Глава 28 · Шелк, глазурь и тени великих мастеров

Луминвер в тот день решил превзойти сам себя, расстелив перед нами ковровые дорожки из солнечного света и наполнив воздух ароматами цветущих магнолий, смешанных с соленым дыханием океана. Город, словно чувствуя возвращение блудной дочери, раскрыл свои объятия, предлагая лучшие витрины, сверкающие хрусталем, и манекены, одетые в грезы.

Мы с Лирой скользили от бутика к бутику, наслаждаясь забытым ощущением вседозволенности. Двери распахивались перед нами, приветливые консультанты склонялись в поклонах, едва завидев герб де Ларуа на моем ридикюле, а шелк, бархат и парча струились сквозь пальцы, обещая превратить любую женщину в богиню. Я мерила наряды один за другим, кружилась перед зеркалами, ловя свое отражение, в котором снова видела ту самую Вивьен — блистательную, уверенную, не знающую отказа.

— Нет, это слишком просто, — отмахивалась я от нежно-розового облака тюля. — Мне нужно нечто, способное затмить саму ночь.

И я нашла его в салоне «Мадам Жизель». Платье висело в отдельной нише, подсвеченное магическими сферами, словно музейный экспонат. Ткань, глубокого, насыщенного цвета индиго, напоминала предгрозовое небо или глубины океана, куда не проникает солнечный луч. Лиф, расшитый мириадами крошечных сапфиров и лунных камней, создавал эффект звездной россыпи, которая при малейшем движении вспыхивала холодным, гипнотическим огнем.

Когда я надела его, ткань обняла тело прохладной второй кожей, подчеркивая талию и оставляя плечи обнаженными для поцелуев ветра. Длинный шлейф струился сзади, придавая осанке королевское величие.

— Ты похожа на королеву ночи, решившую спуститься к смертным, — выдохнула Лира, и в ее голосе не прозвучало ни капли лести, лишь чистый восторг эстета.

Я приложила вексель к терминалу оплаты, испытывая пьянящее чувство власти. Это платье станет моим доспехом сегодня вечером. Сначала оно покорит принца Кассения на приеме, а затем, в полночь, в нем я выйду на сцену «Эфира», чтобы спеть свою арию разрушения.

Утомленные примерками и опьяненные покупками, мы укрылись в прохладе знаменитой кондитерской «Сахарный Лотос». Здесь пахло ванилью, карамелью и свежемолотым кофе, а витрины напоминали сокровищницы, где вместо драгоценностей лежали пирожные, покрытые зеркальной глазурью и сусальным золотом.

Мы заняли столик у окна, выходящего на набережную, заказав по лимонному тарту с меренгой и бокалу ледяного розового вина.

— Знаешь, — задумчиво произнесла Лира, отламывая серебряной ложечкой кусочек десерта, — глядя на витрины сегодня, я вспомнила работы мастера Элиана. Помнишь того скульптора, что ваял из застывшего света?

— Того, что сошел с ума, пытаясь поймать луч рассвета в мрамор? — усмехнулась я, наслаждаясь сочетанием кислинки и сладости на языке. — Да, нам рассказывали о нем на истории искусств. Глэнгор, кажется, называл его «поучительным примером гордыни».

— Глэнгор ничего не смыслит в красоте, — фыркнула подруга, изящно отпивая вино. — Элиан не был гордецом, он был провидцем. Утверждал, что форма вторична, а первична эмоция, заключенная в ней. Разве не этому нас учит мадам Софи? Искусство должно не копировать реальность, а преломлять ее, как мои зеркала.

Я провела пальцем по запотевшему стеклу бокала, размышляя над ее словами.

— Преломлять… — повторила я эхом. — Или сжигать, чтобы построить заново. Знаешь художника Игната, Огненного кисти? Он писал картины, поджигая холст в определенных местах. Его работы существовали всего несколько минут, пока огонь не пожирал их окончательно, но эти минуты стоили вечности.

— Эфемерность момента, — кивнула Лира. — Это красиво. Но трагично. Я предпочитаю искусство, которое остается. Как это пирожное, — она рассмеялась, указывая на пустую тарелку. — Хотя нет, оно тоже исчезло слишком быстро.

Мы болтали о великих творцах прошлого, спорили о том, что важнее — техника или страсть, цвет или форма. Я чувствовала себя удивительно легко. Груз ответственности, страх перед Глэнгором, напряжение последних дней — все это растворилось в сладком воздухе кондитерской. Я снова стала просто девушкой, наслаждающейся жизнью, красотой и предвкушением вечера.

И лишь где-то на самой границе сознания, подобно назойливой мухе, билась мысль о Рене, который, вероятно, сейчас в одиночестве настраивал свет в пыльном зале. Но я отогнала ее глотком вина. Он справится. Он же гений. А гению, как известно, полезно немного пострадать в одиночестве, пока его Муза набирается сил и вдохновения среди роскоши.