Глава 7. По итогу, я так и не оправдал надежд. А она?

Марк Мейер

— Эй, — тихо произношу от порога гостевой спальни.

В её комнате выключен свет. Панорамные окна расшторенные. Милка сидит на кровати и пялится на яркие всполохи за стеклом. Там разыгралась гроза. Гром фигачит так, что пару раз даже сработала сигнализация. Надо было загнать машину в гараж, а я бросил под окнами. Пришлось вернуться вниз. (Всё равно не спалось. Крутил телефон в руках с мыслью: написать или нет, или просто пару раз стукнуть в смежную стенку?) Отключил сигналку вообще, чтобы не тревожила домочадцев. Именно внизу и осенила идея, как к ней подойти. Вернее, с чем. Осталось только закрыть дыру в этой цепочке, где прячется вопрос: «для чего?».

— Чем занята? — уточняю, вглядываясь в её серьёзный профиль. В темноту. Со света. Но даже так вижу, насколько неестественно напряжены губы. — Давай я закрою, если сама боишься подойти ближе.

— Папа всегда учил, что необходимо смотреть в глаза своим страхам. Марк, я с детства смотрю, — шмыгает носом и невольно смеётся. Как-то пронзительно и болезненно. Нет в этом смехе ничего привлекательного. Страх. Сопли. Слёзы. Отчаяние. Всё есть. А приятного, хоть чего-нибудь… Не хватает. — Я смотрю, но становится только страшнее, — заключает на выдохе.

— Я могу войти?

— Зачем? — в голосе нет и намека на энтузиазм, которого я ожидал. Есть гроза. Есть Мила. Есть я. Она даже не пытается объединить что-то вместе. Хотя… Пожалуй, наоборот. Сейчас она легко вычеркивает из этого списка меня. Остальное не столь переменно.

Мне бы развернуться на месте. Сказать «спасибо» и вычеркнуть из мыслей, проставив жирную галочку об исполненном, но нет же. Сейчас меня бесит её желание так просто закрыться. Наорала бы уже что ли? Выплеснула эмоции. Пусть хоть до трясучки, а не это вот всё. Сидит отчужденно. Не видит. Не слышит. Раздражает своей непонятностью и нелогичностью.

— В грозу ты всегда прибегала в мою комнату со своими игрушками. Просила остаться и поиграть.

— Ты принёс показать мне свои? — голос уже не настолько безжизненный. Она улыбается. Судя по интонации. Пусть совсем и немного. Незначительно. Возможно лишь уголками. Не столько вижу, как чувствую. И по дыханию слышу. Оно, ни смотря ни на что, успокаивает.

— В доме двое детей, — констатирую мимо ходом, припоминая все правила проживания под этой крышей, что когда-то мне были озвучены. — Взрослые игрушки здесь хранить запрещено. Так что я принёс тебе Таськину.

— Издеваешься, да? — выводит сквозь зубы с укором. Её настроение меняется одномоментно. Что-то не так поняла и мгновенно обиделась. Ощущаю себя полным кретином. Собираюсь оправдываться за то, что хотел сделать «как лучше.»

— Я включу свет и занавешу шторы, окей? — забираю от дверей объёмную коробку, выставляю её на маленький столик. Прохожу внутрь.

Зажигаю свет по щелчку. Милка морщится. По-детски. Не особо отличаясь сейчас от Таськи. Та тоже часто всем недовольна. А у этой и вовсе: нос красный, натёртый, глаза заплаканные, а губы алые-алые, привычно искусанные.

Отворачиваюсь от них. Не задерживаю взгляд. Не смущаю. Мало ли, чего она сейчас может там себе напридумывать? Понять, что творится в женской голове вообще невозможно! Сейчас одно, через минуту второе, третье. Бац и опять с ног на голову. Важнее первое!

Прохожу к окну. Стараюсь закрыть его как можно плотнее.

— Ты серьёзно собрался со мной играть? — тяжёлый выдох ощутимо бьёт в спину. Прилетает. Не физически, естественно. Как усмешка. И хрен поймёшь откуда она взялась. За минуту «до» в глазах её не было!

— Ты же всё равно не уснёшь под грозу, — терпеливо поясняю, завершив разграничивать пространство. За высокими окнами и прозрачным стеклом осталась улица, где небо разрезают яркие молнии и гремит так, что порой самого пробирает слоем ощутимых мурашек. За шторами, с моей стороны — светлая просторная комната, я, коробка с приставкой и пара активных джойстиков. — Давай надерём задницы десяткам придурков? Это порой расслабляет покруче, чем алкоголь.

— Ты пил? — задаётся серьёзным. Мотаю в ответ головой, смотря в глаза, что оценивают скорость реакции. — Почему?

Потому что резануло. Её слова. Фраза. Её претензии. Да всё сразу.

— Ты будешь со мной играть? — с задумчивым видом опустошаю коробку. Подключаю приставку к висящей на стене плазме. Настойчиво игнорирую её крайний вопрос и взгляд. Я могу долго, манерно, красиво трепаться на любую из тем. Меня учили рассуждать так, словно тебе знакомо всё в этом мире и на каждый вопрос у тебя есть своё обоснованное, чёткое мнение. Это не сложно, когда имеешь разностороннее образование, за каким-то хером держишь в уме десятки цитат на все случаи жизни, позаимствованные из классической литературы, что была прочитана под тяжёлым гнётом, неплохо разбираешься в музыке, живописи. Я умею говорить обо всём. Кроме чувств и эмоций, которых сторонюсь с самого детства. Этого от меня никогда и не требовали. Просили. Да. В основном на занятиях с очередным из психологов, который пытался постичь мою незрелую душу. После Мейер решил, что проще обойтись и без этого. Можно заменить большим. Ему стало скучно растить «обычных» детей. Милка на тот момент слегка подросла и в нас стали инвестировать по полной. Только я, по итогу, так и не оправдал надежд, а она… Наследница… Посмотрим.

— Буду, — сдаётся первой, разрывая мою долгую паузу.

Не оборачиваюсь, сразу, продолжая настройку приставки. Молчу, будто так и задумано. А на губах всё же появляется блуждающая улыбка. Переломил. Милу. Пусть и немного.

— Подушки расставляй. Одеяло скрути и прочее, — командую за спину. — Сделай так, чтобы сидеть на постели было максимально удобно, иначе я вырублюсь даже под самое адское месилово.

— Марк…, — тянет и обязует посмотреть на неё для ответа. Повернуться. Хотя бы в пол оборота.

— М-м? — задумчиво отзываюсь в ответ.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

На часах больше трёх. Экран освещает яркой заставкой всю комнату. Очередной уровень, что начинается с предыстории, которую нельзя свернуть. Милка расслабленно выписывает круги мыском ноги, что свисает с постели. Голова давно нашла упор на моём плече. Периодически зевает и нажимаем на кнопки, пытаясь вновь включить жестокую сказку, в которой подвизались добровольно участвовать.

— Марк…, — забивает паузы, пока отрубил звук и через фразу читаю субтитры.

— М-м…, — позволяю продолжить, заявляя, что слышу.

— Спасибо тебе за эти моменты. Спасибо, за то, что позвал.

— Я делал это не для тебя, — сообщаю честно, не растрачивая силы на ложь и глупые оправдания. — Я вообще никогда, ни для кого, ничего не делаю.

— Ты далеко не законченный эгоист, — усмехается, поворачивая голову в бок. Ищет согласие в моих глазах.

— Ошибаешься, — процеживаю хрипло.

— Ошибаешься, — мягко вторит в ответ.

Заставка закончилась. Герои на экране начали двигаться. Экшен не заставил себя ждать. Милка отвела глаза раньше, чем этого требовал момент. В жизни. В этой постели. Высказалась и отвернулась. А я… Последовал её примеру. Не признаваться же, что хотелось продолжить?

Мягкие волосы, разбросанные по подушке. Тихое сопение. Моргающий джойстик, в расслабленной руке. Ещё пару сантиметров и свалился бы с края кровати.

Ей хватило пары минут моего отсутствия в прилегающей ванной, чтобы закрыть глаза и плавно отъехать. Стою и пытаюсь понять: уложить нормально или так оставить. Полусидя. В груде подушек. Уткнувшись носом в скрученное одеяло. Не замёрзнет в одежде. А за удобство… За окном уже тише. Слегка громыхает. Льет сильно. Зарядил до рассвета. Как минимум.

Забираю из её руки джойстик. Выключаю плазму. Погружаю комнату во тьму. Два шага к двери.

— Не уходи…, — едва различимое за ударами сердца.

— Есть то, чего ты не боишься? — тихо усмехаюсь, но разворачиваюсь. Залезаю на высокую постель. Разбрасываю в стороны ненужные подушки.

— Тебя, — шепчет сонно. Прикладывается на грудь. Аккурат ухом в районе сердца. Ладошки под себя подбирает. Считай не дышу. Прислушиваюсь к ней. Высчитываю дыхание. Спит. Плавно поглаживаю по макушке ладонью. Пряди цепляют за пальцы. Мягко проходят сквозь них. Приятно скользят и не путаются. Ловлю тонкий аромат какого-то средства или шампуня. Вдыхаю глубже. В прошлый раз она пахла иначе, но всё же похоже. В прошлый раз она пахла моим гелем для душа. И мной. А сейчас по девчачьи сладко и в свежесть.

Прикрываю глаза. Обнимаю левой рукой. Сам не замечаю как синхронизирую: дышу непривычно медленно, делаю приличные паузы перед вдохом. Незнакомый ритм расслабляет и успокаивает. Глаза закрываются на более продолжительное. Темнота становится глубже. Тишина — гуще.

***

— Доброе утро, Марк, — приветствует добродушно хозяйка, когда я беззвучно пытаюсь закрыть дверь чужой спальни. На часах восемь. Пару минут назад рядом кто-то звучно пронесся. Не дожидаясь вторжения, хотел быстрее ретироваться.

— Это не то, что ты…, — сглатываю мат, что давит на виски. Четыре часа сна. Какие сутки подряд? Серьезные глаза всматриваются вглубь меня. Подмечают то, что не высказано. — Мила боится грозы, — леплю оправдания, уводя взгляд. — Можно кофе?

— Конечно, — подтверждает, не ввязываясь в расспросы. — На плите. Только сварила.

— Спасибо, — меняю маршрут, разворачиваясь в сторону лестницы.

— Марк, — окликает задумчиво. — Мила просила разбудить её рано, чтобы успеть на самолёт.

— Всё хорошо, Лен. Пусть спит, — уверяю, медленно продолжая движение, чтобы прервать разговор. — Она остаётся.

***

Мила Мейер

— Доброе утро, — произношу тихо от порога кухни. Неловко прячусь за косяком, заглядывая в широкое, открытое пространство.

Когда я проснулась Марка уже не было рядом. На полу валялась груда подушек. Одеяло, как змея было скручено на половине кровати. Комната по соседству была приоткрыта, но тоже пуста. Коридор. Лестница. Холл. Мне никто не повстречался на пути вниз. И только от кухни исходили тихие звуки. Плавная мелодия. Детская песенка, мягко пропетая ласковым голосом.

— Марк попросил тебя не будить, — сообщает с улыбкой хозяйка, продолжая по инерции смотреть на меня тем же взглядом, что едва отвела от сына.

Молчаливо киваю, не способная отвести глаз. Горло перекрывает потоком ощутимых эмоций. Пробивает, едва не до слёз. Я словно отзеркаливаю чужое состояние. Привычное для неё и чужеродное для меня. Какое-то сверхчеловеческое. Непостижимое. Ту безграничную любовь, что вижу в её глазах. Абсолютную. Всепрощающую. Безвозмездную. Тихую. И бесконечную как вселенная. Направленную на маленького мальчика, что почётно уселся рядом с мамой в ярком широком кресле. И даже пытается сам ковырять еду детской вилкой в глубокой тарелке. Половина содержимого уже размазано свободной ладошкой по пластиковому подносу. Однако, это никого не заботит. Довольный малыш, продолжает своё сложное дело, а женщина рядом, с благоговением во взгляде за ним наблюдает. И от неё идёт такое тепло. Такой внутренний свет, что пространство вокруг ощутимо становится ярче. И даже воспринимается как-то иначе. Она позволяет себе чувствовать. В полной мере. Позволяет себе любить. Быть истинной хозяйкой. Женой. Мамой. Кажется, её не напрягает ни одна из возложенных ролей. Всё в радость.

— Я встретила сегодня с Марка на выходе из твоей спальни, — поясняет открыто и просто, а меня скручивает в кольцо от ожидания продолжения фразы. Только его нет. Это всё, что она хотела сказать. Без укора. Без наставления. Чистая констатация факта.

— Ничего не было, — роняю тихо, обращая на себя внимание мальчика. Ему словно не понятна и не знакома моя испуганная интонация. Она страшит и напрягает ребенка. Маленькие пухлые губы тут же начинают дрожать. Яркие, пронзительные глаза винят меня во вселенской обиде, а брови и вовсе, едва ли не сводятся у переносицы.

— Тай, — магнетически шепчет женщина и мимика ребёнка волшебным образом возвращается к прежней беззаботности. Ласковая рука проходит по отросшей светлой макушке. Красивые губы изгибаются в добродушной улыбке. А голос, едва слышно, поощряет своей теплотой: — Молодец. Кушай.

— А у меня были няни. Потом гувернантки, — невнятно подхватываю увиденное, заключая на выдохе. — У нас. С Марком. — Неловко пожимаю плечами под взглядом понимающих глаз. Сочувствующих. — Я точно никогда не смогу так, как вы, — тараторю, извинительно улыбаясь. Просто, отчего-то желая высказать, то, что сейчас на душе, а не продолжать складировать внутри себя эмоции дальше. — Но, у моих детей не будет никого лишнего рядом. Я буду усталая. Растрёпанная. Пусть так, но у них тоже будет мама… Простите, — с глупой улыбкой срываюсь на слёзы, уводя в бок глаза. — Можно я возьму его? Позже, — уточняю слегка отдышавшись. Она не перебивает и не торопит. Позволяет высказаться. Слушает. — Никогда близко не общалась с такими, — дополняю правдиво. — В детстве очень хотелось младших: сестру или брата. А заслужила только Марка.

— Он запутался в том, кто ты для него, — направляет разговор в новое русло и я невольно вздрагиваю, испытывая страх сказать лишнего. — А ты? — выводит следом, пресекая желание отмолчаться.

— Я просто рядом. Пока есть возможность. Я…, — задыхаюсь морально, не в силах произнести заветные слова. Для чего? Кому от этого станет легче? — Улечу на другой континент и всего этого никогда больше не повторится.

— У вас же…, — начинает и спохватывается, словно подбирая слова, которые проткнут меня не столь глубоко. — Было да?

Опускаю взгляд на ребенка. Мальчик занят своим делом. Настолько упорно, что этому усердию в пору лишь позавидовать. А я стою и монотонно киваю. Поджимаю губы до боли. И не осмеливаюсь поднять глаза на ту, что уточняет тихо, словно боясь спугнуть:

— Господи, Мила, Марк… он первый, да?

Зажмуриваюсь, будто перед ударом. Ожидая, нечто сродни моральной пощечины. Обвинений, что сейчас полетят в меня грудой тяжёлых камней. Оскорблений в моей слабости и тупости.

Её голос снижается до допустимого минимума. В нем та же мягкость, но сейчас так же слышится боль. Сопереживание, столь редкое в этом циничном мире. Сочувствие.

— Поэтому Марк мается. Не может это принять. Чувствует себя перед тобой виноватым.

— Вина — это не любовь. К сожалению, — бросаю резче чем стоило. — Простите, я не хочу об этом думать, — вытираю слезы тыльной стороной ладони. Опираясь второй на дверной косяк. Кратко осматриваюсь по сторонам в поисках невольных свидетелей. Марк где-то в доме. И Тася тоже. Возможно и хозяин. Прислуга. — Просто ловлю моменты. Мне…, — оправдываюсь неловко, а вываливаю чётче и яснее, чем на консультациях у психолога, за которые мама платит приличные суммы. — Нет, мне не хорошо. Совсем не хорошо. Плохо. Но я живу рядом с ним, понимаете? Наверное, это соразмерная плата.

— Мила, девочка, — успокаивает лёгкими перекатами оттенков эмоций в приятном голосе. — В жизни все просто. Человек редко ошибается, когда чувствует своё, но придумывает сотни причин по которым не имеет возможности получить желаемое. А потом страдает всю оставшуюся жизнь. Потому что нас с детства учат, что необходимо страдать. Сам приход в жизнь — это страдание, религия — тоже. Но почему-то все забывают о том, что Бог — это истинная любовь и чистое счастье. Не надо усложнять. Твоё — это твоё. Сердце, в отличие от ума не обманешь.

Я стою, напротив неё и даже не моргаю. Смотрю и не понимаю, как она может вот так. Прямо в душу. Глубоко. Но трепетно.

— Помогите мне, — шепчу, а сама не понимаю зачем. Прошу помощи у незнакомого человека. Так открыто. В первый раз в жизни.

— Чем? — уточняет она с лёгкой улыбкой. Такая невесомая, словно ангел. Чистая. Светлая.

— Поговорите со мной. Обо всём. Я так давно хочу кому-нибудь рассказать об этом.

Невольно хлюпаю носом, а слёзы катятся по щекам в два ручья. Размазываю, но они вновь заполняют канавки быстрее.

— Ты любишь кофе? — отвлекает двусмысленно. — Я налью. Тебе надо позавтракать. Должно быть, разговор у нас будет долгий.

Исполнительно прохожу внутрь. Присаживаюсь за стол. Хозяйка неспешно наливает терпкий напиток. Пододвигает в мою сторону тосты и джем.

Остаточно всхлипываю. Восстанавливаю дыхание. Вытираю алые щеки. Периодически так и тянет обернуться назад, чтобы удостовериться в отсутствие зрителей.

— Он не придёт, — комментирует хозяйка мягкой улыбкой. — Тася не отпустит Марка от себя, пока я его не освобожу. Она этого не хочет. Значит в дом, в ближайшее время не вернётся. Будет играть и придумывать развлечения на улице.

Кушай.

Невольно усмехаюсь, подчиняясь мелодичному голосу, вслед за маленьким мальчиком. Намазываю. Откусываю. Запиваю.

— Твои родители в курсе, что ты здесь?

Мотаю головой, продолжая начатое.

— Понятно. Расскажешь всё по порядку.

Киваю. На повествовательное. Без привычной просьбы или вопроса. Расскажу. Ей. Просто, чтобы облегчить душу. Чтобы поделиться с кем-то. Своим секретом. Потому что чувствую это правильным. И не хочу упускать такую возможность. Меня слишком переполняет Марком. Необходимо освободиться. А я… В противовес, хочу наполнить себя им до предела. Чтобы через край. Захлебнуться. Чтобы до сыта. Пусть болит. После. Не до этого. Сейчас… Можно.

***

За долгим разговором с хозяйкой мы успели переместиться в гостиную. Маленький мальчик уснул в неком гамаке, что напоминает качели. Наблюдая за монотонным механическим движением из стороны в сторону, я проговаривала в слух все возможные эмоции и свои скрытые страхи. Словно загипнотизированная столь необычным маятником, в котором умиротворенно сопит маленькое чудо. Рассказывала малознакомому человеку всё то, что не осмеливалась озвучить психологу.

Атмосфера вокруг располагала. Запах кофе действовал тонизирующим. Голос женщины напротив успокаивал и способствовал полному опустошению. Сопротивление бесполезно. Она — единственная с кем я могла обсудить взаимоотношения с Марком. Услышать какой-то совет или мнение со стороны. Отец всегда учил, что любые возможности надо использовать. Я не могла упустить такой шанс. Позволила себе в полной мере злоупотребить им.

— Не помешаю? — риторически доносится со стороны. Резко стопорюсь и широко распахиваю глаза. Срабатывает эффект неожиданности.

Этот голос пробирает меня до самых костей. Заставляет собраться. Молчаливо поджать опухшие губы. Кажется, я опять неосознанно искусала их в паузы.

Слегка оборачиваюсь, прослеживая появление хозяина дома с некой опаской. Тихо здороваюсь. Он не успел войти, а пространство вокруг в один миг ощущается как-то иначе. И продолжать былой разговор уже невозможно. Лёгкость и волшебство момента растаяло в воздухе.

— Конечно, не помешаешь, — противоречит мягкий женский голос мужскому. И в этом отрицании столько согласия, что я задыхаюсь от слов, которые уже не озвучу. Просто наблюдаю со стороны. Столь разных. Абсолютно не подходящих… Разве, что гармонично смотрящихся вместе. В тот момент, когда его взгляд обращён лишь на «своё» и никто не смещает наводку фокуса зрения.

Классический костюм. Дорогой аромат, вызывающий слюноотделение. Его запах с непривычки бьёт по рецепторам и усиливается в аромате терпкого кофе. И нет, он не насыщенный, просто… Уникальный. Как и сам обладатель. Словно этот аромат создан специально под него. Акцентируя природную привлекательность. Обозначивая мощь и силу характера. Концентрируя всё внимание на одной персоне.

Она сидит в метре от меня, словно и не попадая под эту волну афродизиаков. Мужская фигура подходит вплотную к жене, наклоняется из-за спинки дивана, охватывает хрупкое тело своими волевыми руками. Они плотно смыкаются под грудью, в то время, как его губы уже касаются пульсирующей венки на шее. Так интимно и откровенно, что я неловко опускаю глаза.

— Ты пахнешь так, что вызываешь острое желание вновь начать размножаться, — протягивает он со смешком, хотя данная интерпретация больше бы подошла, если бы фразу озвучила она.

Тихо сижу и пялюсь на маятник, а щеки ощутимо пылают. Нечасто случается быть свидетелем чужих отношений. Или же, в большей степени они не похожи и отдаленно на то, что я сейчас наблюдаю: любовь и страсть, щедро разлитую в воздухе. Концентрацию взаимности и самоотдачи.

— Тебе не хватает троих детей? — с мягкой и озорной улыбкой поддевает она. Прослеживаю боковым и невольно возвращаю прямой взгляд. Впитывая чужие эмоции словно губка. Реагируя на них, как лакмусовая бумага. Глухие удары участившегося сердцебиения отдаются не только в груди и внизу живота, но даже в кончиках пальцев. Воздух буквально пронизан чужим электричеством, накаляя и всех невольно соприкоснувшихся до искомого предела.

Не дышу, слушая тихий, но уверенный ответ хозяина положения. Он словно специально переходит в другую тональность. Лишь для неё. А я вновь становлюсь невольным свидетелем.

— Я всегда беру от жизни максимум того, что она может дать. И от тебя хочу того же.

— У меня до сих пор мурашки от твоего присутствия рядом и ты нахально это используешь, — заявляет она без стеснения. Мило. Просто. Абсолютно свободно. А я невольно изгибаю губы в улыбке, в след за той, кто сделала это первой.

— Это фанфары, радость моя, — заключает мужской голос с ноткой довольствия. — Звучащие в честь правильного выбора мужа.

В этот момент я едва не киваю в такт с ней. Слыша отрезвляющее обращение от него уже к своей скромной персоне:

— Мила, ты уяснила как надо? Дважды я повторять не намерен. Если между вами и доли подобного нет, то выкинь дурь из головы пока не поздно. Бессмысленно даже пытаться. А если…, — затихает с явной ухмылкой, проникающей в голос. — В общем, кыш отсюда. Они на заднем дворе, у бассейна. Давай от теории к практике, пока у меня на качелях ещё более получаса в запасе, которые отсчитывает таймер.

Неловко подрываюсь с места, процеживая нечто с родни «извините». Машинально достигаю центрального выхода. На лету подхватываю кеды. Выхожу и обуваюсь уже за дверью. Смутно понимая как попасть сразу в озвученную локацию. Крепко охватывают себя руками, стараясь успокоить зашедшееся сердце. Поговорила. Надеялась, что станет легче, а оно на деле…

Медленно иду, огибая дом по периметру. За зелёными насаждениями и цветами детские звуки и визги слышны громче и чаще. Дохожу до очередного угла и замираю тяжело дыша. Марк по пояс в воде у края бассейна с ощутимой отмелью, устраивает сродни водяного смерча, резко раскручивая вокруг своей оси младшую сестру, на широком надувном круге. Довольные детские крики превышают все допустимые децибелы, а я, словно и не слыша всех раздражителей, любуюсь картинкой.

Его мокрые волосы изменили свой цвет. Стали темнее и бесконечно блестящими. Капли с отросшей челки, откинутой в бок, скатываются на лицо. Глаза сейчас и вовсе транслируют взрывы далёких вселенных. Губы сложены в открытой улыбке. Плечи напряжены. Мускулы на руках тоже. Точеный торс переливается тысячью бликов. И едва различимая дорожка на стыке мышц, внизу живота, по которой к линии плавок так и скатываются бесконечные брызги… Чёрт. Если бы рядом не было… Заметно ли по мне сейчас, насколько откровенно я хочу Марка?

— Эй, Мил, — отрывает взгляд от девчонки в своих руках. — Иди к нам, — зовёт меня всё так же игриво.

Иду вперёд на негнущихся. Смотрю на него. Не в силах оторвать взгляд. Ещё больше ощутимо краснею.

Замедляет малышку. Проговаривает что-то только для них обоих. Оставляет её кружиться в заданной прежде инерции. Рассекая волны, подходит к берегу, что ближе ко мне.

— У меня нет купальника, — спохватываюсь наклоняясь к нему ещё раньше, чем он начинает манить указательным пальцем. Закусываю губы, впиваясь откровенным взглядом в его сочные и влажные, проговаривающие фривольно:

— Он тебе и не нужен.

Ещё секунда и крепкие руки утягивают меня в воду, обдавая берег приличной волной. Ошарашенная обхватываю его шею. Впечатываюсь в стальное тело всем корпусом. И его совсем не смущает то, что в бассейне я нахожусь в футболке, джинсах и кедах.

— Чем от тебя так вкусно пахнет? — уточняет на манер отца, зарываясь носом в мои влажные волосы.

— Желанием размножаться, — усмехаюсь тихо. Проговаривая только ему. Обдувая жаром ушную раковину. Чтобы ни дай Бог не услышала девочка.

— Кто научил тебя такой пошлости? — нарочно отдаляется, с издёвкой заглядывая в глаза.

— Всеволод, — выпаливаю неловко. — Буквально сейчас.

— Занятно, — фыркает недовольно, а я нехотя разжимаю вокруг него руки. — Позже поговорим, да?

— Да, — отзываюсь, озвучивая двояко: — И не только.

— Угу. Позже, — хмыкает задумчиво. — Только не позволяй больше никому себя портить.

Неловко улыбаюсь, монотонно кивая. Слыша в продолжении более дерзкое:

— Я застолбил это право первым.

***

Марк Мейер

Искоса поглядываю не неё. Мокрая широкая футболка обтянула ранее скрытые изгибы. Белье призывно пропечаталось. Мокрые кеды давно выброшены куда-то в траву. Сушатся на солнце. А джинсы Мила так и не сняла. Включила режим «стесняшки». И это после озвученного!

Теперь резвится в бассейне с Таськой. Считай на равных. Та в воде могла бы и жить. Да не позволяют. От того она с любым, в зоне видимости, тут же вступает в альянс, чтобы раньше желаемого из бассейна не вытащили. Милка приметила. Подкатила к младшей с умом. Выторговала право на дружбу у этой занозы. В другом случае провернуть подобное было бы почти невозможно. Тут даже конфеты не катят и обещания новых игрушек. Ничего не идёт в сравнение с водой. И с возможностью в ней кого-то помучить.

Кнопка улыбается. Не для галочки. Привлекательно. Чисто. То и дело стопорит на себе мой взгляд. Сканирую детали, пытаясь понять какого чёрта вообще на неё пялюсь. Нет в ней ничего из того, за что привычно цепляется взгляд. Я люблю свободных, не обремененных моральными принципами. А тут, словно яркая вывеска, моргающая бесперебойно «всё сложно».

Милка увлечена некой игрой. Что-то живо рассказывает. Жестикулирует. Мелочь заинтересованно поддакивает. Наблюдаю за ними с противоположного края бассейна. Издеваюсь над бедной травинкой, сорванной у берега. Кручу меж пальцев, как сигарету. Вне всех вредных привычек, которых разом лишило прибывание в этом доме. Задумчиво прикусываю зелёный стебель. Посасываю.

Короче нервничаю. Сам не пойми с чего. Пытаюсь разобраться. Провести параллели.

Пиздец. Это ж надо было ей так ответить!

Если рассчитывала словить эффект неожиданности, то план далеко не пошёл крахом! Только вновь передёрнуло разом. И от голоса, и от интонации, и от запаха. Комбо, блядь. В этот момент Милка реально охренительно пахла… Собой. Или наоборот нет… Сразу и не поймёшь. Подмена понятий. Слишком разные грани.

Сейчас вон играет с Таськой, словно я сам себе это придумал, ничего и не было сказано. А я сижу и прокручиваю в голове её интонацию. Так топят, когда бездумно. Когда слетает с губ быстрее, чем ведёт к осознанию. И если для неё это не очередная игра: сказать — спрятаться в домик… То для меня всё к чертям и в пропасть. С одной фразы.

— Поехали в город! — прикрикиваю зазывно. Нет сил бесцельно пялиться в одну точку. Ни подойди. Ни поговори. К чему эти сложности? С другой уже давно был бы доволен, обласкан. Нет же, мало проблем и наличия счётчика. Надо было вляпаться глубже. — Тась! — обращаю внимание той, что крайние полчаса меня игнорирует. — Забирай свою новую подружку и на выход. Поехали. Накормлю вас сладостями, которых нет в доме.

— Марк, мне не во что переодеться, — смеётся Милка, указывая на свои кеды и джинсы. В то время как мелочь и вовсе начинает канючить о чём-то своими фиолетовыми губами. Зубы под ними уже стучат. Ни фига не понятно, что пытается до нас донести. Тараторит. Почти неразборчиво.

В два счета оказываюсь рядом. Закидываю меньшую на плечо.

— Погнали греться, — поясняю на удары кулаками о спину. — И ты тоже следом, — командую старшей, — Иначе получишь по заднице.

Она отзывается мягким смешком. Режет слух очередной интонацией, сообщающей о полной готовности к любым действиям. Дразнит. Испытывает на прочность. Нарочно? В то время как Таська и вовсе повышает голос, обвиняя меня во всех смертных грехах.

Свихнешься с ними! Одна тараторит что-то нечленораздельное и рушит проклятия за то, что вытащил её из бассейна. Другая смотрит на меня и краснеет. Секунду назад щеки от холода были белыми. Сейчас притягательно розовые.

Три больших полотенца. На автомате заворачиваю мелочь в одно. Мейер выходит следом. Задумчиво смотрит вперёд. Вновь врезается в меня своим странным взглядом.

— Сними и отожми, — командую сухо. — Иначе от бассейна до спальни протянешь по дому дорожку из капель.

Переминается на месте. Толи замёрзла, толи нервничает. Нерешительно расстёгивает ширинку. Пальцы будто не слушаются. Пытается стянуть с себя прилипшие брюки.

— Мил, не заставляй меня тебе помогать, — выпаливаю резче, чем надо. — При ней.

— Идите, — отмахивается скомкано. — Я догоню.

Кусает губы задирая футболку выше талии. Перехватывает мой явный прищур. Отворачивается. Будто не подозревая, насколько усугубляет. Открывает полный обзор на яркие трусики, облепившие…

— Твою ж мать, — цежу сквозь зубы, накидывая полотенце на плечи. Перехватываю малую, что норовит убежать и отчаливаю к широкой стеклянной двери, не стараясь озаботиться поиском тапок.

Передаю вредную девчонку родителям. Прошу озаботиться переодевкой для Милы. А сам стараюсь как можно быстрее скрыться из виду. Полотенце так и висит на плечах. Прокладываю по всему дому дорожку мокрых следов. От входа до самой спальни. Отчаливаю в душ. Как минимум смыть с себя хлорку. Как максимум снять напряжение.

Выбор. Такое сложное и одновременно простое понятие. Объёмное.

Я всегда был уверен в том, что он зависит лишь от меня. Я сам выбираю и сам несу ответственность за свои же поступки. Даже с Жанкой. Это был мой выбор. Отчасти рискованный. Отчасти безумный. Но мой. Даже сейчас, под струями холодной воды я сохранял уверенность в том, что и с Милкой он есть тоже.

Такая приятная иллюзия того, что всё под контролем. Сохраняющаяся вплоть до момента, пока на город не опускается вечер. Вернее даже ночь. И дверь моей спальни плавно не отворяется. Закрывается так же бесшумно. За хрупкой женской спиной. А на пороге, в полной нерешительности, облаченная в лёгкое струящееся платье, остаётся стоять она. Какая абсолютно иная Мила Мейер. Роняющая тише, чем пальцы расстёгивают пять или шесть небольших пуговиц на груди:

— Прогонишь…?

Шесть. Единственное в чем абсолютно уверен. Пуговиц шесть. Я успел рассмотреть их сегодня. Они тянутся дорожкой от воротника и до талии. Расстегни все. Платье беспрепятственно упадёт вниз. Стоит лишь освободить плечи. Ускорить падение, пройдясь подушечками пальцев от шеи к локтям.

Мой тяжёлый выдох перекрывает весь мат, осаждающий мысли. Сижу на кровати и пялюсь вперёд с той же сковывающей нерешительностью.

Выбор? Есть? Правда? Чёрт… Большего бреда в этой жизни не слышал.