Глава 14 · Запах рыбы и цена улыбки

— Вдохновение, — заявил Рен, стягивая с меня тяжелое одеяло, — не живет в четырех стенах, Вивьен. Оно живет там, где пахнет жизнью.

Я сонно моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд на часах. Три часа дня. Мое законное время для сиесты.

— Вдохновение живет в бутиках Этерниса, — проворчала я, пытаясь закопаться обратно в подушки. — А здесь пахнет только твоей назойливостью.

Но Рен был неумолим. Через полчаса я, одетая (по его настоянию) в свое «самое простое» платье — небесно-голубой сарафан, который стоил всего пару сотен золотых, — стояла на причале.

— Куда мы идем? — я подозрительно оглядела лодки. — Если ты хочешь покатать меня на гондоле, то предупреждаю: у меня морская болезнь от всего, что дешевле королевской яхты.

— Никаких гондол, — Рен кивнул в сторону старого, обшарпанного парома, набитого людьми с корзинами. — Мы едем в Нижний город.

Я застыла. Нижний город? Трущобы, прилепившиеся к скалам у подножия Луминвера? Там, где живут рыбаки, портовые грузчики и… прочие?

— Ты шутишь, — я скрестила руки на груди. — Я туда не поеду. Там грязно и воняет стухшей рыбой. И там, наверное, грабят прямо на улицах.

— Там пахнет правдой, — парировал Рен. — А нам для проекта нужна правда, помнишь? «Иллюзия Правды». Ты не сможешь спеть о жизни, если видела ее только из окна кареты. Пошли.

Он направился к старичку, который принимал оплату. Я сделала шаг за ним и вдруг остановилась как вкопанная. Холодный пот скатился по спине. За билет ведь нужно было платить живыми деньгами. Монетами. Которых у меня нет.

Я стояла, теребя ремешок сумочки, чувствуя, как краска стыда заливает лицо. Я, Вивьен де Ларуа, не могу заплатить за билет на вонючий паром для бедняков. Это уже дно?

Заметив мою заминку, Рен обернулся.

— Вив? В чем дело?

Я набрала воздух в легкие, чтобы соврать. Сказать, что забыла кошелек. Что у меня только крупные купюры. Но посмотрела в его ясные синие глаза и поняла: он знает. Рен знает, что я банкрот.

— У меня нет денег, — тихо произнесла я, глядя на свои босоножки. — Ни гроша. Я не могу поехать.

Я ждала насмешки. Ждала, что он скажет: «Ага! Попалась, принцесса!». Или предложит мне помыть палубу за проезд. Но Рен лишь спокойно кивнул.

— Не проблема, — он полез в карман своих широких штанов и достал горсть мелочи. Медные и серебряные монетки жалобно звякнули. — Я угощаю.

Рен подошел к старику, высыпал монеты ему на ладонь и получил два билета. Я заметила, как Рен пересчитывал остаток. Там оставалось совсем немного. На пару пирожков и обратную дорогу, не больше.

— Идем, — он протянул мне билет с такой аристократической небрежностью, будто это был пригласительный в королевскую ложу. — Паром отходит.

Всю дорогу я молчала. Я сидела на жесткой деревянной скамье, зажатая между теткой с корзиной яблок и мужиком, курившим трубку. Рен стоял у борта, подставив лицо ветру, и выглядел абсолютно счастливым. Он заплатил за меня. Он, стипендиат, у которого каждая монета на счету, заплатил за дочь богатейшего торговца. Это было неправильно. С какой стороны ни посмотри, неправильно.

Нижний город встретил нас какофонией звуков. Как только мы сошли на берег, меня оглушило. Здесь не было мраморной тишины Академии. Орали торговцы, смеялись дети, ругались матросы. Узкие улочки, мощенные булыжником, вились вверх по скале, как змеи. Белье сушилось на веревках, протянутых прямо между домами, капая водой на головы прохожих.

— Смотри под ноги, — предупредил Рен, увлекая меня в лабиринт переулков.

Я брезгливо поджимала губы, стараясь не касаться стен.

— И где здесь вдохновение? — спросила я, перешагивая через лужу. — Я вижу только бедность и антисанитарию. — Смотри не на стены, Вивьен. Смотри на людей.

Мы вышли на небольшую площадь, зажатую между старыми кирпичными домами. И тут я замерла. Прямо посреди грязи и серости творилась магия. Уличный театр. Но не такой, к каким я привыкла. Здесь не было сцены, бархата и оркестра. Артисты — оборванные, чумазые, с дикими глазами — выступали прямо на брусчатке.

Парень, тощий как жердь, выдыхал струи огня, заставляя их сплетаться в фигуры танцующих демонов. Девушка с выкрашенными в синий цвет волосами ходила по канату, натянутому между крышами домов, без страховки, жонглируя ножами. Музыканты били в самодельные барабаны и дули в странные флейты, создавая ритм, от которого кровь начинала быстрее бежать по венам.

Это было грубо, опасно, но и… завораживающе. Толпа вокруг — такие же бедняки в заплатках — ревела от восторга. Дети сидели на плечах у отцов, раскрыв рты. Старухи хлопали в ладоши.

— Видишь? — прошептал Рен мне на ухо. — Им не платят золотом. У них нет спонсоров. Они делают это, потому что не могут не делать. Это чистое искусство, Вив. Голодное.

Я смотрела, как акробат делает тройное сальто и приземляется прямо перед нами, поднимая облачко пыли. Его костюм был сшит из лоскутков, на локте зияла дыра, но он улыбался так, словно владел всем миром. Когда представление закончилось, по кругу пустили побитую молью фетровую шляпу. Люди кидали туда монеты. Редко серебро, чаще медь. Кто-то клал яблоко или кусок хлеба.

Я почувствовала привычный укол беспомощности. Я стояла здесь, в платье, которое стоило больше, чем весь реквизит этой труппы, и не могла дать им ничего. Я покосилась на Рена. Он стоял, задумчиво глядя на артистов. Потом сунул руку в карман и достал все, что у него было. Те самые монеты, которые остались после покупки билетов, и высыпал все в шляпу. Все до последней медной монетки.

— Спасибо! — крикнул чумазый мальчишка, собиравший пожертвования. Рен подмигнул ему.

— Купите себе нормальной еды, маэстро. Вы были великолепны.

Я схватила Рена за локоть и оттащила в сторону.

— Ты что натворил⁈ — прошипела я, глядя на него как на умалишенного. — Ты отдал им все! Как мы вернемся назад⁈

Рен пожал плечами, его лицо было спокойным, даже безмятежным.

— Вернемся вплавь, — мое лицо вытянулось, и Рен заразительно рассмеялся. — Или зайцем. Придумаем что-нибудь. А им нужнее. Ты видела их глаза, Вивьен? Тот парень на канате… у него ботинки каши просят. А он летает. За такой полет не жалко и поголодать один вечер.

Я отпустила его руку. У меня в голове не укладывалось. Рен был бедным студентом. По моим меркам — так вообще нищим. Но он только что с легкостью расстался с последним, чтобы поддержать чужой талант. Без пафоса. Без желания прославиться. Просто так. Я вспомнила пустой сундук в доме отца и свою истерику. Вспомнила, как жалела себя, не имея возможности купить десятую пару туфель.

Я посмотрела на улыбающихся детей, которые делили монеты Рена. Потом посмотрела на него самого — растрепанного, в дешевой рубашке, но с осанкой короля. И вдруг я поняла одну страшную вещь. Рядом с ним, в своем дизайнерском сарафане и с фамильной гордостью, настоящей нищей была я.

— Ты идиот, — сказала я, но голос мой дрогнул и прозвучал совсем не так зло, как я хотела. — Блаженный, непрактичный идиот.

— Зато вдохновленный, — усмехнулся Рен. — А теперь, Муза, идем. Я слышу музыку за углом. Кажется, там начинаются танцы. И предупреждаю: я собираюсь пригласить тебя, и отказ не принимается, даже если у тебя самые дорогие туфли в этом городе.