Глава 6. Если можно, мне так же…

Мила Мейер

— Что же ты творишь? — задаюсь бестолковым, глядя на своё отражение в зеркале. — Он позвал и ты бездумно бежишь, — проговариваю бессвязно, отчасти обиженно.

Если бы сейчас просто можно было с кем-то поговорить! Кому-то всё высказать. Если был бы рядом тот, кто способен выслушать и понять…!

Мой психолог ответит на звонок круглосуточно. Мама расстаралась с внесением предоплаты, но я не стану совершать ещё одну глупость. Не буду обсуждать с ним Марка. А кто ещё может выслушать мои никчемные доводы, кроме отражения в зеркале? Друзей считай нет, одни знакомые, с родителями доверительных отношений не сложилось тоже, а та, по другую сторону отражения неотделима от меня как тень. Вот пусть и страдает.

Кратко смеюсь, напоминая себе алкоголика, что пьёт за столом поставив напротив себя зеркало и уверяет, будто делает это лишь за компанию. Приеду в Лондон, сниму квартиру, которая мне нравится, взамен того, что навязывают родители, и заведу собаку! Иначе это безумие закончится клиникой.

Монотонный голос в динамиках объявляет начало посадки. Умываюсь ледяной водой из-под крана. Минут десять как прячусь тут от вездесущей толпы. От себя. От своих мыслей и страхов. Одна. Или же в одиночестве? Скрываюсь от приступа паники.

Марка удовлетворил краткий ответ, что я нахожусь в аэропорту. Он пообещал встретить в зале прилёта, а после отключился, сославшись на что-то более важное. Или кого-то. Я не успела расслышать. Он буквально оставил меня перед выбором: шаг вперёд или со всех ног назад, вычеркнув из памяти нашу ночь и тот вечер? Поставил перед чертой и свалил. Снова. Вроде как, разбирайся сама, я вообще ни причем. На твой выбор никак не влияю. А я ломай теперь голову над вопросом: как будет правильнее? И разум кричит об одном, а сердце ноет совсем за другое. Хочу его рядом. Возможно в последний раз. Пусть выплачу позже слезами, но хоть на немного… Разве я не достойна крупицы приятных воспоминаний? Месяц пролетит незаметно, а дальше…?

Глухо вздыхаю, осматривая грустное отражение в зеркале.

— Ты ещё помнишь, как он целовал тогда? — задаюсь отстраненно. Прикрываю глаза и сама же отвечаю на озвученный. В мыслях. Голосом совести, что звучит менее взвинчено. Более утвердительно. Голосом, который уверяет, что я буду подыхать, а перед глазами и промелькнуть-то нечему. Кроме тех ощущений и поцелуев. Треть жизни считай позади, а в ней не было ничего круче.

Опрокидываю рюкзак за спину. Чемодан оставлен дома. Вдруг родители решат заявиться быстрее? В боковом кармане паспорт, билет и мобильный. Внутри пересменка, зарядное, наушники и мой мягкий мишка. Всё, чтобы скоротать несколько долгих часов. Спать в самолётах у меня никак не выходит. Руки начинают дрожать ещё до взлёта, а прекращают после полной остановки двигателя. Когда уже ясно, что всё. На земле. Когда откатывает тошнотворное чувство, будто от меня ничего не зависит.

Ещё один перелёт. Одной. Знал бы Марк на что я подписываюсь своим согласием. Как тяжело падать в пропасть, уверяя себя в том, что он единственный, кто способен поймать.

Выхожу из уборной и без остановки до нужного гейта. Чеканю бодрый шаг, не позволяя себе передумать. Кеды, джинсы, бомбер, футболка. Вне привычных спортивных маек. Сегодня с широкими длинными рукавами. Только такая одежда скрывает следы на плечах, что на ближайшие сохранят тёмный оттиск от мужских пальцев. Тех, что безвозвратно заклеймили меня полностью. Запечатлели печатью. Как в былые. Отметиной, что выделяла среди толпы падших женщин. Марк верно высказался на эту тему перед отцом: к чему жениться на тех, кто раздвигает пред ним ноги при первой возможности?

Мне… Надо было…

Не надо. Пусть так. Пусть будет, что вспомнить. Я не хотела с другим, а про него не была способна и думать. Или признаться себе, что мечтала о том, чтобы именно с ним. Что именно он остался в памяти первым.

Серый салон. Первый класс выглядит немного ярче и более презентабельно одновременно. Мысленно благодарю за заботу. Марк не приучен считать свои траты, но сейчас его выбор сопоставим глотку свежего воздуха.

Меня обхаживают уже от входа. Провожают на место, являющееся отдаленной кабинкой. Здесь тебе и широкое кресло, что легко разложить в небольшую кровать, столик, пуфик, телевизор. И дверь. Что отделяет выданное тебе пространство от общего прохода.

Благодарю. Отказываюсь от предложенных напитков. Пассажиров этого класса на рейс всего пять. Пусть девочки займутся другими, а я… Мне не привыкать быть тихой и без проблемной Милой. Осталось только убедить в этом Марка. А после свыкнуться с мыслью самой, запереть сердце на тысячи замков, которые после него уже никто не откроет. Так и будет. Непременно. Зря тратить силы, на то, чтобы убедить себя в обратном. Я пыталась. Ещё до приезда сюда. Я надеялась. Честно. Не такая уж и наивная дура, какой могу казаться со стороны. За мной даже ухаживали парни. Красивые, между прочим. И целовать они тоже пытались. Так же, как пыталась ответить и я. Только в чужих руках меня начинала быть сильная дрожь. Та, что совсем не свойственна ситуации. Не от трепета и желания близости. Наоборот. От сиюминутного порыва прекратить любые прикосновения к открытой коже, удалиться подальше, без объяснений, врубить полный игнор и никогда больше не пересекаться с тем, кто навязывался стать близок.

С Марком наоборот. Необъяснимое. Я сама лезла под его пальцы. Подставляла любые участки под поцелуи. Наслаждалась безумием.

Смогу ли повторить подобное с кем-то другим? Открыться. Позволить бездумно… Любить. То, что творилось в той студии по другому одним словом и не назовешь. Это было круче, чем просто физическое влечение. Глубже. Интенсивнее. Пространственнее. Как взрыв сверхновой, что отражается в его темных глазах. Это был акт любви. Моей. Его. Пусть и не ко мне вовсе. Но так хотелось бы слепить из этих коротких слов нечто общее.

Музыка в наушниках. Самолёт, выкатывают на взлётную полосу. Пустой дисплей телефона. На нём нет переживательных сообщений с уточнениями: села я или нет? А вдруг передумала и уже нахожусь дома? Отчего-то кажется, что Марк смог бы облегчённо выдохнуть. Было и было. Его не печалит прошлое, не особо заботит будущее. Два отца заложили хороший фундамент. Он из разряда тех, кто живёт настоящим. Не строчит тысячи сообщений. Не показывает лишних эмоций. Не переживает… Как минимум за мой выбор, раз экран телефона всё-таки чист. А я лечу. Зачем? Для чего? Почему?

Активирую режим полета. Чтобы не думать. Вернее, чтобы оставить себе надежду. На то, что я всё же не безразлична. И он набрал. Позже. Пусть и сбросил. Потом. После первого гудка. Остался красивой строчкой на ярком экране. Приятным упоминанием…

Полдень. Мой самолёт прибудет по местному в шесть. Плюс-минус час на выезд. Багаж в ручной клади. Что я ему скажу? Глупо стоять, молча пялиться, да? Что я могу ему сказать? Для чего я вообще во всё это вписалась? Может броситься ему на шею как только увижу? Выставлю себя ещё большей дурой?

Натягиваю повязку на глаза, завидев приближение стюардессы. Прижимаю к груди медведя и делаю вид, что сплю. Внутреннюю дрожь сквозь многослойность одежды не видно. Становлюсь невидимкой. Путешествуя в первом классе — это легче лёгкого.

***

Иду не спеша. Крепко держу в руке телефон, так и не решив до конца: включить его в самолёте или уже после, в случае, если не найду Марка?

Налички хватает, чтобы не остаться ночью на улице. Картами платить не рискну. Но сейчас я боюсь не за отсутствие его звонков, а за наличие тех, что могут быть от родителей. Пропущенных. Остававшихся без ответа. И на каждый из них мне придется найти объяснение. Глупое. Достоверное. Подходящее.

Стопорюсь на месте, замечая взглядом больше, чем хотела увидеть. Да что там говорить, подобного я не могла представить и вовсе: в широком зале с десятком мест для выдачи багажа толпится уйма народа, а Марк расслаблено сидит на боку нерабочей ленты и рядом с ним, манерно закинув ногу на ногу, восседает красивая блондинка. Держит его за руку. Пристально смотрит в глаза. Ловит каждое слово, обращённое к ней. Улыбается. Так, что на щеках видны ямочки. Бессознательно. Чисто. С той теплотой, которая присуща влюбленным.

Неужели я веду себя так же? Как и эта девчонка, полагаю, что Марк только мой? Смотрит только на меня, улыбается в разговоре, и вообще, только одну меня замечает.

Ей простительно. В метр двадцать. Не больше. А мне? Позволено ли мне так же откровенно его любить? Или стоит привычно натянуть на лицо беззаботную маску? Пустую. Безжизненную.

— Привет, — на меня в ответ сразу две пары глаз. И в тех, что поменьше тоже спрятаны сотни вселенных. Рассматриваю их с ощутимой улыбкой, что кривит губы. Её длинные ресницы то прячут, то открывают обзор. Вселенные оценивают меня ответно, да только губы их обладательницы выражают полное мной недовольство.

— Это она? — уточняет капризно. Ловко спрыгивает с багажной ленты. Медленно обходит меня кругом. — Вообще на тебя не похожа, — обращается к брату.

— В этом вся прелесть, чертёнок, — подначивает её Марк. И улыбается. Мне. Своей фирменной. В которой я пропадаю. И верю, что сейчас эта улыбка принадлежит только мне. В этот момент я вообще готова простить ему всё на свете. И принять двоякую фразу за комплимент. Лишь бы… Просто прижаться к этим губам. Ощутить дыхание на своих. Обдать его ответным.

Люблю. И ничего не могу с этим поделать… А рядом с этой девчонкой, маленькой, слегка похожей на него внешне, Мейер и вовсе выглядит милым. Таким, что не смогла бы и представить при всем желании. Заботливым. Каким-то нереально крутым. Тем, кто может позволить себе самое дорогое: открыто выставлять свои чувства. И рядом с малышкой… Господи, меня заносит в мыслях всё дальше! Никогда не представляла Марка в подобном формате. Когда с ребенком. Вот так. На одной волне. Ему бы и в правду пошло, если бы этот ребенок был от него. Он бы смог. Просто. Общаясь на равных. Быть не похожим на наших отцов. Ни на одного из своих.

Выдыхаю в бок, ощущая, как щеки загораются алым.

— Да, Марк, — хмыкает звонкий девчачий голос, рассудительно, по-взрослому заканчивая мою оценку. — В семье не без урода, — улыбается ему, а меня колет резким, коротким взглядом. — Это я не про тебя, Марк.

И я вижу в ней всю себя. Свою ревность. Ко всем, кто есть рядом с ним: кто удостаивается большего, чем просто общение, кто может целовать Мейера, без стеснения, прилюдно, кто может быть с ним, без лишнего на то напрягу. Я вижу в этой детской ревности себя. Думала, что повзрослевшей, ан нет. Всё той же глупой девчонкой, не старше той, что сейчас находится рядом с ним. Вижу себя, привычной для слуха, мелкой Милой, чьё сердце безвозвратно пленил Марк Мейер.

— Тась, — серьёзно пытается ей что-то возразить и объяснить про соблюдение норм приличия. Учит. А сам нарушает их всё. Всегда. Повсеместно. Не слушаю. Смотрю. И корю себя за эту слабость.

— Марк, всё нормально.

Скорее да, чем нет. Скорее да.

— По-хорошему, она права, — улыбаюсь беззлобно. Девчонка кривит губы сильнее. Присматривается ко мне ледяными глазами, в которых отчётливо висит сожаление «Не прокатило».

— Устала? — пожимает плечами, а меня прошибает током от короткого вопроса, произнесенного со схожей интонацией. Тогда. Там. На постели, что перемешала два запаха. Сейчас.

— Нет, — неестественно глухо. Опровергая или подтверждая. Вообще не понятно.

— Мы собирались в кино.

— Она не хочет, — перебивает малышка, сложив перекрестом руки под грудью.

— Сто лет не была в кино и не ела попкорн.

— Тась, — давит Марк назидательным. — Она вроде как твоя гостья.

— Моя? — звучно фыркает девочка, театрально прикладывая тыльную часть ладони ко лбу. — Я сижу с тобой! И попкорн мне радужный!

— И мне, — выдавливаю из себя со смешком. Опуская окончание желаемого озвучить… «Если можно, так же. И в том же порядке».

***

Широкий оживленный проспект. Марк паркуется у небольшой арки, ведущей вглубь дома. Вход в неё подсвечен неоном и ярким названием. Это выглядит настолько непривычно и странно, что сбивает шага. Иду следом за парочкой. Шустрая девчонка сразу определилась с тем, кого взять за руку. Я не рискнула спорить. Даже слегка пропустила вперёд, чтобы не путаться под ногами.

Арка изнутри украшена баннерами-плакатами. Яркие рекламы пестрят названиями незнакомых мне фильмов. Иду. Любуюсь. Осматриваюсь. И удивляюсь самому факту, что я взаправду здесь. Дышу привычным и влажным воздухом.

Выходим в небольшой двор колодец. Наблюдаю аккуратные лавочки с урнами. Сюда же, из полуподвальных помещений выходят двери каких-то баров или кафе. Студенты, собравшись в кучки, что-то усердно обсуждают. Кто-то пьёт пиво, кто кофе. А я иду следом. За парочкой, что контрастирует среди всех. Он — красивый, высокий, широкоплечий. Она — ему по пояс, (чуть выше, если замерять по озорным хвостикам). А впереди ступени, колонны и полукруглое низкое здание, каким-то образом вписавшееся в высокие дома. Считываю название. По-моему, оно принадлежит легендарному крейсеру. Мысли путаются от остроты восприятия: всего много, всё сразу.

Заходим внутрь. Малышка уверенно несётся в буфет и заказывает попкорн с кучей незнакомых мне сладостей. Ссылается по оплате в сторону брата. Марк забирает билеты у кассы. Подхожу к нему ближе. Даже не интересуюсь названием фильма. Просто стою рядом и попутно осматриваюсь по сторонам.

— Не принимай всерьёз её слова, — пытается сгладить углы и первое впечатление. — Та ещё заноза. Вырастет похлеще тебя.

— Зачем ты меня позвал? — голос уходит в минор. Фраза звучит как-то вымученно и грустно, но я не жалею, что задала. Мне нужен его ответ. Спонтанный. Необдуманный.

— Всеволод решил, что тебе неплохо увидеть меня и с хорошей стороны тоже, — усмехается с присущим ему цинизмом. Дополняя серьезно: — Понятия не имею теперь, каким боком к тебе повернуться. За последний десяток ничего особо хорошего за собой не припомню.

Хочу опротестовать и перестать смотреть на него взглядом наполненным восхищением, а маленькая егоза едва не сбивает с ног. Нарочно? Нет. Специально.

Смущённо отвожу глаза от Марка и тяжко выдыхаю из лёгких все невысказанные фразы.

— Позже поговорим, — комментирует очевидное. Киваю и направляюсь за ним к буфету. Молчаливо получаю в руки разноцветный попкорн, яркую бутылку с напитком. А дальше меня проводят в коридор, с сотней фотографий известных людей. Колонны. Паркет. И зал. Едва не открываю рот, осматривая открывшееся пространство: современный, большой, вопреки любым ожиданиям. Удобный.

— Я взял лучшие места, — бахвально заявляет Марк. — Ровно посередине.

— Я сижу с тобой! — капризно напоминает блондинка, буравя меня устрашающим взглядом.

— Справа?

— Да! — парирует резко, хватая его левую руку.

«Что за фильм?»

Эта информация сейчас настолько излишне. Достаточно того, что я здесь. И тоже буду сидеть рядом с Марком. И, кажется, тоже справа.

Радужный попкорн оказывается вкусным. Фильм интересным. Но я всё равно отвлекаюсь. Периодически кошусь на него и бесконтрольно зависаю. Малышка давно отставила всю еду на свободное место, скинула туфельки, поджала под себя ноги, откинула вверх подлокотник и прилегла на грудь к брату. Мейер заботливо укрыл её своей кофтой. И припечатал сверху левой рукой. В зале от кондиционеров прохладно.

— Что? — усмехается, встречая мой взгляд. Вернее, скидывая его с себя, резким кивком головы в мою сторону.

— Ты это сделал, — улыбаюсь застенчиво, буквально выдавливая из себя очевидное: — Повернулся ко мне той самой стороной.

Его губы слишком быстро впечатываются в мои. Язык проходит по нижней как разряд тока. У меня разом перехватывает дыхание, а сердце пробивает несколько ударов вместо одного и глаза начинаю нервно моргать. Не понимаю, что происходит. И спросить боюсь. И попросить большего тоже. Не решаюсь.

— Карамель, — поясняет он со смешком. Призывно высовывает между зубов кончик языка, показывая добытый кусочек. — Как видишь, быть хорошим не моё, Кнопка. Но, может оно и к лучшему.

Последняя фраза не звучит вопросительно. Он утверждает, а я с сожалением осматриваю неспящую девочку, что сейчас так же заинтересованно подняла на меня глаза. Её молчаливый вопрос таит в себе большее напряжение, чем я ощутила от недавнего электрического прострела.

Ещё крепче вцепляюсь пальцами в свой стаканчик с попкорном. Он уже полупустой. А не было бы его в руках, давно бы обхватила ладонями колючие щеки. Прилюдно. Бездумно. И так же. Одномоментно. Языком. По его губам.

Медленно облизываю свою нижнюю. Снимаю с неё привкус соли. Его попкорн. Диаметральный выбор. Соль. Сахар. Как жаль, что вокруг столько свидетелей. Как жаль, что он останется верный своим убеждениям. Хорошим ему не быть. Не стоит даже стараться.

Досматриваем фильм под редкие фразы в обсуждении каких-то моментов. Динамика на экране особо не впечатляет, я вновь пропускаю всё самое интересное задумчиво вглядываясь в моменты. Ловлю его мимику при общении с младшей сестрой. Запоминаю ужимки и взгляды. Моя картотека эмоций заметно пополнена. Для полного погружения в будущем останется только усесться на подоконник, (за которым чаще дождливо или туманно, чем солнечно); включить грустную музыку и позволить сердцу вдоволь стонать. Болезненно и пронзительно. Пока не переболит. Или не очерствеет. Пока не забудет, что у Марка Мейера всё же есть хорошая сторона, но он никому не хочет её показывать.

***

Выходим в темноту из яркого света. Рядом горят фонари, но всё равно ощутимо пошатывает. Пересекаем арку ощущая порывы ветра. Они стали заметно сильнее и резче.

Малышка идёт и буквально тонет в толстовке брата. Сонно потирает рукавом глаза, другой рукой крепко сжимает большую ладонь.

— Похоже погода портится, — заключает Марк осматриваясь. — У нас максимум полчаса, чтобы выбраться за город. Так что давайте-ка по местам и пристегнулись.

Открывает заднюю дверь, усаживая ребенка в кресло.

— Ты не против, если я сяду рядом? — уточняю тихо. Больше у него, но и у неё тоже.

— Мил, ты ещё и скорости боишься? — ерничает Марк, не скрывая глумления в голосе.

Хочется ответить правду, что переживаю за девочку. Или же опасаюсь, что сейчас страшно может быть именно ей. В темноте. На заднем сидении. Одной. Но брату она об этом не скажет, а я… по-дурацки киваю в ответ на его вопрос. Щеки привычно заливает краской, под тяжёлым и пристальным взглядом. Не хочется искать оправдания своим поступкам. Не хочется быть в его глазах слишком правильной.

— Рехнешься с тобой! — хмыкает, пропуская в машину. Натягивает ремень. Пристёгивает. Как маленькую. Меня. — Второго детского кресла для тебя нет, так что держись, если что, за Таську.

Издевается, а девчонка рядом озорно смеётся и поддакивает, что она, в отличие от меня, уже вон какая большая. Совсем взрослая. И вообще ничего не боится. Даже спать совсем не хочет. А между тем, на часах скоро полночь, да и глаза она трёт сильнее и чаще. То кулаками, то сползающим вниз рукавом.

Последнее замечает и Марк. Подключает телефон к автомобилю. Настраивает какую-то тихую музыку и трогается с места, слегка вжимая нас в спинку сидения. Замечаю боковым, как закрываются маленькие глаза. Схлопывают за тяжелыми веками сотни вселенных и детская ручка безвольно падает за край кресла.

Слегка передвигаюсь к девочке. Аккуратно укладываю ладошку на маленькие колени. Хмурится, не поднимая веки и припечатывает к себе мою руку. Обнимает. Словно игрушку. И не позволяет от себя отдалиться.

— Ты попала, Кнопка, — констатирует Мейер с улыбкой, наблюдая за нами в зеркало заднего вида. — Эта, если вцепилась, то теперь не отпустит.

Выдыхаю ответ кратким смешком и тут же меняюсь в лице. Цепляю взглядом экран автомобиля, на котором отображается пришедшее сообщение на телефон Марка. Короткий сигнал можно было бы и пропустить, но резкое свечение на котором красуется призывный текст не позволило этого сделать:

«Сняла номер к твоему возвращению. Разговор долгий. Недоёб полный» Жанна.

— Тупая функция, — недовольно комментирует Марк, наскоро скидывая с экрана текст, прочитанный мною уже не единожды.

— Её оставляют мужья, которым нечего скрывать от жён, — поджимаю дрожащие губы и пытаюсь растянуть их в улыбке. Сделать вид, что меня не задело. Абсолютно. Совершенно. Только он до сих пор общается с женой компаньона отца. И она, в отличие от меня, даже в курсе даты его возвращения! Это так… Подло что-ли. Сейчас. Как-то. Необъяснимо больно. Вызвать меня сюда и позволить на что-то надеяться… А сам…

— То-то я смотрю у нас подобный функционал отключен в автопарке на всех машинах, — зло заходится Мейер, бросая на меня колкий взгляд через зеркало. Съёживаюсь, а смотрю. — Мне поговорить с ней надо и мозги вставить на место, — оправдывается нехотя, крепче сжимая пальцы на окантовке руля. Хмурится. Челюсть напряжена. Мышцы вздуты.

— Ага, вставить, — повторяю тише, кратко отслеживая сон девочки. Мозги обычно вроде вправляют, но тут, уж кто о чём думает параллельно.

— Может и вставлю заодно, — усмехается, устремляя серьёзный взгляд на дорогу. — Тебя это не должно беспокоить.

Меня и не волнует. Совсем. Так и хочу ответить. Не заботит. Нет. А сама глотаю ком обиды и горечь слёз, что спешат обжечь солью горло. Прячусь от прямого взгляда, полу боком обращённая к девочке. Дышу. Тихо и медленно. Использую все известные практики. Только, чтобы внешне спокойно. Остаться. И не расплакаться.

Пожалуйста… Умоляю саму себя в мыслях. Обращаюсь к той девочке, что притихла внутри. К совести, подсознанию или чей там ещё голос порой можно услышать в мыслях? Она дует губы и хмурится. Заставляет прокручивать в мыслях слова и тон Марка.

«Не должно беспокоить…»

Как же. Именно поэтому я здесь. В другой стране. В чужой машине. Рядом с ним. Для чего-то…

— Значит и тебя не должно волновать имя того, кто сопровождает меня на бал, — блефую, выдерживая тон. Голос. Паузу. — И тот факт, что родители уже подыскали мне жениха, тоже.

— Мил, ты нормальная вообще? — мужской голос изначально вздрагивает. Взлетает вверх на согласных. А после Марк разряжается звонким мальчишеским смехом. Как раньше. Аж глаза от слёз вытирает. — Нет, ну если это потомственный аристократ благородных кровей, с известной фамилией, и разница в возрасте у вас не более двадцати пяти лет, — перечисляет с насмешкой и неприязнью, — то считай, что отец выкупил тебе твою сказку! Всё, как хотела! Привычно засядешь в шикарном доме за высоким забором, будешь зачитываться своими книжками о любви и бесконечно рожать наследников благоверному. Главное, смотри, чтобы от него, а нет от садовника или водителя, что станет для тебя спасением от скуки.

— Тебе то до этого, что за дело? — всхлипываю. Тихо. Всё же пропускаю удар. Та картинка, что он обрисовывает, меня совсем не устраивает. Да и вообще. Любой другой рядом. А Марк знает на что надавить. И силу никогда не рассчитывает. Его слова всегда больно бьют. Чаще и вовсе пронзают насквозь. Эти раны потом заживают, но долго преследуют в памяти. Моя душа на свет словно решето. Возможно, под определенным углом на ней даже выбито короткое имя, изранившего её снайпера.

Музыка в салоне становится громче. Марк словно затыкает ей свои мысли. Пялится в окно не моргая. Провожает взглядом по стеклу редкие капли дождя. Погода портится. Сильнее. Скорость на спидометре растет с каждой секундой. Малышка спит. Всё так же крепко. Прижимает к себе мою руку. А я… Словно существую в параллельной вселенной. Где хочется пройти пальцами по мужскому затылку. Обнять. Успокоить. Бездумно заявить о том, что всё будет хорошо. У кого? Для чего? Самой непонятно.

Мы уже за городом. Впереди прямая дорога. Пустынно. И страшно. От скорости. От тех эмоций, под которыми он пребывает.

— Марк, у тебя в салоне ребенок, — напоминаю тихо. Не повышаю голос. Не перекрикиваю музыку. Он не реагирует внешне. Но стрелка на шкале ползет вниз. Экран прописывает меньшие цифры. — Спасибо, — благодарю, чувствуя, что параллельно всё слышит. И замечает. Даже когда не смотрит. Ни на меня. Ни в зеркала.

— Дура ты, Милка, — выплёвывает безвкусно. — Я звал тебя не за этим.

— А за чем? — сердце замирает на миг. В него не проходит разряд от следующего удара. Даже в голове начинает резко вести. Будто воздуха вокруг нет. Выкачен из автомобиля. На лицо кислородное голодание. В моём случае эмоциональное. Когда плохого вокруг слишком много, а хорошего…

— Не для этого, — резко вторит Марк, уходя в поворот. — А ты опять всё испортила.

— Я…, — тяну, не в силах решить с интонацией. Уйти в вопрос или в утверждение?

— Я пытался вести себя с тобой адекватно. Не получается.

— Значит и не надо, — заключаю смиренно. — Пытаться.

— Значит и не буду, — хмыкает сухо. Перехватывает руль и вновь в поворот. Едет более тихо. И молча. До охраны и по посёлку.

Паркует автомобиль перед крыльцом. У шикарного дома. За очередным высоким забором. На улице фонари, а света от них недостаточно. Небо словно упало. И дождь. Капли крупные, редкие. Наискосок. Слишком ветрено.

Нас встречает отец Марка. Увидев единожды, его сложно забыть. Спутать с кем-то другим. Перечеркнуть впечатление, что он производит. Такие мужчины, они как дорогой алкоголь. С годами лишь раскрывают купаж, становятся ярче, изысканнее.

Сколько лет прошло с нашей первой встречи? А я до сих пор помню тот ужас и восхищение, что накатывали при одном только имени…

— Доброй ночи, Мила, — тяжёлый тембр мягко касается ушной раковины, а сердце уже замирает. Невнятно киваю, произнося тихо:

— Здравствуйте.

— Не против, если я тебя освобожу?

Указывает на дочь, а сам загораживает малышку от ветра и мокрых капель, которые так и норовят забраться в салон.

Повторно киваю. Выдавливаю из себя тихую благодарность. Улыбка явно не выходит красивой, но она не наигранная. Настоящая.

Наклоняется и шепчет что-то на маленькое ушко. Уголки моих губ невольно ползут ещё выше. Девочка не открывает глаз. Хмурит носик, но отпускает меня и закидывает ладони на мужские плечи.

— Марк, давай тоже на выход, — командует, словно пресекая какие-то действия. Невольно опускаю глаза.

— Десять минут, — парирует младший.

— На что? — уточняет сердито.

— Ты же запретил трахаться в доме? — добивает любимый голос фривольным смешком. Щеки вспыхивают как спичка. Взгляд стеснительно мечется. — Просто иди и не мешай.

— Марк, не позорь меня перед девушкой, — осекает хозяин нотками недовольства. Крепко, но трепетно прижимает к себе худенькое тельце. — Какие десять минут? — фыркает, перед тем, как покинуть салон. — Ты же не из породы гончих.

Дверь слегка хлопает и я закрываю лицо руками. Резко выдыхаю и не вполне адекватно смеюсь.

Идиотка. Куда я попала?

— Да ладно, можешь расслабиться, — устало выдаёт Марк. — Я же несерьёзно. Давай, рассказывай с кем тебя предки решили свести и будем решать, что с этим делать.

***

Марк Мейер

— Мрак, а твой отец, он же…

Милка как-то растерянно смотрит в окно. Пытается увидеть что-то за фонарями. Устала. Глаза сонные, а делает вид, будто, как и я, легко переживёт ещё одну ночь, наполненную кошмарами.

— Здесь камеры, да? — протягивает задумчиво. Вообще ведёт себя как-то дико. Отчасти с опаской. Пришло в голову, что Баженов сольёт видео отцу? Ради мести Мейеру? И, именно ради этого, устроил её приезд, а сейчас позволил остаться в машине?

— Нет здесь ничего, — уверяю безоговорочно. Резко. Немного вспыльчиво. Стараюсь не гонять в голове лишние мысли. Они не приводят к чему-то хорошему. И паузы не выдерживаю тоже. Говорю. С ней. Бездумно. Объясняю. Рассказываю. Успокаиваю. — Всеволод терпеть не может контроль. Даже если это ставит под вопрос его безопасность. Ни фото. Ни видео. Есть охрана поселка на въездах. Прислуга. Собаки за домом.

— Собаки, — вырывает из контекста слово от которого округляет глаза и я машинально приписываю мелкой ещё одну фобию. Какую по счёту? Пора заводить блокнот и записывать. Память явно подводит. — Это звучит так, что глупо уточнять какой породы питомцы. Они…, — оправдывается и лепит слова вместе. Излишне быстро, эмоционально: — Ужас, Марк. Собаки — это же несколько! Они явно не маленькие, да? Лучше бы камеры. Пусть хоть на каждом углу!

— Перелезай вперёд, — зову, растирая пальцами мышцы под правой лопаткой. Приходится изворачиваться полу боком, чтобы поймать взгляд той, что вжимается от страха в сидение. Или же разговаривать с ней как по видеосвязи: через отражение в зеркале. Этот вариант и вовсе не особо приятен. Так я мог бы и на расстоянии. — Перелезай. Мне не удобно так с тобой разговаривать. Уже шею ломит. Бессчётные сутки нормально не сплю. Пора завязывать.

— С чем? — подлавливает банальным коротким вопросом. Побуждает разозлиться на неё. Привычно сильно. Выбешивает. Как в детстве: своими бесконечными «зачем?», «почему?», обращённые именно ко мне, за частым отсутствием взрослых.

— Пора завязывать хернёй заниматься ночами! — рявкаю недовольно, наблюдая за тем, как она хмурится и обиженно поджимает блестящие губы. Влажные. От того, что нервно закусывала.

Сколько её помню, привычно издевается над своими губами. Кусает. Облизывает. От того они часто выглядят слишком яркими и полными. Только раньше эта дурацкая привычка не стопорила на себе взгляд. А сейчас… — Перелезай, говорю! — прикрикиваю громче, пресекая запущенную в голове цепочку. Тлеет, точно фитиль. Не подчиняется внешним воздействиям. Мгновенно оставляет за собой полосу темного пепла. Такое не пресечь. Только обрубать. Чем-то более сильным. Эмоциональным. Ненавистью. Болью.

Спазм по лицу. Не хотел же, блядь, допускать и мысли на эту тему. Реально. Собирался обойтись без подколов к Милке всего и прочего. А сам не сдержался ещё в кинозале. Сократил дистанцию. Перехватил этот безумный взгляд. Сродни тому, которым она смотрела на меня ночью. В темноте. Когда все чувства обострены до предела. И воздух искрит. Статикой долбит. В губы. Безжалостно. Пропуская разряды под кожу.

А сейчас эти влажные блестят и переливаются в отблесках света.

Её нижняя в кинотеатре оказалась приторно сладкой. Так и тянуло чем-то запить. Или углубить поцелуй, чтобы смазать привкус карамели. Разбавить её своей солью.

Блядь, опять не туда заносит карусель ассоциаций.

Она аккуратно отстёгивает ремень безопасности, под которым до сих пор покорно сидела. Протягивает мне руку. Плотно сжимает пальцы, а я свои и не напрягаю. Наблюдаю. Сосредоточенно. За каждым женским движением. Словно вижу впервые. Она двигается вперёд. Не особо ловко. Медленно. Будто опасается что-то сломать или в чём-то запутаться. Огибает рычаг передач. И скромно усаживается рядом.

Моя ладонь так и остаётся висеть в воздухе, крепко зажатая в тиски её пальцев.

Прослеживает взгляд на наличие несоответствий. Неловко улыбается и разжимает, моментально пряча руки где-то под кофтой. Другая бы или послала, или бы уже сидела на моих коленях, потираясь всеми доступными в поисках ласки. А эта рядом. Тихо. Как примерная школьница.

— Ну и? — хмыкаю, желая переключить поток мыслей на что-то иное. Отрешиться от картинки перед глазами, что рассматриваю с излишней дотошностью. Будто ищу нестыковки. Или сотню отличий от той, что держу в памяти с её детства. — Рассказывай, с кем и где тебя пытались свести? Давай, развивай тему.

— Можем обсудить это завтра? — уходит от ответа. Стыдливо прячет от меня взгляд. Переключает его на первое, что попадается: рассматривает затейливый узор, что оставляют капли, скатывающиеся по лобовому под разным углом. Выдаю звучный смешок, припоминая ситуации с конфетами. Она так же неумело лгала, когда мне на глаза попадались десятки ярких фантиков припрятанных по всему дому. А Кнопке разрешали в день только одну. Воспитывали волю. Берегли идеальные зубы.

— Водить научилась? — сбиваю с толку, наблюдая активный мысленный процесс. Сводит брови. Кусает губы. Подозревает в провокации. Интуитивно. И не может понять в чём именно.

— Да, а к чему ты…?

— Не о погоде ж с тобой разговаривать. Она фиговая, — констатирую с явной усмешкой. — Да и пары, с кем идти на бал у тебя нет. Все слова полная лажа.

— И гроза будет, да? — опускает мои догадки, не желая их комментировать. Милка привычно «не врёт». Она умалчивает. И считает, что это не одно и тоже. Следует правилу, часто звучащему на проповедях в соборе, что посещает отец: «Мы на властны над своими мыслями. Не озвученное — грехом не является.»

— Скорее всего будет гроза, — отвечаю на её отвлекающий, прослеживая амплитуды капель.

— Здесь сильные грозы, да? — острые зубки впиваются в нижнюю губу. Выворачивают её пухлой другой по центру.

— Блин, Мил… — выдыхаю, проделывая со своими такой же манёвр. Прикусываю до боли. Так что определенные точки начинают пульсировать.

— Что? — осведомляется запоздало.

— Ты знаешь откуда появляется желание целовать? — безвольно приоткрывает рот. Онемевшая от неожиданного вопроса. — Это самый простой подвид секса, который можно себе позволить, — усмехаюсь, наблюдая в глазах отголосок согласия. — По-хорошему — это изнасилование. Редко встречал добровольные первые поцелуи.

А с ней, тогда, было иначе. И сейчас её губы, так же покорно подчиняются любому движению. Ставят под сомнение и опровергаются всё мною озвученное. Они ласкают. Мои. С присущей нежностью. Сами. И увлекают за собой в глухой омут. Бездумный. Затягивают. Когда единственное, что беспокоит — это наличие презерватива в кармане. И давление в паху. Так и тянет накрыть ширинку её ладошкой. Чтоб прониклась. Почувствовала.

Она «уводит» в след за собой. Невесомо гладит пальцами щеки. Ощущается лёгкой сладостью. Влажностью, что блестела на её губах. И плевать на все неудобства. Взял бы её прямо здесь. У крыльца дома. Под окнами. Бездумно. Безудержно.

Мы платим за удовольствие самую высокую цену. Сейчас, с ней в машине, мы ставим под сомнение все вложенные в голову истины. Открещиваемся от правильности, семейных канонов: позволений, запретов. Из чего состоит та цена, что я заплачу по итогу? За тишину в мыслях и животное желание усадить её на колени. Прижать к себе без зазора. Войти в горячую плоть. Что нереально сдавливала и обнимала.

Какая цена у этих фантазий?

Не знаю. Ощущение, будто она ещё даже не обозначена. За каждый подобный жест рядом с Милкой, к моему счету прибавляется по нулю. Или он весь, разом увеличивается кратно.

— Хочешь? — глумливо озвучиваю в краткий момент, пока она пытается отдышаться. Или берет паузу для решения: остановиться или продолжить?

Пульс грохочет. Ощущаю в прикосновениях. В порывах дыхания, которым безудержно долбит. — Пойдем выпьем, а? Снесём на хрен все клейма.

— Не хочу, — шепчет отстраненно и отодвигается спиной к двери. Смотрит с вызовом. Вновь кренит всё к чертям задаваясь рациональным: —Мейер, ты со мной без допинга вообще никак? Тогда какого черта я прилетела? Под бухло тебе бы сошла и та, и эта!

Всё, блядь. Приплыли. Это уже звучит отголоском истерики, наблюдать которую нет никакого желания. Опускаю морально внутренние заслонки, не пропуская глубже слова. Любой отголосок скандала — это уже отношения. Выяснения кто прав, кто виноват. Трагические похороны прекрасного момента, который не удалось повторить. Нахуй такое надо!?

— До тебя вообще доходит, что ты на нейтрале? — обвиняю в провале и тянусь за сигаретами. — Здесь можно быть любыми. Вести себя так, как захочешь.

Для этого её звал? Хотел разобраться? Разобрался, блядь! Ещё сильнее запутавшись.

Опускаю стекло, ловя на лице мелкие брызги разбившихся капель. Прикуриваю. Она молчит. Гоняет мысли на тему или готовит череду оправданий? Кратким в зеркале вижу как дует губы и слушает.

— Милка, здесь всем на тебя плевать. Необязательно играть привычные роли. Догоняешь? В этом вся прелесть. Была…

Заключаю с усмешкой и затягиваюсь по максимуму. Сам себя обманываю, уверяя, что это было возможно. Теоретически. На практике всё через задницу.

— А через пару дней мы вернёмся домой, и ты станешь меня презирать? — голос звучит неестественно монотонно. Словно она тоже опустила всевозможные заслонки, чтобы отрикошетить на входе. Не дать пробить глубже. — Возненавидишь меня за эту слабость. За любовь, что тебе не нужна? Нет, Марк. Довольно, — издевается горьким смешком. — Спасибо за всё. Ты себе сотню, таких как я, найдешь при желании. Сродни той, замужней, и ни к чему не обязывающей. А я? — отворачивается. Обхватывает себя руками. Увеличивает скорость, выпаливая более эмоционально. — Что буду делать я? После? Отдирать себя от брусчатки Лондона? Оно мне вообще надо?

— Ты хотела меня? Тогда. Сейчас, — уточняю язвительно. Кровь откатила от члена и ударила давление в голову. Виски начало неимоверно давить, простреливать, а она, блядь, ещё по нервной системе наждачной.

— Это ты меня захотел, Мейер! — сшибает пломбы о которых говорил ей ранее. Только не так. Как планировал. Выворачивает с корнем. Заставляет испытывать неподдельную ненависть. — И ты даже себе признаться в этом не в силах! Опять я во всём виновата! И в том, что люблю тебя, и в том, что ты меня хочешь тоже!

Перекашивает губы отголосками своего крика. Роняю пепел с сигареты на дверцу. Растираю полосу пальцами. Собаки за домом моментально заходятся лаем. Подхватывают её высокие ноты и отвечают в два голоса. Устрашающе звучно. В пустом дворе. Под пронзительным дождем. В разряженном воздухе. Их лай сейчас даже на меня действует отрезвляюще.

Притихает. Визуально сжимается.

— Отведи меня в дом. Пожалуйста. Утром я уеду, — шепчет, защищая себя перекрещенными под грудью руками.

Делаю ещё затяжку, тушу окурок и поднимаю стекло. Плечо влажное от капель. На душе и вовсе прохладно.

— Я не хочу тебя, — проговариваю отстраненно. — И никогда не хотел. Понятно?

Она молчит в ответ. Или умалчивает. Не хочет лгать подобно мне? Тишина сейчас больше сходит за правду.

Выхожу под дождь. Обхожу автомобиль. Двигаюсь нарочито медленно. Остываю под холодной водой. Возвращаю на место все клейма. Закручиваю на глухо. Чтобы больше и близко. Не подойти. К Миле Мейер.

Держаться на расстоянии. И не думать. О том, как было приятно не думать. Одноразовая акция. Приятная демоверсия, что буду прокручивать в памяти. А в полной сущий треш: скандалы, эмоции, выяснение отношений. Нахуй оно кому в здравом уме вообще надо?

Забираю её рюкзак из багажника. Подхожу к пассажирской. Собаки встречают её выход фанфарами. Воют. Рычат, предостерегая разорвать незнакомку на части.

Взлетает по крыльцу к двери так, будто боится промокнуть. Жмется к полотну, ожидая моего приближения.

— Прошу, — приоткрываю дверь, пропуская вперёд. В тепло и уют, что ощущается с первого шага.

Останавливается и выдыхает. Часто и звучно.

— Я только на одну ночь, — сбивается в хрипоту.

— Как скажешь.

Бросаю рюкзак у двери, обхожу гостеприимную хозяйку, что уже следует к Кнопке, на ходу представляясь по имени. Улыбается. Не замечая морального сопротивления. Забирает её под руку, незатейливо задаёт наводящие вопросы: голодна, замерзла и прочее. Получает вежливый отказ и отводит к лестнице, собираясь уложить спать полуночную гостью. В гостевой, что соседствует с моей спальней.

А я следую в кухню. Двух солодовый виски, безо льда отлично устраняет головную боль и избавляет от ненужных мыслей. А ещё застолбляет в сознании фразу, брошенную на воздух: — «Я её не хочу».

Всё нутро встаёт на дыбы в громком противоречии. Хочу. Ощутимо. Волнительно. Сильно.