Глава 15 · Танго на брусчатке и зайцы в лодке

Вечер опускался на Нижний город густой сизой дымкой, пропитанной запахами жареных каштанов, дешевого табака и разгоряченных тел. Мы свернули за угол, и барабанная дробь ударила в грудь, заставляя сердце подстроиться под свой первобытный, рваный ритм.

Площадь, вымощенная стертым веками булыжником, напоминала кипящий котел. Здесь не существовало заученных па менуэтов или чопорных поклонов, принятых в бальных залах Этерниса. Люди двигались хаотично, страстно, подчиняясь лишь зову музыки, которую выдували из медных труб и выбивали из старых барабанов уличные виртуозы. Юбки цыганок взлетали пестрыми вихрями, мужчины топали так, что, казалось, из камней вот-вот полетят искры.

Я застыла на краю этого бушующего людского моря, инстинктивно прижав сумочку к себе. Моя внутренняя аристократка брезгливо морщила нос, но Львица вдруг приподняла голову, почуяв нечто родное — запах свободы и необузданной силы.

— Идем, — Рен протянул мне ладонь. В сумеречном свете первых зажженных фонарей его глаза казались почти черными, в них плясали тени и опасные огоньки.

— Ты с ума сошел, — я попыталась отступить, чувствуя, как краска стыда заливает щеки при одной мысли о том, чтобы смешаться с этой толпой. — Я не танцую… так. Мои туфли не предназначены для булыжников, а мое воспитание — для подобных вакханалий.

— Твое воспитание — это клетка, Вивьен, — он шагнул ближе, нарушая все мыслимые границы личного пространства. Его голос, низкий и вибрирующий, проникал под кожу, минуя доводы рассудка. — Ты закована в корсеты, в правила, в ожидания общества. Здесь никто не знает фамилии де Ларуа. Здесь ты просто девушка в голубом платье. Позволь себе хоть раз выпустить огонь, не заботясь о том, что скажет светское общество.

Он перехватил мою руку, и его пальцы, шершавые и горячие, замкнулись на моем запястье. Рен потянул меня в центр круга, и мне не оставалось ничего иного, кроме как подчиниться этому напору ветра, увлекающему за собой пламя.

Музыка сменилась. Барабаны притихли, уступая место плачущей скрипке и ритмичному перебору гитарных струн. Мелодия стала тягучей, чувственной, похожей на густой мед.

Рен положил ладонь мне на талию — уверенно, по-хозяйски, притягивая меня так близко, что наши тела соприкоснулись. Я судорожно вздохнула, ощутив жар, исходящий от него сквозь тонкую ткань рубашки.

— Просто следуй за мной, — шепнул он, и его дыхание коснулось моего виска, вызывая волну мурашек.

Сначала я двигалась деревянно, боясь оступиться, боясь показаться смешной. Но Рен вел великолепно. Он не лгал про цирковое прошлое: его движения отличались кошачьей грацией и абсолютным контролем. Он кружил меня, заставляя мир вокруг сливаться в смазанные полосы света и цвета.

Постепенно напряжение, сковывавшее мышцы, начало таять, уступая место странному, пьянящему азарту. Я поймала ритм. Мое тело, привыкшее к строгой дисциплине уроков танцев, вдруг вспомнило нечто иное — древнее, инстинктивное. Я — Огонь. А Огонь не стоит на месте, он танцует.

Рен почувствовал перемену мгновенно. Его хватка на моей талии стала крепче, движения — резче и откровеннее. Мы кружились в безумном танго, где каждый шаг превращался в вызов, а каждый поворот — в безмолвный диалог. Я вскинула руку, обвивая его шею, и наши взгляды встретились.

В этот момент площадь исчезла. Остались только мы двое. Я видела, как расширились его зрачки, как капелька пота скользнула по виску, как на его губах заиграла полуулыбка — не насмешливая, как обычно, а какая-то голодная. Между нами искрило, и это не имело ничего общего с магией знаков Зодиака.

Рен резко наклонил меня, мои волосы почти коснулись брусчатки, а я выгнулась навстречу, доверяя его рукам. Наши лица оказались в опасной близости. Я смотрела на его губы, и в голове пронеслась безумная мысль: «А что, если он сейчас?..» Воздух между нами наэлектризовался настолько, что, казалось, чиркни спичкой — и мы взлетим на воздух.

— Видишь? — выдохнул он, возвращая меня в вертикальное положение, но не разрывая объятий. Его грудь тяжело вздымалась. — Ты не ледяная статуя, Вивьен. Ты живая и горишь ярче всех фонарей этого города.

Я стояла, хватая ртом воздух, дезориентированная, разгоряченная, с растрепавшейся прической. Мое сердце колотилось где-то в горле, а ноги гудели от усталости, но я чувствовала себя… великолепно. Словно с меня сняли тяжелую мантию и позволили вдохнуть полной грудью.

Музыка стихла, и толпа взорвалась аплодисментами. Кто-то свистел, кто-то кричал «Браво!». Я с удивлением осознала, что многие смотрели именно на нас.

— Нам пора, — Рен, все еще держа меня за руку, кивнул в сторону порта. Солнце уже коснулось горизонта, окрашивая небо в тревожные багровые тона. — Последний паром уходит через двадцать минут. И у нас есть маленькая проблема с билетами.

Реальность вернулась вместе с осознанием нашей финансовой несостоятельности. Но странно — страха или стыда больше не возникало. Остался лишь адреналин, бурлящий в крови после танца.

— Веди, циркач, — усмехнулась я, подхватывая подол платья. — Надеюсь, ты бегаешь так же хорошо, как танцуешь.

Мы неслись к причалу, перепрыгивая через лужи и распугивая портовых кошек. Паром уже давал прощальный гудок, матросы убирали трап.

— Туда! — Рен указал на грузовой отсек, где рабочие замешкались, закатывая последние бочки.

Мы проскользнули мимо зазевавшегося контролера, пригнувшись, словно нашкодившие дети. Рен ловко перемахнул через низкое ограждение и протянул мне руки. Я, забыв о приличиях, прыгнула, и он поймал меня, прижав к себе, чтобы мы не упали на скользкой палубе.

Мы спрятались за нагромождением ящиков с рыбой, тяжело дыша и пытаясь подавить смех, рвущийся наружу. Паром вздрогнул и медленно отчалил от берега. Мы сидели на грубых досках, в полумраке, плечом к плечу. Пахло солью и тиной, но мне этот запах казался сейчас самым прекрасным ароматом на свете.

Я повернула голову и посмотрела на Рена. В сгущающихся сумерках его профиль казался серьезным, почти строгим, но в уголках глаз все еще прятались смешинки.

— Это было… — начала я, подбирая слова.

— Недостойно леди? — подсказал он шепотом.

— Незабываемо, — выдохнула я, и, к своему ужасу и восторгу, поняла, что говорю чистую правду.