Глава 9. Дурацкая шутка

Мила Мейер

Он испугался…

Усмехаюсь, критично рассматривая своё отражение в зеркале. Было чего. В этом Марк не солгал. Он реально испугался. Только не за меня. За себя. Как и эти придурки. Моё имя порой слишком громко звучит. И пусть к нему нет короткой приписки с упоминанием отца, фамилия чётко очерчивает границы дозволенного. Империя принадлежит ему. Я тоже. В этом городе мне не стать собой. Никогда. Я неизменно для всех останусь дочерью Мейера. Наследницей, на которую страшно дунуть.

Даже Марк испугался. Да. И это вовсе не удивительно. Если отец не простил ему последних событий, то за меня прошёлся бы по его шкуре ещё более жёстко. И все эти нелепые поцелуи на моих щеках, воодушевлённые слова — попытка заменить одну действительность на другую. Расставить акценты иначе. Умолчать о главном. Начать трубить о том, что абсолютно не важно.

Так переводят наше внимание профессионалы. С глобального на бессмысленное. С вечного на то, что является однодневкой. Простой посыл со скрытым смыслом.

Так и Марк… Профессионал в убалтывании слабого пола. Только я не хочу остаться в его памяти одной из и… Не хочу об этом думать. Не понимаю. Его. Да, Марк не обещал. Ничего. Никогда. А я всё равно будто ждала только его появления в своей жизни. Не специально. Просто. Так получилось. Так вышло.

Смываю с шеи запекшуюся кровь. Рана не глубокая. Небольшой отрезок, длиной в несколько сантиметров. Яркая полоса на бледной коже. Слегка вздутая. Грозящая превратиться в некрасивый рубец.

Сколько подобных оставил на мне Марк за мою столь короткую жизнь? Не сосчитать. Так что, не важно, если один останется виден. Следующего не будет. Значит отделалась лёгким испугом. Этот последний.

Клею пластырь телесного цвета. Убираю непослушные волосы в хвост. Меняю прежнюю одежду на пижаму и отправляюсь к закрытой двери, в которую никто даже и не пытался стучать.

Мои условия были им приняты. Хотя сейчас я даже не вспомню озвученной формулировки. Высказалась на эмоциях. В очередной раз предстала перед его глазами неадекватной обиженкой…

Какой в этом смысл? Могла бы сдержаться, гордо промолчать, не падать… Ниже. Как платье. Ночью. Которое утром Марк откровенно на мне возненавидел.

Отпираю дверь. Встречаю на пороге маму. Взгляд недовольный. Рука занесена вверх для короткого стука.

— Марк сказал ты у себя.

— А разве я могу быть где-то ещё? — перечу, искривляя её красивую линию губ. Невольно нарываюсь на грубость. Хорошие девочки так себя не ведут. Хочу ли я ещё занимать места в рядах этих дурочек?

— Как уикенд? — уточняю нейтрально, стараясь свести на нет возникшее напряжение. А в итоге заряжаю его на максимум, дополняя смешком: — Судя по всему хорошо. Вы даже ни разу не позвонили.

— У нас с отцом было много дел, — поясняет предвзято.

А у меня до сих пор выключен телефон и эти нападки в сторону мамы были лишь одним из предположений, попавшим в самое яблочко. Можно было не переживать зря — меня никто не искал. Хуже. Никто из родителей даже подумать не мог, что за меня стоит беспокоиться! Ведь я не могла без спроса уехать из дома!

— Что это?

Указывает пренебрежительным жестом на мою шею.

— Ничего особенного, — криво улыбаюсь, пожимая плечами. — Хотела покончить с собой в ваше отсутствие. Не получилось.

— Мила! — взрывается грозным криком. Аж в ушах начинает звенеть от высокого отголоска.

— Оставь меня в покое, — прошу, протискиваясь в сторону лестницы. Охватываю себя руками. Грозности-то в голосе, а? Как будто моё состояние кого-то здесь беспокоит! Три дня. Ни единого упоминания. Ни звонка. Чего теперь — то орать?

Уеду. Сменю адрес проживания. Если и очухаются, то не раньше чем на праздники. Когда традиционная Рождественская открытка не найдёт по-привычному своего адресата.

— Доброе утро, родная, — ласкает отец тяжестью голоса, в котором ощущаются теплые нотки.

Киваю, молча натыкаясь взглядом на Марка, что так же сидит за столом. Наблюдает за мной спокойным взглядом, поверх плеча отца.

— Мама привезла тебе платье, — констатирует папа с явным намеком на скорое, неизбежное торжество.

— Могла бы хоть раз уточнить, чего именно хочу я, — бросаю резко, с откровенной обидой.

— У тебя был выключен телефон, — обрывает весомым аргументом водоворот моих мыслей. И, тем самым, невольно растягивает мои дрожащие губы в улыбке. — Я звонил раза три и домой тоже. Мне отвечали, что ты в саду обложилась кучей книг и не способна среди них кого-то увидеть.

Крепко обнимаю его со спины, фиксируя замок рук вокруг шеи. Прячу взгляд от Марка, прижимаюсь к отцу и шепчу тихое:

— Я очень тебя люблю. Спасибо.

За то, что хоть для кого-то осталось важным «жива-не жива». Хоть кто-то пытался уточнить банальное «как я?».

— Так почему телефон был выключен всё это время? — немного строже уточняет отец, словно позволяя себе что-то додумать, поверх моего импульсивного шага.

— Наверное упустила из виду. Ты же знаешь, я особо ни с кем не общаюсь. Мне никто не звонит. А всё остальное здесь есть. Аппарат до сих пор где-то валяется без дела.

— Тебе надо завести друзей, — плавно похлопывает меня по руке. — Пока не поздно. Иначе, с каждым годом, начнёшь видеть в людях всё меньше хорошего.

— Непременно займусь этим после возвращения в Лондон, — поджимаю губы, натыкаясь на холодный взгляд, которым Марк оценивает нашу идиллию.

— Могу поделиться своими, — заключает он, продолжая с подобием энтузиазма: — Бероевы собирают всех в горы через неделю, чтобы отметить минувший день рождения Катерины. Мила тоже приглашена.

— Прекрасная идея, — подхватывает отец. — Если там обойдётся без подобного мордобоя.

Не расцепляю рук, вокруг крепкой шеи, невольно осматривая того, кто заметно ёрзает под тяжёлым взглядом Мейера старшего. Рассеченная бровь Марка умело стянута пластырем в двух местах. На левой скуле заметен весомый синяк. Остальные черные метки, спрятаны под слоями одежды. Остаётся только догадываться насколько серьёзно ему досталось вчера. Держится он без напрягу. Сидит так, словно физически совсем не страдает. Или наелся с утра анальгетиков?

— Ей со мной рядом ничего не грозит, — чеканит младший Мейер бесстрастно. А я невольно усмехаюсь и увожу взгляд. От его глаз, в которые готова упасть, словно в бездну. Только достигнуть дна в них совсем невозможно. А ощущать себя в бесконечно подвешенном состоянии… Так себе удовольствие. Остаётся стоять на краю. Пошатываться, но балансировать на тонкой грани собственного безумия. Имя которого неизменно вторит двум любимым инициалам, сопоставимым моим. ММ. Нахальный и беспринципный. Марк Мейер.

— Что ж, окей. Горы, так горы. Через неделю, а после на бал — соглашаюсь нейтрально. — До этого прошу всех меня не тревожить. Сами понимаете: подготовка, экзамены и торжественно сваливаю.

Зависаю в моменте, перехватив задумчивый взгляд. Смотрю на Марка.

Ещё вчера сердце бешено грохотало. Сегодня внутри всё выстужено. Болит. Стонет. Без намека на радость от его нахождения рядом. Смотрю на него. Находя в отражении невероятных глаз миллионы причин по которым мне стоит уехать. И ни одной на то, чтобы остаться рядом…

«Oh, I believe in yesterday, (О, я верю во вчерашний день)» — напевной строчкой битлов проносится в мыслях.

— Миес, ты уже видел, что вытворяет твоя дочь? Она себе вены режет! — оглушает криком мама, заставляя оторваться от отца.

Тот поднимается из-за стола. Осматривает меня критическим взглядом. Поднимает бровь упираясь в пластырь на шее.

— Дурацкая шутка. Не обращай внимания, — оправдываясь, метая молнии в сторону мамы. Нет бы хоть раз промолчать, попытаться поговорить по душам наедине, а не привлекать всеобщее внимание! — Мне не в кого страдать суицидальными наклонностями. Просто слегка увлеклась. Порезалась страницей.

— Точно больше ничего не хочешь мне рассказать, — голос звучит как струна. Натянутый. Резкий. Одно моё неверное движение и… Всё под откос. Если за дело возьмётся отец, то я даже не успею уехать. Он раскопает всё о нас с Марком. И каким возмездием накроет каждого или двоих разом…?

— Абсолютно. Ничего, — твержу упрямо. И стараюсь не отводить взгляд. Не метаться из стороны в сторону испуганными зрачками.

— Мила, у нас в семье не принято друг другу лгать.

— Я помню, пап.

— И, зная это, ты не меняешь ответа?

Молчу, качая головой из стороны в сторону. Что не озвучено — не является ложью.

Выдерживаю ещё несколько долгих секунд. Забираю свою тарелку, приборы и кружку. Разворачиваюсь в сторону лестницы. Стараюсь не оступиться под прицелом трёх пар глаз. Я просила меня не трогать. Уже всех троих. Надеюсь, что меня услышали.

— Марк, ты тоже не хочешь мне ничего рассказать? — доносится из-за моей спины строгий голос отца.

Стараюсь не сбиваться с шага, и не разлить напиток из чашки.

— Нет. У меня все прекрасно, — парирует он достаточно браво. — Не считая появления на лице пары лишних царапин. С твоего позволения, я поживу в городе некоторое время. Не хочу напрягать всех своим внешним видом.

— Я предупреждал тебя, что он не способен решить твои проблемы? Ты не послушал, сын, — внушает отец. — Деньги решают далеко не всё.

— В отличие от тебя он хоть попытался, — отбрыкивается Марк, а я невольно вспоминаю устрашающую картину, что вчера стояла перед глазами. А если бы его… А вдруг опять… Руки предательски трясутся и уровень волнения жидкости в кружке грозит перейти через критический.

— Тебе придется закрыть это самому, сын, — осаждает властный голос, тяжесть которого слышу даже с середины лестницы.

Стопорюсь, совсем не дыша.

— Конечно, — соглашается Марк. — Только, в случае чего, озаботься заранее новой парой для сопровождения дочери на бал. Я могу до него заметно поистрепаться.

Слышу лишние звуки, слова мамы, обращённые напрямую к отцу и стараюсь скорее убраться подальше. Выдыхаю, оказавшись за своей дверью. Закрываю замок. А за ней доносится вполне различимое:

— Телефон вруби. Надо будет потом созвониться.

***

Марк Мейер

— С нашей последней встречи ты изменил мнение о сестре, да? — заносчиво достает Капа, расположившись на перекур в беседке у края снежного склона.

— Заткнись, — прошу или осаждаю, наблюдая за тем как Милка открыто и добродушно смеётся в компании Майка и Стаса. Один поддерживает её за талию, поверх плотного горнолыжного комбинезона, другой помогает сохранять равновесие на широкой доске, к которой пристёгнуты ноги.

На лыжи она сама стать не рискнула. Для них здесь спуск ещё круче. А этот заявлен тем, что в пору новичкам. И вот на нём вместо одной девчонки тусуются сразу трое.

— Сука, — цежу сквозь зубы, с трудом сводя привычное воедино. Та Мила Мейер, которую знал раньше не стыкуется с той, что перед глазами сейчас. Разница между ними колоссальная. Если не сказать ужасающая. Последняя версия преследует меня постоянно. Образами. Воспоминаниями. В мыслях. Перед глазами. Всё чаще голая. Поперёк моей широкой постели.

— Она же специально это всё, да, Лёх? — ищу поддержки там, где её ни хрена не заметно.

— Мейер, она кататься не умеет и до жути боится банально отпустить руки. Ты разве не видишь? — со смешком констатирует друг, слегка расслабляя тональностью. — Пока мы частенько проходили здесь трассы, её этому никто не учил. Или ты считаешь, что Кнопка перед тобой так рисуется?

— Да, — бросаю в обиде. Тушу бычок и разом поджигаю ещё одну сигарету. Просто чтобы было. Как повод остаться от всего в стороне. Чтобы не идти вперёд. Не подслушивать их разговоры. Не считывать прикосновения или излишне откровенные взгляды.

— Да ладно тебе, Мрак. Признайся, что всё ни с проста. Пытаясь игнорировать ситуацию ты увязаешь в ней только сильнее.

— Да пошёл ты, — отбрыкиваюсь, а взгляд неуемно тянет туда. К троим на склоне. К тем, кому сейчас без нас вполне хорошо и даже по-своему весело. — Было раз, — цежу, в ответ на взгляд, которым он вскрывает мне череп. — Окей, Лёх, не раз, а два. Если считать все подходы, то больше. Что с того?

— И тебя вообще не волнует тот факт, что ты у девочки первый?

— Нет, — вру, а сам кручу в мыслях при каждом упоминании о ней. А когда вижу, так ещё предельно чётко всё вспоминаю. Перелистываю в замедленной или наоборот на ускоренной перемотке. Падаю в те ощущения. Как мазохист. Или как наркоман на игле, что мечтает о своём героине.

— Ври больше, — предвзято хмыкает друг, не по наслышке знающий о моральной боли на порядок выше. Прикуривает вторую вслед за мной. — Я со своей занозой сам, как школьник, по чужим квартирам ныкаюсь. Не успела вернуться, накрыло так, будто не проходило. У меня через полгода свадьба с другой. А внутри пожар. Тушу ежедневно. Посыпаю голову пеплом. Твержу обещания не приближаться к ней близко. И срываюсь на другой конец города с первым звонком. Ночью. Днём. Вообще не важно. Под дурацким предлогом из дома. Лишь бы к ней. Рядом. А ты говоришь… Понятия не имею как дальше. Одна она мои путеводные крылья.

— Так разорви свою помолвку. Отмени свадьбу. Нашел тоже проблему, — смеюсь зло, представляя как бы отреагировал отец, заяви я ему какие-то планы на Милку. Лишением наследства здесь не отделаешься. Расплатой послужит, как минимум, мужское достоинство. Не удивлюсь, если Миес Мейер решит и вовсе кастрировать меня самолично. А тут какие-то глупые обещания. Свадьба! Плюнуть и растереть. Будто и не было.

— Не могу, — повторяет убитую интонацию Капа. — С одной стороны, на кону слишком серьезные планы и доля в компании. С другой — две семьи, которые раньше были друзьями. Сейчас… Ты же сам знаешь её отца. С моим они теперь скорее враги, чем конкуренты. А я последние несколько лет пытаюсь выкинуть её из головы. Во всех снах вижу…

— И что? — задаюсь сотрясая пространство. Кому озвучен этот вопрос: ему? Себе?

— Да ничего, — повторно хмыкает Лёха и тушит истлевшую сигарету. — Пока. Ничего. Терпение чуток ещё есть. Обстоятельства тоже на месте. Когда лишусь чего-то одного — узнаешь. Поддерживаю смутный баланс и просчитываю варианты: как вытащить её из дерьма, в которое отчасти самолично шагнула.

Соседний склон осаждает остаток нашей бравой компании. Человек десять в ярких комбинезонах, шапках, зеркальных очках. Они визжат и смеются. Периодически что-то выкрикивают. Поднимают вверх бумажные стаканы. Что-то пьют. До нас доносятся скомканные поздравления имениннице. Там, в стороне всем весело. В данный момент. Всех устраивает эта гребаная жизнь. А мы сидим с Капой в желании вздернуться. Всё окружение мимо. Я, честно, пытаюсь привычно влиться в струю. Забыть обо всём, но взгляд ненароком так и виснет на Милке. Застревает. И мозг начинает спамить былыми картинками.

***

Шале. Двухэтажный дом, где шестнадцать человек собираются продолжить начатое веселье. Кто-то уже изрядно перепил глинтвейна на улице, в попытке согреться. Кто-то просто устал и занял место у трещащего камина. А кто-то помогает имениннице распаковывать на камеру подарки и строить на память довольные рожицы.

Огромный резной стол завален бухлом и разнообразной едой. Он занимает львиную долю гостиной. Мягкие кресла, раскиданы недалеко от камина. Огромная шкура растянута прямо напротив и в центре неё сидит главная хищница этого вечера. Отчаянно рвет яркую оберточную бумагу и палит комки в огне. Рассматривает подарки. Смеётся. Читает в слух карточки. Красивая. Дерзкая. Самая наглая и живая из нас. Младшая Берса. Катерина. Брюнетка с волосами по самую задницу и грудью, с хороший третий. Останься она в балете, сомневаюсь, что та доска соответствовала бы сейчас этой фигуре. Где всё на месте: грудь, талия, бёдра. Ещё бы наделил Бог не только умом, но и сносным характером…

Завершаю осмотр пространства, в котором проведем ближайшие сутки. Перехватываю в руке две идентичные спортивные сумки. В одной мои вещи, в другой Кнопки.

Наверху четыре спальни. Девочки и мальчики раздельно. Если в таком состоянии никто не перепутает. Так же на втором две или три ванные комнаты. А внизу сауна и хозяйская спальня. Которую, без зазрения совести, заняла для себя именинница.

Сбрасываю куртку в общую кучу. Ботинки рядом. Топаю выше, чтобы забросить одну из сумок в комнату девчонок.

Свою паркую на первую свободную кровать в комнате напротив. Пространство разделяет широкая ванная комната. Даже не заходя видна огромная душевая кабина с тропическим душем. Стиралка. Сушилка.

Бездумно переступаю порог. На ходу стягиваю с себя футболку. Забрасываю в одну из машин на быструю стирку. Заебался сегодня. Вымок, хоть выжимай. Или виной тому выплеск излишнего адреналина. Там следи за ней. Тут, блядь вздрагивай от каждого писка.

Народ внизу что-то выкрикивает. Собирается. Заселяется. Самое то, чтобы забить место первым и освежиться. Никто не станет особо искать. Сейчас здесь многие держатся и вовсе особняком. Отдыхают. Осматриваются. Лишь после состыкуемся в одну большую компанию. К вечеру.

Закидываю вонючую капсулу в барабан. Выставляю стирку с максимальным отжимом. Сижу на корточках полу боком к выходу. И поздно понимаю, что не закрыл за собой двери.

— Спасибо, что занёс мои вещи.

Её голос дробит на части установленный алгоритм. Руки стопорятся на установке режима. Пальцы излишне резко жмут разные кнопки. Кнопки… Вечные СТОПари, что преследуют меня в жизни. Кнопки, блядь. Одна. Взрослая. И ёбучая.

Машинка начинает звучно работать. Оглушает. Среди тишины, что растянута в паузу. Встаю. Оборачиваюсь. Невольно хмурится упираясь взглядом в «раскрашенную» грудину.

— Господи, Марк, какие синяки.

Тянет руку вперёд. Неловко меня касается.

— Прости, — одергивает, пропуская искру. — Весь день током бьюсь. Больно?

— Тебя заземлить?

Шаг вперёд. Вплотную. Руку за её спину. Плавно прикрывая распахнутую дверь.

Смущённо улыбается, а взгляд так и остаётся серьезным. Протягивает сладким шепотом:

— Да, можно.

Щелчок замка. Не различаю секунды в которые подхватываю её на руки. Развожу бедра поверх своих. Упираю спиной в холодную стену. Ловлю короткое дыхание на губах. Подминаю её своими. Обнимаю скулы, стягиваю футболку. Языком вглубь её рта. Быстро. Без лишнего уточнения. Пальцы не получают сигнала от мозга. Двигаются хаотично по телу. Сбрасывают всё вниз. Расстёгивают всё, что расстегивается.

— Милка, хочу в тебя, — подписываю приговор, соглашаясь с неоспоримым безумием. — Хочу, — повторяю искусывая эти бесящие губы. Опуская мысль, что заставляет свихнуться: Соскучился. За эти дни. Изголодался.

— Марк, прекрати, — просит на сбитом дыхании, а сама обнимает и трётся об меня голой грудью. Джинсы ещё на месте. Расстегнуты пуговица, молния.

— Прекратить? — держу её на весу, прижимая к стене в нижнем упоре. Руки кулаками, на расстоянии в стену. Слежу за безумным взглядом. Мотает головой и тянет мою шею к себе. Обхватывает ещё крепче руками.

— Прекратить?

Захлёбываюсь своей одержимостью. Желанием взять. Здесь и сейчас. Даже если откажет.

Глушит обрывки дыхания мне в грудь и шепчет с явной улыбкой:

— Нет. Продолжай. Я очень сильно скучала.

Нахожу губами шею. Впиваюсь губами в мышцу до её ощутимого стона. Подкидываю на руки. Чтобы оторвать от стены. Чтобы поставить на пол, ослабшие ноги. Чтобы оторваться от её кожи. Стащить остатки одежды с неё. С себя. Хаотично. Бездумно. В моменте. Усадить на стиралку. Развести бедра в стороны. И сдохнуть морально под ощутимую пульсацию её мышц и горечь желания.

Стою без движения. Просто оказавшись внутри. Дорвавшись до цели. Пробив купол неба. Её руки висят на моих плечах. Щека трётся о мою щетину. Глаза, кажется, неплотно прикрытыми. А под задницей вибрирует экстра отжим. И мотает бедра слегка. Из стороны в сторону.

— Я порвал с ней, — для чего-то оправдываюсь невпопад. — Разрулил всё с её мужем. Пару раз ещё словил в печень. Развел Всеволода ещё на одну крупную сумму. Отец прав: этот мир можно купить, когда исчезает возможность договориться иначе.

— Ты скучал по мне? — будто и не слушая, выпаливает дрожа. Лезет с поцелуями. Выжигает ими кожу везде, куда дотягиваются красивые губы.

— Нет. Было не до этого.

— Честно?

Киваю, не собираясь задумываться над ответом. Слегка качает. Из стороны в сторону. И это, в противовес привычной долбёжке, отчего-то совсем не ощущается пресным. Глажу её. Сам того не замечая. Скольжу пальцами по идеальному телу. Очерчиваю линии. Настраиваю под себя. Играю на ней единственно-сольную.

— Тогда расскажи мне, что за эмоции я весь день вижу в твоих нереальных глазах? — задаётся серьезным.

— Не знаю, — невольно усмехаюсь, едва ощутимо двигаясь в ней, а мозг закипает настолько, словно я уже близок к финалу. Ни черта. Просто очередное безумие. Охуительное. Ни с чем ни сравнимое. И непонятное.

— Ревность? — давит сладко на выдохе и я пытаюсь урвать её губы себе. Заткнуть их, пока не нарушила всё волшебство. Она уворачивается и звонко смеётся. Точь-в-точь как на склоне. Когда я не был причиной этих эмоций.

— Ярость, — чащу без оглядки.

— Желание?

— Ненависть.

— Злость? Хочешь сказать я опять…, — голос со смеха в надрыв, который пресекаю резонным:

— Хочу. Тебя. Сильно. Десяток мог трахнуть… — удерживаю, прижимая крепче к себе под финальный отжим и волны учащенных вибраций.

— Марк, — шепчет моё имя, как никогда и никто. Бьёт по ушам тембром, вкусом короткого слова, его настроением. — Я люблю тебя.

— Я убью твою сказку.

Доверчиво льнёт ещё ближе, пропуская сквозь себя неизбежное:

— Значит так ей и надо.

***

Тропический душ. Стоим вдвоём под тёплыми струями. Капли брызжут на лицо. Отчеканивают в разные стороны. Поцелуи получаются смазанными. Ещё более сочными, влажными. Невольно усмехаюсь, находя в этом что-то слишком приятное. Круто было бы никуда не спешить. Ни от кого не зависеть, но… Часы на руке напрягают прыгающими цифрами. Заставляют думать. Периодически прислушиваться. Сердце тоже шалит. Отражается на дисплее красным значком. Ползёт вверх как спидометр. Надо выбрасывать ко всем чертям эти палящие гаджеты. Списать при друзьях на хронические проблемы, с моим здоровьем, вряд ли получится. Тем более, когда без Кнопки всё в норме.

Намыливаю горячее женское тело первым, что вытекает в руки из ближайшего дозатора. Некогда читать или пытаться понять, что в нём находилось. Смотрю на неё. Глаза полуприкрыты. Губы наоборот. Пытается кусать зубами мои. Довольно потягивается под скользящими по ней пальцами. Виснет крепким захватом на шее. Липнет ко мне. Без зазора. Мокрая. Скользкая. Гладкая. Пахнущая, как и я, какими-то пряными цитрусами.

— Твой прежний запах нравился мне больше, — недовольно увеличиваю силу струй воды, стараясь смыть с неё эту противную пену, саднящую все вкусовые рецепторы. Милка звонко смеётся и льнёт ещё ближе. Прячется подо мной от ударов воды. То и дело трётся животом о член, что не думает при ней падать.

Скольжу по ней пальцами вверх. Обрамляю щеки, задирая подбородок. Несдержанно целую. Затыкаю любое желание что-то сказать. Проникаю в рот языком. Хоть так. В неё. Опять. С единственной мыслью: «Свалить бы от всех и повторить ещё пару раз. Замедляясь. Ускоряясь. Кончая. И вновь. Дальше по кругу.»

— И чем я пахла? — дразнит, дербаня шею коротким дыханием. Сквозь воду ощущаю. Горячее. Жгучее. Она подается вперед. Таранит сердце сосками. Прячет глаза за опущенными ресницами. Щурится от воды. Улыбается. Чисто. Открыто. Тянется вверх на носочках. Гоняет по мне пальцами мокрые капли. Хаотично гладит ладошками. Обнимает. Ласкает. Неловко. Невнятно. Не касается члена. Не лезет к яйцам. Не пытается подрочить или отсосать, как большинство из тех, с кем находился в подобной локации. Я просто ощущаю её ладошки. Они скользят по воде. Гоняют по коже остаток противной пены. Очерчиваю багровые линии на избитом корпусе. Латают прикосновениями места ударов. Просто гладят меня. А на деле ощущаются чем-то до одури приятным. С самыми отвязными в категории «профи» так не было. Подобных моментов. Даже умение Жанки сосать проигрывает в глубоком отрыве тому, что сейчас творит Милка. Трогает. Гладит. Целует. Кусает. Неумело. Без опыта. Чисто на инстинктах. До боли искренне.

— Марк?

— М-м? — сглатываю эмоциональный ком, перекрывающий горло. Прижимаю её к себе. — Я забыл твой вопрос, — чащу, уменьшая силу потока воды. Подкидываю её вверх. Легко. Невесомо. Фиксирую на руках.

Охает от неожиданности и крепче вцепляется в шею. Обхватывает по бёдрам ногами. Топит дыханием в ухо. Перепонка вибрирует превращая отзвук в непривычное месиво. Количество децибел при этом явно зашкаливает.

— Милка, прекращай, — прошу, мучительно решая: остаться или на выход? — Я сейчас опять тебя трахну. Честно.

— Вначале ответь на вопрос. Чем я пахла? — смеётся, позволяя считать в подтексте выданное согласие. На всё. Что решился бы с ней сделать. Бездумно смотрю на неё. Впору кинуть монетку для выбора. Да? Нет? Да? Дрожь возбуждения проносится по телу мощной волной. Каждый мускул передёргивает. Отдает вибрацией в каждой клетке. Прошибает от макушки до пяток. Передается и ей. Наверняка прорезает не меньше. Штормит. Перед глазами предельно чётко, а ощущаю себя как с похмелья. Ещё достаточно пьяным. Морально незрелым.

— Ты пахла какой-то сладостью и мятой, — выдаю не понимая, нуждается ли она до сих пор в этом ответе.

— Всё? — улыбка лукаво расползается по беззаботному лицу. Тонкие пальцы путаются в моих волосах. Массируют кожу головы. Натягивают корни. Играют. Она кусает свои губы. Призывно. Переходит к моим.

Тяжело выдыхаю, понимая, что не хочу на этом останавливаться. Ни сейчас. Ни после. Сил полно. Член стоит как стальной. Ебись — не хочу… Однако, как там высказался ранее Капа? Обязательства? Обстоятельства.

— Ты пахла мной, — гоню не в себя, не понимая, что следует притормозить с откровенностью. — До всей этой цитрусовой дряни. Ты пахла мной.

— Тобой, — она растягивает на языке, пробуя на вкус каждую букву. — Значит вкусно. — Мурлычет и трётся о щеку, требуя ещё одну порцию ласки. — Ты вкусно пахнешь, Марк. Я очень люблю твой запах.

— Нам надо спускаться.

— Да, — выдыхает с улыбкой. И не понятно, чего в ней больше: умиротворения, горечи или досады?

— Давай свалим отсюда? — давлю, смутно понимая «зачем?»

— Есть такое слово «нельзя».

— А если очень хочется?

— То можно, — заключает смеясь. А сама притягивает меня к себе слишком сильно. Резко. С чувством невысказанной боли. — Только не здесь, Марк. Ни в этом городе. Ни перед друзьями. Ни под колпаком у отца. Ни сейчас.

— Спускаемся?

— Да. Ты первый, — шепчет и осекается. Смотрит в мои глаза, а у самой щеки в миг заливает краской. Первый. Это числительное теперь для меня как громоотвод. Притягивает сука десятки разных эмоций. Бьёт насквозь. Выворачивает естество наизнанку.

— Да. Я первый.

Комментирую, плавно опуская дрожащие ноги на пол. Ослабляет захват своих рук, выводя странным тоном, схожим с извинительным:

— Всегда был и навсегда останешься.

***

— Почти все в сборе, — встречает у лестницы именинница, припевая довольным голоском. — Мейер, ты меня приятно порадовал выбором подарка. Прошерстил мои соцсети или кто подсказал?

Обнимает, позволяя высказаться более тихо. Только ей. Минуя всех остальных. На маленькое ушко, украшенное тремя сверкающими бриллиантами. Прикрывая глаза от их яркого блеска.

— Кать, я не тот, кто будет залипать на твои обнаженные фотки. Мне воспоминаний из детства хватает о том, как ты рядом носилась в одних трусах и считай голышом ныряла в бассейн.

— Мейер-Мейер, какой ты у нас впечатлительный. Поверь, если я сейчас повторю нечто подобное, то тебе это ещё больше запомнится. Но…, — затихает протягивая довольно. — Значит кто-то подсказал. Но, всё равно спасибо, Марк. Мне было приятно.

— Угу, — парирую отдаляясь.

Она протяжно вдыхает. Упирается ехидным взглядом в мои глаза. Сладко прикусывает свои пухлые губы. Растягивает губы в улыбке, а после произносит заговорщическим шепотом:

— М-м, как ты пахнешь.

— Чем-то вонючим и цитрусовым из душа, — парирую, искривляя ухмылку.

Смеётся, охватывая мою шею рукой и выдает на ухо:

— Ошибаешься, Мейер. Это секс. Его запах намного сильнее и ярче, чем цитрусы.

Резко выхожу из её захвата, серьёзно тараня глаза. Играючи подносит указательный палец к своим губам. Выводит звучное «тш-ш-ш».

Отходит на шаг назад с широкой улыбкой и уточняет для публики, более громко: — Так где твоя сестра?

— Скоро спустится, — чеканю бесстрастно.

— Отлично, — заключает самодовольно. Переходит на командирский тон, вздергивая вверх аккуратный маленький носик. — Занимаем места, ребятки!

Её тёмные волосы собраны в плотную косу. Она подпрыгивает и следует за хозяйкой «хвостом». И точно плёткой наносит удары по спине, промахиваясь мимо обтянутой задницы. Не девчонка, а сущая Дьяволица.

— Марк, забей для Милы место за столом между собой и Стасом, Не хочу сидеть с этим засранцем, — добавляет именинница обиженно. — Он даже не задумался над тем, что подарить родной сестре! Сунул купюры в конверт, поставил автограф и решил, что на этом всё. Откупился! И не лыбься! — бросает строго в сторону брата. — Я придумаю чем тебе за это ответить! Ты у меня такой подарок отхватишь на день рождение! Всю жизнь после вспоминать будешь!

Направляюсь к столу на заявленное, слыша за спиной мягкий фривольный тон, рассыпающийся в благодарностях:

— Вот мой ангел, который всегда знает как меня можно порадовать! Кыш! — разгоняет всех желающих присесть на её место. — Здесь на сегодня занято. Я буду сидеть с Капой. А то скоро и это место займут. Близко не подступишься.

— Кстати, Лёх, а чего ты один? — влезает Берс, одергивая того, кто вполне и не против сидеть за столом с именинницей. — Где принцесса? Или ей не по статусу наши тусовки?

— Стас, тебе ещё раз напомнить, что это мой день рождения! — упирает руки в бока, становясь в позу, при взгляде на брата. — А кто она такая, чтобы я её приглашала? Здесь только те, кого я знаю с детства. Это наша компания. Родные. Друзья. А Лёша вообще на сегодня мой кавалер, — широко улыбается, завершая игриво: — Считай я его забронировала.

— Ну-ну, — потешается Берс, не позволяя вставить кому-то и слово. — Желание именинницы, конечно, закон. Но, с твоим послужным, Лёхе я не завидую.

Нож для мяса пролетает в паре сантиметров от его уха. Устремляется к лестнице, где на ступеньках с визгом подпрыгивает Милка. Резко вцепляется в перила. Дышит громко и часто. Испуганно смотрит вперёд, выдавливая из себя:

— Я не вовремя, да?

— Нет, что ты. Извини. Просто под руку попалось, — неловко пожимает плечами Катерина. Проговаривая нейтральным, но уже в сторону брата:

— В следующий раз я обязательно попаду и на одного конкурента в завещании отца у меня станет меньше. Поаккуратнее с ним, — вновь обращается к Кнопке, что так и стоит у края лестницы. Ровно перед ножом, прилетевшим ей в ноги. — Стас сегодня ведёт себя как полный козел. Привык быть в центр внимания. Насколько я пониманию, Марк в тот вечер тебя тоже достаточно жестко? — выпаливает без перехода, взирая на Кнопку смеющимся взглядом.

— Что? — хлопает Милка глазами, периодически озираясь на меня.

— При ребятах в клубе опустил, — продолжает бесстрастно брюнетка, а в глазах так и плещется пламя. — Хочешь научу тебя метать ножики в цель? Иногда это умение очень полезно.

— Не наливай ей много, — прошу Капу. Следую к лестнице, чтобы оторвать от перил застывшую истуканом девчонку.

Гости занимают места, опуская обсуждение «выступления» виновницы торжества.

— Пошли, — протягиваю руку, позволяя вцепиться крепким захватом и переступить через сверкающий нож. Довожу до стола.

— Майк, можно я сяду с тобой, — уточняет неловко, пряча от меня глаза. — Мы не договорили на склоне.

— Конечно, Кнопка, — парирует ей друг своей лучезарной улыбкой.

— У вас от нас секреты? — поддеваю издёвкой. Фиксирую напряжённые губы, ощущая, как внутренности заполняет горящая лава. Выжигает остатки того, что минуты назад казалось живым рядом с ней. Прорастало. Тянулось к свету. Превращает нутро в привычные дымящиеся угли.

— Мне нужна новая квартира, — нервно оправдывается Милка. — Та, которую я смогу оплачивать сама. Не хочу больше зависеть от отца. Линч единственный здесь, кто связывает меня с Лондоном.

— Мейер, в вашей семье точно ты подкидыш, а не она? — глумливым смешком уточняет Катерина. Растекается красивой улыбкой на мой режущий взгляд. Беспечно переключается на Милку. — Марку, как и большинству здесь собравшихся, понятие «работа» совсем не знакомо. Ты чем собралась заниматься-то там, Мила?

— Пока не решила, — заявляет она, явно пытаясь слиться с ответа.

— Если Катюша проведёт тебе экспресс-курс, то обучит быстрым и лёгким способам заработка беспринципного заработка, — оглушает очередным смехом Берс. — Папа будет в восторге!

В этот раз Стаса осаждает Капа. Кратко. Резонно. Пресекая повторные попытки.

Именинница берёт долгую паузу, ожидая полного молчания за столом. Щедро наливая себе полный бокал. Переглядываюсь с Милкой. Она поспешно отводит глаза. Мои часы в очередной раз за вечер вспыхивают красным. В ушах раздаются удары отбойного молотка. Стабилизирую взгляд на рюмке, что наливает Берс мне после своей.

— Предлагаю нажраться, чтобы на утро не помнить и половины того шоу, что устроит сегодня моя сестрица, — цедит сквозь зубы с заметной улыбкой. — Не понравился ей мой подарок! Такое ощущение, что я как клиенты ей в трусы эти купюры засунул!

— Поддерживаю, предложение нажраться — соглашаюсь кратким кивком, игнорируя выпад о Катьке. Зажимаю между пальцами рюмку. — Давай так, чтобы и я о своей тоже не вспомнил.

Берс усмехается в ответ, наверняка считая, что меня понимает. В это время именинница поднимается с места, ударяя десертной ложечкой о хрусталь. Растягивает пухлые губы в привлекательную, манящую улыбку.

— Зайчики, котики, и прочие примыкающие твари за этим столом, — начинает весело, салютуя Стасу. — Несмотря на всё, я вас всех очень люблю! Спасибо, что приехали! Давайте выпьем за то, как вам со мной повезло! С днём рождения меня! И исполнения мне самых заветных желаний!

Гул толпы скрывает обрывки коротких фраз. Но всё мельтешение за столом не скрывает три рюмки, раньше всех опрокинутых в горло.

За заветные желания только так. Не сговариваясь. И не чокаясь. Я. Берс. И Капа.

***

Четвертый час ночи. Ворочаюсь, в невозможности уснуть. Количество рюмок на троих было идентичным. Исход вечера у каждого вышел разным. Танцы, сауна и прочие доступные развлечения позади. Бар поредел. Галерея телефона изрядно пополнена. Заряд батареи почти на исходе. Стас отъехал, едва коснувшись подушки. Лёха свалил из спальни спустя час, после того, как наша троица сюда заселилась. Создал на постели видимость собственного присутствия в комнате. Какое никакое, а алиби. Я — остался смиряться с неприятной действительностью. Вертеть телефон в руках, то и дело увеличивать на экране отснятые кадры. Всматриваться во взгляды и лица. Проводить параллели. Отслеживать, сравнивать то, как Милка смотрит на других. Как на меня. Отчего-то сейчас это кажется важным. Разобраться.

«Спишь?» — отсылаю за каким-то и жду её ответной реакции. Даю на всё про всё пять минут, а после… Сотни вариантов развития: от «стукнуть в стену подняв заодно половину соседей», до «закинуть её на плечо и выволочь из спальни на воздух». В пижаме. С обилием розового. Без кружева и прочей соблазнительной фигни. С картинками в виде сотен бунтующих единорогов. Успел рассмотреть некоторых, наткнувшись на неё в коридоре. Оказывается, эти неприглядные мутанты, на вид ещё более сексуальные, чем всякие нашитые мягкие бантики.

«Мил, я хочу…» — набираю на экране и стираю. Хмурюсь. Внутренне бешусь от бессилия. Повторяю алгоритм. Раз за разом прописывая искомую фразу. Чего, блядь, хочу? Кого. Так существеннее. Ту, которую по факту нельзя. А тянет, сука. Нещадно же тянет. С какого? Распробовал. Так высказался бы Всеволод. Нет. Да. Возможно.

Все глаза просмотрел в этот вечер. Вспоминал ту вредную и противную девчонку, что знаю с самого детства. Сравнивал с той, что увидел здесь, в эти дни. Гонял мысли по кругу. Пил. И не пьянел. По факту. Злость в этом деле лучший сорбент. Разгоняет алкоголь в крови. Вытесняет его. Практически полностью. Фильтрует. Позволяет рассуждать, сквозь весь этот пьяный туман. Следить. За ней. Трезветь за секунды. При малейшей необходимости. Чтобы никто. И пальцем… А после я опять пил. За компанию. Со Стасом. С Лёхой. В истошном желании не думать. О ней. О том, что колышет внутри. О желании забыться.

«Хочу…» — пишу и вновь не дописываю. Стираю. А вверху появляется строчка, означающая, что в ответ она тоже печатает. Зависаю. В болезненном ожидании. Закрываю глаза. Не дышу. Телефон в руке кратко вибрирует. Всматриваюсь. На экране появляется короткое и такое же неопределенное, как и моё поведение:

«Не сплю»

Отбрасываю аппарат в сторону. Подрываюсь с постели. Берс отвернут к стене. Спит. Единственный из всех, кто занял место в этой спальне. Не мешаю. Плотно прикрываю за собою дверь и уже через секунды паркуюсь у её кровати.

— Марк, что ты творишь? — сладко противится, спустя секунды, а сама утыкается носом мне в шею. Плотно охватывает её руками. Позволяет крепче прижать к себе и унести прочь из многолюдной комнаты. На тусклый свет, что горит в коридоре. А после вниз. Подальше от всех.

— Не могу без тебя уснуть, — выдаю скупое и ровное. Будто и не признание.

— И со мной не сможешь, — давит лёгким смешком, запоздало пытаясь образумить в обратном. — Все комнаты заняты. В единоличном пользовании только спальня именинницы.

— В сауну или в ванную? — оставляю за ней право выбора, унося вниз по лестнице.

— Марк, если кто узнает…, — начинает тоскливо, ещё крепче вжимаясь в меня.

— Здесь за каждым грехи куда круче, — резко выпаливаю, смягчая голос, пугающий её до ощутимого вздрагивания. — Поверь. Пусть лучше свой зад прикрывают.

Даю отмашку всем лишним мыслям. Паркую Милку на мягкое кресло, возле камина. Утопает в нём так, что становится совсем не приметна. Лишь упругие, женские ноги обвивают меня по бёдрам. Прижимают её ко мне без зазора. Крепко. Чуть выше уровня паха. Не отпускают. Она этого и не планирует. В то же время, выдает заметно дрожащим:

— Я боюсь, что отец…

Голос тихий. Часто мотает головой, будто уверяет её дальше не слушать. Тянется ко мне руками. Забирается под футболку тонкими пальчиками. Уходит импульсами под кожу. Просто. Без тени сомнения. Гладит. Ласкает. Переключает в какой-то альтернативный режим. Именно это хотел ощутить все предыдущие часы. Алкоголь не смог справится с данной функцией.

Угли за моей спиной уже догорают. Помещение первого этажа тонет во мраке. Если кто и подбрасывал поленья, то давно, и самую малость. Тепло в доме регулируется автономно. Камин — эстетика. Красота. Романтика.

Её светлые волосы забраны в хвост. Не растрёпанные, как прежде. По моей постели. Мокрые. Или мягкие. Таящие в себе аромат, которым сейчас не прочь задохнуться.

Милка молчит. Издевается над своими губами. Хмурится. Что-то обдумывает.

А я стою на коленях, перед мягким креслом. Руки под женской спиной. Наблюдаю в ней этот порядок. Различаю в полумраке глазами. Он так и тянет к себе. Вызывает желание с ходу растянуть, развязать, растрепать всё, что растрёпывается. Навести полный хаос: в её облике, мыслях, одежде. Внести в поведение свои рокировки и коррективы. Подстроить под меня. Ещё более идеально.

Опускаю захват. Буквально падаю на женское тело. Мягко смеётся и прижимается ближе. Сам, как дурак, улыбаюсь. Впервые за долгий вечер. Проявляю какие-то позитивные эмоции.

Задираю вверх кофту её пижамы. Касаюсь шелковой кожи губами. Скольжу языком, оставляя сверкающую, витиеватую полоску.

— Марк…? — шепчет волнительно. Учащает дыхание. Оголенная грудь вздымается высоко и часто.

— М-м? — едва ли не стоном. Аж на смех пробивает.

— Это только секс? — отстраненно и холодно. — Между нами?

— Я не знаю, — кривлю губы, что только сияли в улыбке. Проклинаю это дурацкое желание поговорить «до или после», присущее женщинам. — Тебе мало?

— Я не знаю, — вторит мне, но с иной интонацией. Пропускает сквозь себя. Выпускает с ощутимой болью.

— Когда мне начинают выносить мозг — ни к чему хорошему это не приводит, — признаюсь честно и немного откатываю назад. Внутри всё встаёт на дыбы. Разум не понимает чему подчиняться: стоящему члену, бунтующему сердцу?

— Ты же никогда никому… Кроме неё… — перебирает в моих мыслях картинки-ассоциации. Мы оба понимаем о ком идёт речь. Ни к чему излишние уточнения.

— Прекрати, — отбрыкиваюсь морально. Глушу её тоном, при этом сильно не отдаляясь. Удерживаю корпус тела на руках, по двум сторонам от неё. Дышу. Присущим ей запахом. Находясь на расстоянии в десяток сантиметров. — Я не готов это ни с кем обсуждать. Всеволод вечно гонит за то, чтобы закрыть гештальт. Даже у него ни хрена не выходит.

— А может тебе стоит с ней встретиться? — робко выводит, сотрясая между нами воздух. Ощущаю его вибрацию. Втягиваю широко распахнутыми ноздрями. Прогоняю сквозь себя со злой, дешёвой ухмылкой. — Поговорить?

— О чём? Во сколько нулей она меня тогда оценила?

— Марк, она твоя мама, — зализывает губы, словно обжегшись или поранившись об это горячее и острое слово.

— Завязывай. Прошу, — рычу и кусаю её нижнюю. До ощутимого стона. Обсасываю. Массирую. Ласкаю. Всё что угодно, лишь бы раз и навсегда выбить из её головы желание болтать со мной на подобные темы. — Ты сама скоро свалишь, — выпаливаю резко. Со злостью, что выжигает нутро. Обвиняю. Обрушиваю на неё всё. — В моей жизни нет места ни для одной женщины. Я компенсирую это комбо в виде двух отцов, с повышенным чувством вины за моё паршивое детство. Не лезь, Кнопка. Я никого, никогда и ни за что, не подпущу к себе близко.

— Если ты решишься, — частит, будто меня и не слышит. — Я могу поехать с тобой. Вдвоем не так страшно.

— А тебе со мной страшно? — голос не повышаю, но интонация выходит такой, что самому впору словить ощущение вставших дыбом волос. Сотен взбешённых, орущих мурашек.

— Нет, — подтягивается на локтях целуя мои напряжённые губы. Обнимает морально. Возводит вокруг непробиваемый купол. — Мне только с тобой и нестрашно.

— Тогда не хер бояться и всего остального, — стягиваю кофту с послушного тела. Прогибает спину навстречу. Подставляет себя под пальцы. — Пошёл этот мир к чёрту. Если не куплю, то придётся нагнуть. Прогибаться под него сам, в жизнь не стану.

Первый этаж тонет во мраке. Угли за моей спиной практически догорели. Спортивные брюки спущены вниз. Её единороги и вовсе сброшены в сторону.

Гостиная, сауна, ванная, спальня. Откуда доносятся женские стоны? Вообще не важно. Они вторят тем, что топлю в своём горле. Жадно глотаю, хаотично вжимаясь в неё всем телом. Навожу полный хаос: клеймлю поцелуями тело, зарываюсь пальцами, носом в мягкие волосы, проникаю так глубоко, что срываю с губ новые незнакомые звуки.

«Это только секс?» — порой долбится из тишины её голосом в мысли.

Я не знаю. Честно. Не знаю. Но уже не хочу злиться или оспаривать. Это есть. Много ли? Мало ли? Это успокаивает и расслабляет одновременно. Круче алкоголя, всех, всего, что приходилось ранее пробовать. Это чистит мысли от всякого мусора. Странным образом. Исключительно во время взаимодействия с ней. Милка действует на меня как ластик. Персональная противовирусная программа. Не хочу её сносить. И отпускать не хочу. А на горизонте уже маячит бал. И Лондон.

***

Утро. К подъёму все заняли места в комнатах. Расшатываемся. Морально. Физически. Кто-то беспечно решает продолжить веселье, кто-то отоспаться и вылезти из постели только к обеду. Милка подрывается в числе первых. Я — привычно паршиво сплю. Сегодня и вовсе нет. Иди да, но не особо и помню?

Держал её в руках часов до пяти. Пока на первом не стало заметно светлее. Одел. После. Будто маленькую. Отволок сонную в нужную комнату. Отпустил только у двери. Удостоверившись, что способна стоять на ногах. Пошатываясь кивнула и пошла досыпать. Плотно прикрыл за ней дверь, уцепив напоследок десяток подмигивающих единорогов. И вновь первый этаж. Стянул с вешалки чью-то куртку. Долго курил на крыльце. Благо, сигарет и выпивки на первом в избытке. Травись — не хочу. Не хотел, а глотал. В попытке заглушить совесть и гребаную аналитику.

После долгое время грелся под одеялом. Вновь и вновь гонял в голове пресные мысли. Задавался вопросами на которые сам не хочу отвечать. А они лезут сквозь мелкие щели и осаждают болящую голову. Пару раз после рассвета, возможно, даже отъехал. Мучительным. Поверхностным. Когда не сон, а трансляция фактов, да мультиков. После в сознании шум, противоположный желанному белому. Когда всё давит. Бесит. Штормит. Морально противно. От себя. От ситуации в целом. А в соседней спальне присутствует противоядие. Только к этой двери теперь у меня нет необходимого доступа. Не глобальная проблема заявить друзьям, что я трахаю Милку. Благо названая сестра в большинстве своём всё же «названая». Сложнее выдержать удар, что последует от отца, когда эти пиздоболы решат поделиться услышанным. Город большой, но Миес Мейер здесь далеко не мелкая пешка. Милка права. Ни здесь. Ни сейчас. Ни под колпаком.

Тогда когда? На кой? И зачем?

— Мейер, милый мой, как ты? — сладко потягивается именинница, ласково чмокая меня в щеку. Улыбается. Лучится довольствием, будто и не ощущает на себе тяжесть бессонной ночи. Показательно обхаживает меня. Соблазнительно выводит, облизывая свои пухлые губы: — Тебе эспрессо? Говорят, что любители крепкого кофе лучше спят по ночам, да к тому же являются замечательными любовниками.

Со стороны прилетает звучный смешок. Стас растягивает губы в широченной ухмылке. Салютует в мою сторону наполненной чашкой и подначивает присесть рядом. Видимо, для разговора, который теперь не избежать.

Кофе машина фырчит, сбрасывая лишний пар. Прогоняет кипяток под давлением, сквозь перемолотые зерна. Несколько человек за столом уже завтракают. Кто-то сидит залипнув в экран. Отсматривает вчерашнюю ленту. Мне без надобности подобное. Не палился. Ни в чём. Милка вообще более не страдает зависимостью. Обновления её страницы, за последние годы, пересчитаешь по пальцам. Следовательно, этот пункт смело можно отбросить. Если у Стаса и есть, что мне предъявить, открыто действовать он не станет. Есть время обдумать. И выпить, пропиаренную именинницей, чашку крепчайшего кофе.

— Держи, — протягивает Катерина, буквально считывая мои мысли. — Ты же собирался уехать сегодня, да? Возьмёшь с собой Майка в посёлок?

— Нет, — обрезаю безоговорочным отказом её попытку навязать чуждые правила. В моих планах не было цеплять кого-то на хвост. Да и держать лицо более часа, вместо какого-то подобие разговора с Милкой, по дороге к отцу, тоже не было. — Мне не по пути, — пресекаю резкостью её дальнейшие вопросы и свои рассуждения. Тороплюсь закрыть тему, в нежелании выдерживать долгие паузы. — Надо ещё заехать в город. На квартиру.

— Тогда Милу пересаживай к Стасу, — давит своим смеющимся взглядом. Откровенно выбешивает, прицепившись ко мне ни с того, ни с сего. — Пусть Стас довезёт, что она будет с тобой без дела мотаться?

— Она мне нужна, — выпаливаю скороговоркой быстрее, чем успеваю обдумать озвученное. Замечаю, как Милка, позади хозяйки застолья, зависает со стаканом сока в руке и с трудом сглатывает, пропуская сквозь себя тяжёлую фразу.

— Кому ты паришь, Мейер? — усмехается на это брюнетка, продолжая раскручивать меня на эмоции. — Тебе. Никто. Не нужен, — давит со злостью, вцепившись яростным взглядом в глаза. Не отпускает. Продолжая высказаться. — Вообще. По жизни. Ты одиночка. Как и я. Нам и так сносно.

Осуществляю быстрый захват, позволяющий прижать хрупкий корпус тела к себе. Наклоняюсь над её ухом и шепчу, пока ни она, ни остальные не успели опомниться:

— Кать, придушить бы тебя за бескостный язык. Ты нахера этот спектакль устраиваешь?

— Отвали, Марк, — быстро шипит упираясь. — Ты сказал то, что хотел. Я тоже. Теперь иди к чёрту вместе со своим другом. Идите вы оба!

— Голубки, — остужает Стас лёгким похлопыванием по спине. — Давайте-ка оба на выход для разговора. Мейер, я с удовольствием закрою глаза на то, что ты трахаешь мою сестру, но кто-то должен объяснить вам обоим некоторые нормы приличия.

— И это будешь ты? — ещё громче и более звучно усмехается Катька. — Может тогда Капа проведёт проповедь, а?

— Лёх, — поддакивает Берс. И я ожидаю, что в его сторону тоже прилетит десяток вполне заслуженных обвинений. Однако тот даже не напрягается. Спокойным, не исподлобья взирает на Стаса, уточняя причину обращения. — Когда Непобедимая возвращается? — задаётся повеселевший старший Бероев.

— Видимо, когда захочет кому-то покориться, — привычно философствует друг, не упуская возможность пройтись по всем порицательным взглядом. Катерина дует губы и отворачивается. Я стараюсь не скалится и откровенно не ухмыляться.

— Замолви словечко, что я порядком соскучился, — продолжает гнуть своё Стас, подначивая меня и сестру направится к выходу. — Кнопка, а тебя всё же я отвезу. Собирайся в ближайшее, — бросает, проходя мимо той, что в конец притихла и взирает на Берса с заметной опаской. — Этих двоих придётся оставить тут на перевоспитание. Вон, Лёха и присмотрит, да этим и займётся.

— Хорошо, — отзывается Милка заметно дрожащим. — Тогда, может и Майка по пути?

— Ну, если ты тоже не хочешь остаться со мной наедине, — взрывается весёлым смехом, сотрясая напряжённые женские губы. — То конечно, поедем втроём. Мы с ним тоже пару вопросов ещё не решили.

Милка нервно кивает. Ловит мой взгляд и поспешно отводит свой в сторону.

— Да не боись, довезу и сдам папочке, — бравируя комментирует Стас поведение Кнопки. Распинается. Уже не для всех в отделении. Для нас. То и дело поглядывая на свою сестру искоса. — Тебя тоже папаше сдать, чтобы проблем лишних не создавала, а? Так давай. Мигом. Пристрою.

— Нет уж, я с Марком, — ехидно парирует младшая. — И вообще можешь передать отцу, что я съезжаю и больше от него ни в чём не завишу.

— Ну-ну, а адрес куда переслать всё твоё тряпьё тоже имеется? — заходится басом ещё более весело.

— Раз уж сплю я с Мейером, — фыркает звучно, закручивая в отношении себя ещё больший ком злости. — Так и пересылай к нему.

Куртки накинуты. Стас выходит первым. Прикуривает.

— Кать, блядь, — шикаю односложно. — Я сам с отцом в контрах.

— Прости, но я тоже, — отзывается резким, болезненно поджимая губы. — Мейер, неделя. Две максимум.

Матерюсь про себя, сквозь зажатые челюсти. И киваю. А Стас с удобствами усаживается на скамейку у входа. Одаривает нас обоих издевательским прищуром:

— И как вы до подобного докатились?

Катерина сильнее кутается в куртку и молча закатывает свои большие глаза. Манерно вздергивает нос вверх, отказываясь участвовать в последующей дискуссии. Мне же, остаётся принимать удар на себя. Раз уж она будет временно обитать в моей квартире. По соседству навряд ли. А вот вытеснив меня в особняк… Пожимаю перед Берсом плечами. Прикуриваю. Плавно выдыхаю, растягивая паузу.

— Ты же сам говорил, что перед её дверью с битой стоять бесполезно? А если кто нормальный подкатит то, возможно и к лучшему.

— Мейер, тебе до нормального…, — издевается он яркой ухмылкой.

— Как и тебе. Но, несмотря на это мы здесь. Хочет жить у меня — пусть живёт. Девочка совершеннолетняя.

— И как твой папаша к такому родству отнесётся? — передёргивает настигающими мыслями об отце, которому вполне возможно откроется более неприглядная правда.

— Не ведись, Мейер, — отрезвляет женский голосок томно и сладко. Хрупкое тело в широкой куртке загораживает меня от брата. Крепкие руки виснут на шее. — А я ведь стану для кого-то идеальной женой. Почему бы действительно не для тебя? Это решит все проблемы.

В нос бьёт чужой сладкий запах. Слишком густой. Незнакомый. Неприемлемый. Концентрированный. В голове болезненным набатом стучит дикая мысль: «а что если взять и купить для себя новую жизнь? Сменить паспорта, фамилии, имя?» Я знаю одну из тех, у кого подобное прокатило. Правда, сказка закончилась… Просто закончилась.

— … Мейер? — вырываю из контекста обращение Катерины. — Ты за?

— Конечно.