёт, всхлипывая или вздрагивая. Не давится эмоциями. Не сжимает меня до боли холодными пальцами.

Беру телефон с её полки. Мой валяется где-то в соседней комнате. Возвращаюсь на место. Плавно поглаживаю ту, что пялится в стену невидящим взглядом. Слышит? Не слышит? Вообще не понятно.

— Привет. Оформи мне билет на сегодня, — прошу устало, не вдаваясь в подробности. — И вызови сюда своего переговорщика. Мне нужен кто-то свой на нейтрале. К Лисовской Мейер до сих пор не ровно дышит. Она вполне должна справится.

— Настолько серьезно? — уточняет спокойно, но мыслительный процесс в короткой фразе запросто считывается.

— Всё хорошо, за исключением того, что нас застукали с Милкой в её детской комнате. Надеюсь этот вариант наперёд у тебя уже был просчитан?

Чужая усмешка корежит слух и дербанит натянутые нервы.

— Передай ей от меня привет, — с ноткой веселья парирует Всеволод. — И скажи, что беспокоиться не о чём.

— Конечно, — заверяю серьёзно. — Именно это сейчас и сделаю.