Глава 8

Шесть лет назад

Первым вступил ударник. Короткое соло на барабанах — и взвизгнули, прежде чем запеть, гитары. К ним последними присоединились клавишные. Зазвучал хриплый мужской голос. Женя до конца прослушала вступление, которое очень любила, и снизила громкость в наушниках с максимума до средней величины. Вынула один из уха. Скоро должен был вернуться с работы Клим. А она его ждала и не хотела пропустить щелчок дверного замка.

День выдался препоганый. Мало того, что в деканате внезапно поменяли расписание экзаменов и воткнули их Жене один за другим пять дней подряд, так еще и выяснилось, что защита дипломов у ее студентов приходится аккурат на день рождения Макса. Женя планировала в этом году обязательно отпраздновать вместе с ними, куда бы они с Климом ни пошли. Клим всегда брал на эту дату выходной и продумывал им программу с утра до позднего вечера.

Пока Женя пыталась пережить эти новости, к ней полезла их младшая ассистентка из аспирантов, и, видимо, она как-то не так ей ответила, в результате чего ассистентку вскоре обнаружили рыдающей в туалете, а сама Женя получила выговор от главы кафедры с требованием немедленно извиниться. Женя бы с удовольствием сказала всем, куда они могут идти, но тогда уже рисковала нарваться на нечто более неприятное. А за прошедшие годы она научилась держать себя в руках, когда это необходимо. Расслабиться можно потом. Дома. Подушку, например, поколотить, а потом в нее же поорать. Всегда отлично помогает. Так что она старательно пропустила мимо ушей все, что говорил глава кафедры, попутно представляя, как бы эту ситуацию прокомментировал ее научрук — Павел Владимирович. Вот он бы как раз сказал, что ассистентка сама виновата — наука не место для особо впечатлительных. Как же Жене его не хватало… Павел Владимирович за словом в карман не лез и, может быть, не зря брал к себе только парней, у них с душевной организацией было получше, чем у нежных дев, но зато он всегда говорил прямо и четко, а не рассыпался в намеках. И однажды сказал Жене, что она украшение их кафедры, и точно не имел в виду ее пол. Как же ужасно, что он умер. Надо бы съездить на могилу. Давно не была. Но кладбища Женю пугали. Невыносимо было думать, что происходит с телом в деревянной коробке…

Всю жизнь Женя считала, что старики — лучшие из людей. Прямолинейные, честные, сильные, местами жесткие, зато без подвоха. Если что не нравится, говорят сразу. С ними было интересно и понятно. И оттого столь невыносима мысль, что именно им отмерено так немного времени. Когда Женя была совсем маленькой и они с отцом приезжали в очередную деревню, он шел в ближайший дом и там просил приглядеть за дочерью, пока его не будет. С собой на работу Савелий Афанасьевич ее никогда не брал. Сердобольные старушки начинали задавать Жене вопросы. Это ей не нравилось, и она быстро смекнула, как развернуть ситуацию. Начала задавать вопросы им. А они неожиданно стали отвечать не по годам смышленому и необычно спокойному ребенку, который слушал с неподдельным интересом. А как можно было не слушать, если перед Женей через их истории открывался огромный мир — мир других людей, мир за пределами ее мира. Оказалось, что все эти старушки не всегда были такими, что и они были молоды и прожили огромную, наполненную событиями жизнь. Ни одна сказка не могла сравниться с их историями.

Позже, когда Женя подросла, отец решил, что она вполне может оставаться одна. Времени у нее было — вагон и тележка. Она наводила порядок, готовила ужин, а потом сама бежала выискивать старушек. Правильно знакомиться к этому моменту с ними Женя уже научилась. А ее причуды казались им забавными, а не отталкивающими.

Старики и их истории стали для Жени первой школой, в которой она училась разбираться в жизни и в людях.

А потом выяснилось, что истории, которые она так любила слушать, существуют не сами по себе. Что они — порождение и продолжение того времени, в котором всем этим людям довелось жить, более того, что все эти истории можно собрать словно пазл и получить одну большую, и какая картина тогда развернется! И Женя провалилась в этот мир окончательно и больше не пожелала из него выбираться.

Папа говорит, что гордится ею. Значит ли это, что у нее все получилось?

Больше всего на свете Женя боялась подвести отца. Она заботилась о нем столько, сколько себя помнила, и все равно ей всегда казалось, что этого недостаточно, что она могла бы справляться лучше. Особенно в те моменты, когда у отца снова прихватывало сердце или он в очередной раз попадал в больницу. Тогда Женя корила себя и пыталась понять: что сделала не так, где недоследила, чем заставила волноваться?

Как-то раз, сидя в очередной больнице в ожидании врача, Женя осознала, что еще немного — и сойдет с ума. Она не могла больше нести груз ответственности за здоровье отца в одиночестве. Стоял поздний вечер, вокруг не было ни души, да и даже если бы кто и нашелся, она все равно не смогла бы подойти и заговорить. В закрытом магазинчике на витрине были выставлены иконы. Ей было нечего терять. И заговорить с ними оказалось куда проще, чем обратиться к настоящему человеку.

Голос в наушнике перешел в хрип, Женя довольно улыбнулась. Это место в композиции ей тоже нравилось. Она помешала лопаточкой гуляш, убедилась, что он почти готов, накрыла сковороду крышкой, выключила плиту и оставила томиться. Вот так. Клим вернется, они сядут вместе за стол, и все наладится.

Поворот ключа в замке Женя все-таки пропустила, и о том, что Клим дома, догадалась по топоту в коридоре: Максим бросился в прихожую.

Женя вытерла руки о кухонное полотенце, вытащила из уха второй наушник и тоже вышла в коридор. Стало интересно, чему так радуется Макс: обычно на приход отца он реагировал менее бурно.

— Без троек! — закричал Максим, стоило Климу появиться в дверном проеме, и запрыгал, подняв высоко над головой дневник, раскрытый на страницах с годовым табелем. Женя про себя отметила, что ей он сообщил обо всем этом вполне буднично и после прямого вопроса. Впрочем, все прояснилось довольно быстро. — Ты обещал! Обещал! Обещал! — кричал Макс, продолжая прыгать вокруг отца.

— Макс, дай хоть разуться, — взмолился Клим.

— Но мы же поедем?! Да?! Ты же не передумаешь?!

— Куда поедете? — нахмурилась Женя.

— Папа обещал, что если я закончу без троек, он возьмет меня на Алтай на сплав на байдарках!

— Что?! — изумилась Женя.

— А обещания надо держать! Папа! Мы поедем?!

Клим расплылся в улыбке и потрепал сына по волосам.

— Ну, раз ты свое обещание сдержал, значит, и я свое должен.

— Ура!!! — Максим замахал руками и едва не снес Женю.

— Клим, — позвала она, — мы можем поговорить?

Макс немедленно притих. Перевел взгляд с отца на нее. Потом обратно на отца. Поджал губы.

— Я сказал, что поедем, значит, поедем, — решительно сказал Клим. — Отпуск у меня с пятого июня. Так что гуляй пока и не вздумай заболеть.

Макс еще раз издал победный клич и скрылся в своей комнате, потом выбежал из нее уже в уличных футболке и шортах, запрыгнул в кроссовки и приготовился было вылететь из квартиры, но Клим поймал его за ворот и вернул обратно.

— Кепку надень, — потребовал он. — Телефон с собой возьми, и если ушел со двора, отвечай на звонок сразу.

— Понял, пап! — воскликнул Макс и был таков.

— Клим, какие байдарки? — выдохнула Женя, когда дверь в квартиру закрылась, отрезав их от сына. — Ты с ума сошел? На Катуни то и дело кто-то переворачивается! Это горная река! Она ледяная! И там сплошные пороги! А ему девять!

— Во-первых, через две недели ему десять. Во-вторых, это прекрасный возраст, чтобы понять, на что ты способен.

— Но…

— Жень… — Клим вздохнул и из доброго папы превратился в усталого сотрудника органов правопорядка. — Давай не будем, а. Он готов. Я за него отвечаю. Слушай, я очень устал… Пожалуйста…

Устал. Это состояние Женя знала хорошо. Поэтому сдержала следующую реплику и кивнула. Клим подошел ближе и ткнулся лбом ей в плечо. Она приобняла его за спину и подождала, пока он сам отстранится.

— Лучше? — спросила она.

— Лучше, — улыбнулся он и глянул так тепло и родно, что екнуло сердце и окончательно перехотелось с ним спорить. — Ты меня накормишь?

— Руки мой и приходи.

— Вот теперь совсем хорошо.

Клим ушел переодеваться, а Женя снова вставила наушники в уши. Музыка привычно ударила басами по перепонкам. Стало легче.

Что ж, хочет он тащить ребенка непонятно куда, пусть тащит. В конце концов, она сама когда-то сказала, что он может воспитывать Макса как считает нужным. И вообще, Клим должен понимать, что делает, в благоразумии ему никогда нельзя было отказать.

Но перед глазами упорно встала картина: байдарка переворачивается, Клим с Максом оказываются под водой, Макс ударяется головой о камень, теряет сознание…

Стоп, стоп, стоп…

Клим зашел на кухню, сел за стол.

— А ты чего такая смурная? — поинтересовался он. — Случилось что-то?

Женя разложила по тарелкам картофельное пюре и гуляш, поставила на стол блюдо с рулетиками из баклажанов с чесноком и сыром, щелкнула кнопку на чайнике, достала из духовки пирог…

Привычные действия дарили ощущения контроля над ситуацией. Клим с аппетитом принялся есть, периодически принимаясь нахваливать и благодарить — он всегда хвалил и благодарил ее за каждый завтрак, обед и ужин, — и это подействовало умиротворяюще. С самого раннего детства Женя усвоила: еда — это акт любви. Трапеза приносит с собой отдых и ощущение уюта. Наевшийся человек становится добрее и радостнее. Хочешь сделать кому-то хорошо, продемонстрировать свою любовь — накорми его повкуснее и посытнее. И много лет подряд она кормила отца, а затем Клима. Мысль о том, что кормить станет некого, пугала до чертиков. С Максом в этом плане было очень сложно: попробуй в него что-нибудь запихай. И когда он убегал с кухни, едва тронув лежащее на тарелке, Женя чувствовала себя обманутой и неуместной. Вот, попыталась же позаботиться… Ну, если по-другому она не умеет…

— Все нормально, — соврала Женя. Она смотрела, как Клим уминает вилку за вилкой, и чувствовала, что уже не хочет говорить о плохом, утомлять этим и его, и себя. Тем более раз уж Клим собрался пятого числа увезти Максима в горы, то и вопрос с ее присутствием на его дне рождении решился сам собой. — Тоже устала. Давай поедим, а там и этот день закончится. Расскажи мне про эти ваши байдарки.

— Жень, пора что-то делать с твоей тревожностью, — вздохнул Клим. — Неужели ты правда думаешь, что я готов рискнуть Максом? Там простейшая трасса, почти нет порогов, зато будет сопровождающий, обмундирование и прочее необходимое…

* * *

Несмотря на то, что после подробного отчета о предполагаемом сплаве Женя почти успокоилась, ее мечтам о безмятежном окончании дня все равно не суждено было сбыться.

— Клим!

Она влетела в его комнату, закрыла за собой дверь на защелку и рывком приблизилась. Женя подозревала, что смотрится дико. Наверное, волосы до сих пор стояли торчком — она их не расчесала и даже толком не вытерла полотенцем и теперь чувствовала, как холодные капли скользят по затылку и вискам. Но сейчас было не до этого.

— Что случилось? — подскочил Клим. — Макс?

— Нет, — мотнула головой Женя и заставила себя собраться. — Послушай, посмотри, пожалуйста…

Потому что ей наверняка показалось. Клим прав, нужно что-то делать с ее тревожностью. Наверняка в интернете есть информация о том, как с этим бороться. Должны же быть какие-то методики. И как только у нее появится время… Если у нее теперь вообще еще есть время…

Стоп.

Стоп.

— Что посмотреть? — нахмурился Клим.

Женя набрала в грудь воздуха. Надо успокоиться.

Успокоиться не получалось.

— Я что-то нащупала… В груди…

Отче наш, иже еси на небеси…

Нет, ей просто показалось. И сейчас Клим тоже это скажет.

— Так ты посмотришь?

— Конечно, — кивнул он. — А ты покажешь?

— Не смешно, — нахмурилась Женя, а потом отвела в сторону полу халата, обнажив правую грудь. — Вот здесь, — указала она на нужное место.

Клим замялся, отчего-то не решаясь до нее дотронуться. Ну же. Это ж практически медицинская процедура.

— Я потрогаю? — утонил он.

— Ну, если вам на работе ещё не вставили рентген в глаза, то, конечно, потрогаешь! — разозлилась Женя и тут же укорила себя. Но за много лет совместной жизни Клим привык к ее выпадам, что, впрочем, тоже не было хорошо.

Он наконец решился, неуверенно приложил пальцы к ее груди, слегка надавил, и Женя поверила, что вот сейчас он и скажет ей, что все в порядке и она опять придумала себе лишний повод поволноваться, и тогда уже придет время смущаться и извиняться за всю эту сцену, но тут его лицо изменилось, и Женя поняла: он нащупал то же, что и она. Круглый шарик под кожей.

— Больно? — спросил Клим.

— Немного… Да… — не стала врать им обоим Женя. — Есть?

— Есть, — вынес приговор Клим.

Женя отстранилась и задернула халат. Обняла себя.

Ей всего тридцать восемь. И что — это конец? Она еще столько не сделала, не увидела, не попробовала. Зачем откладывала? Почему была уверена, что у нее в запасе полно времени?

— Блин, да как же так? — не удержавшись, спросила она сама не зная кого и закрыла глаза.

А потом заплакала.

Как давно она не плакала при Климе? В ту страшную ночь, решая, оставить Макса или пойти на аборт, она дала себе слово: больше не выставит себя перед ним слабой. Ни перед кем не выставит. И нарушила его всего один раз. Ведь плакать можно и в подушку. Можно много лет прожить рядом с человеком, а он понятия иметь не будет, что творится у тебя внутри. Тут все зависит только от тебя. Но вот опять.

Слезы катились градом.

— Так, отставить панику! — скомандовал Клим. — До похода к врачу даже не думай сама себе диагнозы ставить! Поняла меня?!

Женя кивнула, попыталась вытереть щеки.

— Иди-ка сюда, — позвал Клим, взял за руку и усадил на диван. Сел рядом и обнял. — Жень, все, успокаивайся.

Клим надежный. Климу можно верить. Той ночью она поставила на него все. Если бы он не сдержал слово и не взял на себя заботу о Максе, ее жизнь пошла бы коту под хвост. Сколько раз она прокручивала в голове этот сценарий во время беременности? Не сосчитать. Сколько раз останавливала себя. Сейчас, разобравшись в жизни чуть получше и повидав чуть побольше, она бы уже не пошла на такой риск, ибо точно знала: так, как повезло ей, везет одной из тысячи.

— Сама запишешься? — спросил Клим.

Женя нашла в себе силы кивнуть.

— И не смей ее бесконечно трогать, ясно?

Еще кивок.

Клим вздохнул и погладил ее по плечу. Женя прижалась к нему ближе.

— Я не хочу умирать… — прошептала она. — И через все это… Не смогу…

Точно не сможет. В этом у нее не было никаких сомнений.

— Никто не умрет, — недовольно нахмурился Клим. — Так, все, что ты как маленькая, мне хватает походов к стоматологу с Максом. Давай сначала все же сходим на консультацию, а потом будем делать выводы. Давай?

— Сходим? — переспросила она.

— Да. Я с тобой съезжу. С работы отпрошусь, если надо. Провожу до кабинета. Хочешь, с тобой зайду. Могу даже первым пройти осмотр.

— Клим!

Она улыбнулась сквозь слезы. Стало чуть-чуть легче.

— Все, ежик, никаких слез раньше времени, а там глядишь — и не понадобятся.

— Да, — согласилась Женя.

Немного успокоившись, она пошла в ванную и умылась, потом вернулась к себе в комнату, закрыла дверь на защелку, позвонила в больницу и договорилась о встрече с доктором.

Убрала телефон. Огляделась.

Ей никогда не нужно было много вещей. Когда ей исполнилось семь лет, папа с ней договорился: она может иметь при себе ровно столько, сколько сама может унести. Женя обзавелась рюкзаком побольше, но в целом никогда не испытывала с этим проблем. Проблемы у нее были совсем другие.

У Жени никак не выходило подружиться со сверстниками. Она честно попыталась несколько раз, но это ни к чему не привело. Даже если ее брали в игру, то либо быстро забывали о ней, либо вскоре находили повод посмеяться. Поначалу Женя старалась вписаться, а потом сказала себе, что не так уж ей это и нужно. Разумеется, это не было правдой. Но она понимала, что завести друзей все равно не выйдет, слишком быстро они с отцом перемещались с места на место. Да и все ее попытки свидетельствовали об одном: люди странные и хотят непонятного. Лучше держаться от них подальше. Не привлекать к себе внимания. Увы, чаще всего ее нежелание подпускать к себе кого-либо принимало агрессивный характер, и сама она с этим поделать ничего не могла. Это почти не было проблемой, пока они с отцом оставались вдвоем. Но стало таковой, когда она поступила в университет.

Женя дошла до рабочего стола, с верхней полки сняла статуэтку медведя, достала из-под нее маленький ключик, села за стол и открыла нижний ящик. Там лежали небольшой фотоальбом, маленький фиолетовый плюшевый ежик и стопка детских рисунков. Женя взяла ежика и прижала к груди. Уткнулась в него лицом.

Без Клима в ее жизни все было бы намного проще.

Только вот на самом деле это была бы очень одинокая жизнь. А правда, в которой Женя никогда бы себе не призналась, заключалась в том, что она до ужаса боялась одиночества.

И все же было чудом то, что она подпустила его к себе. И чудом, что он остался с ней.

За свою жизнь Женя влюблялась трижды. В первый раз в преподавателя в вузе. Он был старше ее лет на двадцать, и сердце екнуло еще на первой паре, как только он начал говорить. Женя очень боялась, что кто-нибудь об этом узнает. И очень старалась ничем себя не выдать. По ночам, в темноте, позволяла себе помечтать, каково бы это было — встречаться с ним. Прокручивала в голове многочасовые разговоры и картинки того, как он помогает ей с учебой. Они бы ездили вдвоем в экспедиции и открыли бы что-нибудь грандиозное. Она бы его кормила.

Преподаватель был женат, и в своих мечтах Женя пыталась разрешить этот конфликт полюбовно. Например, его жена могла бы уйти от него сама. Потом решила, что, пожалуй, это вовсе не обязательно. Ревность к сей неведомой женщине не приходила, а значит, она ничем ей не мешала. В конце концов Женя и вовсе поняла, что совсем не хочет этого мужчину в свое единоличное пользование. Пусть кто-то разделит это бремя с ней. Тем более единоличное пользование, судя по всему, подразумевало секс. Один раз Женя попыталась это представить. Передернуло, она завернулась в одеяло поплотнее и больше таких мыслей не допускала. Женя решила, что ей было бы достаточно просто быть с объектом ее влюбленности на равных, коллегами например.

Под руководством этого преподавателя Женя три года подряд писала курсовые и мечтала, как однажды займет рядом с ним место на кафедре. Потом он неодобрительно отозвался о ее внешнем виде, и этого она простить ему не смогла, сочтя за страшное оскорбление. Любовь закончилась. Сейчас Женя понимала: он сделал это крайне корректно, и на ту студенческую конференцию действительно стоило одеться поприличнее. Вот Павел Владимирович ей без обиняков сказал: кафедру мне не позорь. И был прав.

Пока Павел Владимирович был жив, его не слишком любили за острый язык и точные характеристики. А после его смерти было произнесено столько красивых слов. Женя словно в ступор впала. Она так и не смогла вспомнить, что тогда говорила. Казалось важным сказать что-то искреннее, что-то, что понравилось бы Павлу Владимировичу. Он ценил хорошие шутки, а она никогда не умела шутить. Кажется, смотрели на нее неодобрительно. А потом она полночи прорыдала на плече у Клима. Интересно, сколько человек из тех, кто был на панихиде, хоть раз посетили могилу ее научного руководителя?

Да и она не лучше…

В последний раз была в сентябре…

Вот за это и расплатится…

Женя судорожно втянула носом воздух и достала фотоальбом. На первой странице они с папой. Здесь она уже совсем взрослая — лет пятнадцать. А папа совсем старый.

Она не сможет ему сказать. Как не смогла сказать правду про их с Климом брак и про то, как получился у них Максим. Папа души не чает во внуке. Разве могла она прийти к нему с этим? Папу нельзя волновать. Она со всем справится самостоятельно. Так было и так будет.

На следующей странице фото с выпускного в вузе. Женя была только на торжественной части, на праздничную не пошла. Друзей на потоке за годы обучения она не завела, и делать там ей было нечего. Она и здесь-то стояла с краю.

Третье фото — с выписки. Клим отобрал у нее сумку, вручил ей букет, взял Максима и попросил медсестру их сфотографировать. Женя мужественно выдержала эту пытку, хотя мечтала как можно быстрее сбежать из стен роддома и попасть домой. Нет. Она мечтала пережить следующий месяц и наконец-то уехать в свою первую самостоятельную экспедицию. Считала дни и часы. Ей казалось, только это ее и спасет.

Знала бы она тогда, что два месяца подряд будет слышать детский плач…

Нет. Хорошо, что не знала.

Дальше было много фотографий, и почти на всех — Максим. Женя перелистнула альбом в самый конец. На последнем фото Клим и Макс у костра в лесу. Клим то и дело устраивал сыну какие-то вылазки: походы в лес, рыбалка, пикники… Женя провела пальцем по его щеке. Когда-то она надеялась, что влюбленность в него рассосется сама собой, но та все тлела, тлела, тлела… Казалось бы, едва горящие угольки, в которые она не спешила подкладывать поленья, но ничто не сумело их затушить. Эта влюбленность переросла вовсе не в то, что люди вокруг описывали как любовь и что самой Жене больше напоминало симптомы невроза. Нет, она обратилась в прочную, нерушимую привязанность.

Она еще немного посмотрела на фото, потом убрала альбом в ящик, закрыла его на ключ, а ключ спрятала обратно под статуэтку на верхней полке. Клим постоянно присылал ей фотографии Макса, а Женя зачем-то их распечатывала, бережно раскладывала по вкладышам в альбоме, но сам альбом хранила в тайне, словно что-то постыдное. Она и сама не могла объяснить, почему так боится, что кто-нибудь узнает о ее секрете.

А теперь, возможно, она умрет. Так и не защитив докторскую, не рискнув признаться Климу и не побывав толком на дне рождения сына.

Насколько Максиму повезло с отцом, настолько не повезло с матерью.

Женя опустила глаза и с трудом подавила желание вновь прощупать грудь. Погасила свет и легла в постель, завернулась с головой в одеяло, прижала к себе фиолетового ежика.

Все будет хорошо.

Ничего не будет хорошо.

Это ей наказание за то, что бросила сына. Неважно, была она готова к нему или нет. Да, Клим спас ее: она бы никогда не простила себе аборт. Но потом у нее был тысяча и один шанс дать Максу хоть что-то. Она проигнорировала все.

Женя закрыла глаза.

И рухнула в омут воспоминаний, даже не пытаясь бороться с волной, что поглотила ее.

У Клима ночное дежурство. Она забирает пятилетнего Макса из детского сада и ведет домой. Она устала, а еще нужно доделать тезисы и послать их организаторам конференции, дедлайн — завтра. На кафедре бардак. Какие-то внутренние разборки, и непонятно, почему она обязательно должна иметь к этому отношение. Деканат снова пытается навязать кураторство у первого курса и не забывает напоминать, что у нее учебная программа на следующий год не подана. Один из студентов-дипломников никак не может сдать черновик своей работы. На что он рассчитывает? И когда она потом будет его вычитывать? Завтра семинар у пятьдесят третьей группы. С ними всегда тяжело. Это с пятьдесят пятой она отдыхает. Там можно и от темы отойти, и что-то интересное рассказать, большинство готовится, и материал будет усвоен. А вот тридцать вторая отстает на две темы. Дома лежит книга о шаманизме. Ограниченный тираж. Сколько труда стоило ее добыть, а теперь никак не получается выкроить время и дочитать. Ах, почему ей не двадцать, тогда ее ночные бдения проходили бесследно.

Максим то и дело останавливается, а то и вовсе норовит повернуть назад, или уйти не туда, или залезть в очередную лужу. Женя злится на него: ну почему он такой непослушный, она всегда ходила за отцом шаг в шаг! И на Клима злится — разбаловал!

После дождя на улице сыро и холодно. Хочется поскорее попасть домой и перевести дух. А вокруг собаки, лужи и машины, и, кажется, сын поставил себе целью собрать все препятствия на их пути.

— Максим! — гаркает она и ненавидит себя в этот момент. — Дома встанешь в угол!

Максим смотрит на нее ее же глазами.

У Жени дыхание перехватывает.

— В угол, — повторяет она. — Либо иди спокойно.

Дома Женя включает Максу телевизор. Ей нужна передышка. Чуть-чуть тишины. Одиночества, потому что в нем безопасно. Нужно успокоиться. А потом еще немного поработать. Завтра две лекции. Голос снова сипит. Опять пить таблетки… Как не хочется на кафедру… Дожить до лета и уехать в очередную глухую деревню. Чудесный план.

Она замешивает тесто: три яйца, подогретое молоко, немного соды и растительного масла, сахар и соль по вкусу… Творог взбить со сметаной, добавить чуточку ванильного сахара и изюм — его она подготовила еще с утра. Тесто льется на раскаленную сковороду: помочь растечься, подождать, перевернуть, переложить блинчик на тарелку. Пока он горячий — завернуть в него творог. Все быстро, понятно и приятно. Простые повторяющиеся действия, которые всегда дают предсказуемый результат. Женя чувствует, как понемногу ее отпускает. Расслабляются плечи и затылок, которые к концу дня сводит намертво.

— Макс, мой руки, иди есть, — зовет она.

Едят они в тишине. Наверное, нужно с ним о чем-то поговорить, Клим всегда говорит с Максом, когда приводит из сада, но у Жени нет сил придумывать темы и нет желания слушать.

— У тебя все хорошо? — спрашивает она, с огорчением глядя, как он вытряхивает из блинчика творог. Да что же это такое? Ведь в прошлый раз ел. Ему нужны витамины… Придумать другую начинку?

— Да, — отвечает Максим.

Вот и пообщались.

Тезисы выходят корявые и никак не желают укладываться в разрешенное количество знаков. Макс что-то сует ей под руку. Женя переводит взгляд. Рисунок. Она, Клим, сам Максим и их кот. Кот… Кто-нибудь чистил лоток? Она так и не поняла, зачем Клим притащил это недоразумение в их дом. Сказал: ребенку полезно… Глупость.

— Здорово, — говорит Женя и забирает рисунок. — Ты молодец, иди еще поиграй. Мне надо поработать.

Макс уходит расстроенным. Надо пойти и успокоить. У Жени глаза слипаются. Тезисы нужно доделать до того, как она окончательно перестанет понимать, что читает и пишет.

— Ты почитаешь мне? — спрашивает Максим, когда она приходит сообщить, что пора спать.

Женя бросает взгляд на книгу. Золотой фонд сказок.

— Одну, — вздыхает Женя. — Иди умывайся и не забудь почистить зубы.

— А когда папа придет?

— Завтра.

Максим послушно уходит. Женя оглядывает комнату сына. Игрушки разбросаны. Как Климу не скучно каждый вечер строить железную дорогу и в тысячный раз играть в каких-то роботов… Вместо верхнего света включен ночник: сын не дотянулся до выключателя. Кажется, он звал ее…

Максим возвращается, Женя выбирает самую короткую сказку и старается расправиться с ней как можно быстрее. Откладывает книгу.

— Все, — говорит она. — Теперь спи.

— Я боюсь темноты, посиди со мной.

— Я оставлю тебе ночник.

— Когда папа придет?

— Ты уже спрашивал. Завтра.

— Мама, ты меня любишь?

Что-то обрывается внутри.

Любит ли? Да, любит. Это пришло не сразу. Намного позже того момента, как она впервые взяла его на руки. Но пришло. И сделало все слишком сложным.

— Да, — отвечает она и наклоняется, чтобы поцеловать его лоб. От волос Макса пахнет чем-то очень детским и почему-то песком. Наверное, нужно было помыть ему голову. — Да, — повторяет Женя. — Я тебя люблю. А теперь спи.

И выходит из комнаты.

Тезисы она отправляет во втором часу ночи.

* * *

Утром Женя проснулась раньше будильника, заботливо припрятала в нижний ящик стола ежика, которого всю ночь прижимала к груди, и пошла умываться и готовить завтрак. Клим присоединился к ней минут через десять. Наверное, его разбудило бренчание чашек.

— Напоишь кофе? — спросил он.

Она кивнула. Молча приготовила все и поставила перед ним кружку. Ощущения были странными. Словно вчера разразилась буря, а сегодня она проснулась и обнаружила вокруг себя руины.

— Я у себя попью, — сказала она.

— Жень…

Она тряхнула головой.

— Молчи. Не хочу об этом. У меня сегодня лекция и семинар, и я должна быть спокойна, так что дай мне просто дожить до вечера.

— Ты записалась?

— Да.

— Во сколько?

— В шесть.

— Я заеду за тобой?

— Как хочешь.

— Жень!

— Тебе не нужно со мной идти.

— Ты сама только что сказала: как хочешь. А я хочу. Все, закончили обсуждение.

Вот так. Взял и решил. Как у него это получается? Ей для каждого шага нужно столько решимости, сколько в ней отродясь не водилось.

Она поморщилась и дотронулась до груди.

— Болит? — спросил Клим.

— Поднывает, — призналась Женя. — Хотя, может, мне просто кажется. Мне вообще уже кажется, что начинает болеть все… Так! Я же попросила…

— Я заеду, — подытожил Клим.

— Ладно, — не стала спорить в этот раз она.

И скрылась в своей комнате.

Пока они ехали в медицинский центр, Клим то и дело кидал на нее взгляды. В конце концов Женя не выдержала и огрызнулась:

— Что такое?

— Ты белая, — просто ответил он. — Жень, не бойся, ведь это не обязательно…

Он не договорил. Женя прикрыла глаза.

Девушка на стойке регистрации попросила ее заполнить бумаги, она начала, но рука дрожала, и Клим отобрал у нее ручку.

— Нужно указать человека, которому можно передать информацию в случае чего, — сказал он, дойдя до конца формы.

— Впиши себя, если не против, — прошелестела Женя.

Она всегда вписывала его. Не отца же. Нельзя волновать…

Клим закончил писать, девушка забрала бумаги и объяснила им, куда идти. Клим довел Женю до нужного кабинета и сел с ней на диванчик. Нашел ее ладонь и сжал. Она не ответила, но и руку не выдернула.

Ее мутило. Сейчас она зайдет в кабинет, и ее жизнь уже никогда не будет прежней. Может, если сбежать отсюда, если притвориться, что она ничего не находила… Это болезнь съест ее не сразу. Она выиграет время…

— Хочешь, пойду с тобой? — спросил Клим.

— Тебя не пустят…

— Пустят. Я же муж.

«Муж», — повторила про себя Женя.

Огляделась. В коридоре сидели еще женщины. Многие были с мужьями, кое-кто с детьми. И невозможно догадаться, кто почему здесь оказался.

— Жень…

— Не надо, — шепнула она.

Она не настолько трусиха. В кабинет зайдет одна. Потому что заслужила. И потому что не сможет не заплакать, если Клим будет рядом.

Отче наш…

Есть ли у нее еще право молиться за себя?

— Евгения Савельевна? — Доктор вышел из кабинета и приглашающе раскрыл перед ней дверь.

Женя рывком встала с диванчика. И пошла вперед. Дверь за ней закрылась.

— Все нормально, — сказала Женя, выйдя из кабинета.

В руке она сжимала заключение. Клим не стал просить показать его сразу же, и она была ему за это благодарна: у нее пальцы свело.

Она оплатила прием, они вышли из здания и дошли до машины. В салоне Женя откинула голову назад и прикрыла глаза.

— Узловая мастопатия, — сказала она.

Клим все-таки забрал заключение, вчитался. Диагноз… Список препаратов… Все лечится медикаментозно. И впрямь ничего страшного!

— Ну так хорошо же! — едва не рассмеялся от облегчения он. — Жень, все, выдыхаем.

Выдыхаем. Вместе.

— Ага.

И она правда выдохнула. Получилось напряженно.

— Жень, ты там себя уже похоронила, да? — вздохнул Клим.

— Кремировала, — поправила Женя. — Обещай, что когда я умру, ты меня кремируешь. Не хочу под землю.

— Так! — рявкнул Клим. — А ну прекрати! Что за разговоры?! И вообще, ты еще не профессор!

— А я им стану?

— Обязательно.

— С нашей-то кафедрой…

— Ты их всех уделаешь и однажды станешь главой кафедры.

Женя улыбнулась. Все еще напряженно, но уже слегка мечтательно. Да, она будет жить. А пока жива, есть шанс все исправить, переиграть, стать смелее и добиться своего…

Стать хорошей матерью для Максима. Не для этого ли Бог сохранил ей жизнь?

— Как прошел прием? — спросил Клим.

Она пожала плечами.

— Нормально. Сбор анамнеза, пальпация, УЗИ… Врач поругал, что грудью всего две недели кормила, говорит, а что вы хотели, естественное вскармливание снижает риск рака молочных желез на двадцать два процента… Теперь либо еще одного рожать, либо бояться…

— Чего? — потрясенно воззрился на Женю Клим. — Так, к этому врачу больше не ходим.

— Но он же прав.

Разумеется, врач прав. Более того, кормление грудью в разы повышает иммунитет ребенка. Но у них с Максимом что-то не задалось с самого начала. Он никак не мог ухватить сосок. А если хватал, то разжевывал до трещин, плохо набирал вес и все время плакал, пока его не перевели на смесь. Можно и нужно было начать сцеживать молоко, но она улетела…

— Ну, знаешь ли… Я вот тоже очень переживаю, что не кормил Макса грудью, но если мне кто-нибудь скажет…

— Что? — вынырнула из воспоминаний Женя.

— Ага! А ты не знала? В интернете пишут, что если мужчина должным образом настроится, то молоко обязательно придет, потому что вроде как даже какие-то зачатки молочных желез у нас есть. А если мужчина не смог, то это его вина, значит, подсознательно он на самом деле этого не хотел.

— Ты же не серьезно, да? — ошеломленно сглотнула Женя.

— Очень даже серьезно! Серьезнее некуда. До сих пор свое подсознание простить не могу.

Женя засмеялась. Отчего-то она очень живо представила эту картину: Клим кормит грудью Макса. Она была уверена: если бы природа дала ему такой шанс, он бы это делал. Клим был сумасшедшим отцом.

— Домой? — спросил он.

Женя покачала головой.

— Поехали куда-нибудь, прогуляемся, — попросила она. — Жутко хочется съесть какую-нибудь гадость. Буррито…

— Шаурму…

— Бургер…

— Двойной.

— О, да… И в аптеку потом надо заехать. Мне тут прописали… — И призналась неожиданно для самой себя: — Господи, как же страшно было.

— Никогда с тобой не разведусь, — засмеялся Клим.

— Что? Почему?

— А вдруг в следующий раз мне придется вносить тебя в кабинет, а меня не пустят.

— О да, это стоящая причина, чтобы сохранять брак, — буркнула Женя.

Ей не нравилось, когда он шутил на эту тему. Так Клим напоминал ей, что все у них понарошку. И давал понять: он сам об этом никогда не забывает.

— Еще бы, — усмехнулся Клим. — Так, предлагаю на набережную.

— Давай.

— И Максу что-нибудь возьмем. Он будет счастлив.

— Ты издеваешься? — возмутилась Женя. — Я вам вчера на неделю наготовила!

Вечно он пытался накормить их сына какой-то гадостью! Макс растет. Ему нужно сбалансированное питание, а не вот это все!

— Все твое тоже съедим.

— Ладно, — вздохнула Женя, прекрасно зная, что Клим все равно поступит по-своему. — Но смотри, ты обещал! Хоть ложку придется выкинуть — перестану готовить вам обоим!

— Заметано, — кивнул Клим, заводя машину. — Только чур выкидывай все в меня. Вообще кидай в меня все, что приготовишь. Я буду счастлив умереть от твоей руки.

Женя снова засмеялась. Клим вырулил с парковки.

А поздно вечером Женя пробралась в комнату Макса и опустилась на пол рядом с его кроватью. Сын уже спал, и она, побоявшись разбудить, дотронувшись, принялась гладить пальцами простынь в нескольких сантиметрах от его руки.

У них была ненастоящая семья. Они с Климом никогда не пытались изобразить для Макса любящих супругов. Женя понятия не имела, был ли кто-то у Клима после того, как родился сын. А если и да… Что такое верность и в чем она измеряется? Женя никогда не понимала, почему должна ревновать его к другим женщинам, почему так важен секс, почему ему придают такое большое значение. Клим ведь раз за разом возвращался в этот дом, садился к ней за стол. Она смутно помнила ту их единственную ночь, когда алкоголь что-то то ли включил, то ли выключил в ней, и то, чтобы Клим остался с ней, стало важнее всего, и так важно стало доказать ему: она может дать то, чего он хочет, может быть такой, какой ему нужно. Кажется, тогда вышло вполне терпимо. Но утром на трезвую голову Женя испугалась. А вдруг Клим захочет повторить? Идея заставлять себя, чтобы привязать его, явно была плохой. Ни Клим, ни она такого не заслужили. Да и кажется, она могла заниматься сексом только в состоянии тотального опьянения. Так себе перспектива. А потом она забеременела. Цена за попытку оказалась слишком высока. Это ли не знак? И она правильно поступила, предложив Климу обо всем забыть. Не справилась бы с ролью жены, как не справилась с ролью матери.

Нет. Продолжи она это все, и вот тогда Клима бы давно не было в этом доме.

А вместе с ним и Максима.

Во сне Макс выглядел таким трогательным и беззащитным. Бог дает человеку только ту ношу, что он может вынести. Бог дал ей ребенка. И раз уж сегодня он дал ей второй шанс, она обязана взять себя в руки и стать хорошей матерью. Хочется ей этого или нет.

— Ты чего? — позвал сзади Клим.

Женя резко повернулась к нему и, прервав свое занятие, поднялась на ноги.

— Я помешал? — нахмурился он. — Прости. Если хочешь, я уйду.

— Нет-нет, — покачала головой она.

Бросила на Макса еще один взгляд и вышла из детской. Они дошли до кухни, Женя щелкнула кнопкой чайника и глубоко вздохнула.

— Что такое? — нахмурился Клим. — Тебе доктор еще что-то сказал?

— Тьфу на тебя, — поморщилась Женя. — Слушай, а вы можете взять меня с собой на байдарки?

— У тебя же защита у студентов, — не понял он. — И экзамены…

— У меня между ними с выходными четыре свободных дня. На день рождения Макса я все равно не попадаю, но мы могли бы уехать вместе, я побуду с вами два дня из них и вернусь на автобусе. Что скажешь?

— Да пожалуйста, — пожал плечами Клим. — Давай. Я уверен, Макс рад будет. И я тоже.

Женя кивнула. Ну вот. Она встала на путь исправления. Она молодец.

Клим улыбнулся ей. Женя любила его улыбку. Она смотрела на нее уже четырнадцать лет и была готова смотреть еще раза четыре по столько же.

Нет, она все сделала правильно, когда решила ничего ему не говорить и не пытаться дать своим чувствам волю. В их случае это все бы разрушило.

А так его улыбка все равно предназначена ей.

— Представляешь, что мне тут в деканате учудили… — начала она.

Вскипел чайник. Женя налила чай, достала ватрушки из духовки. И, как это довольно часто бывало, разошлись они уже за полночь.