Глава 31 · Пепел несостоявшегося триумфа

Спасение явилось в облике утлой рыбацкой шхуны, пропахшей водорослями и дешевым табаком, чей владелец, соблазнившись горстью золотых монет, согласился доставить меня на остров. Путь через залив, который обычно казался легкой прогулкой, в ту ночь растянулся в бесконечную пытку. Темные волны лениво бились о борта, словно само море сговорилось замедлить мой бег, а огни Академии, мерцающие вдали, напоминали равнодушные звезды, взирающие на мою панику с холодным спокойствием.

Едва киль коснулся камней причала, я выпрыгнула на берег, не дожидаясь, пока матрос закрепит канат. Подол роскошного платья, созданного для плавного скольжения по паркету, теперь путался в ногах, цеплялся за выступы брусчатки, превратившись из королевской мантии в тяжелые кандалы. Я бежала, задыхаясь, прижимая к груди бархатный сверток со шкатулкой, и стук моих каблуков по мраморным лестницам эхом разносился под сводами спящего замка, отбивая ритм запоздалого раскаяния.

Двери концертного зала, массивные и неумолимые, выросли передо мной подобно вратам судилища. Я толкнула створку, стараясь не производить шума, и скользнула в густую, бархатную темноту зрительного зала, надеясь раствориться в тенях.

Сердце, колотящееся где-то в горле, пропустило удар и рухнуло в бездну.

На сцене, залитой безжалостным светом софитов, стоял Рен. Но стоял он не один, и не в гордом одиночестве гения. Рядом с ним, на том месте, которое по праву принадлежало мне, жалась незнакомая девушка — бледная, испуганная первокурсница с факультета Воды, чье имя я даже не могла вспомнить. Ее голос, тонкий и прозрачный, старательно выводил ноты нашей партитуры, но в нем отсутствовала та глубина, та яростная сила огня, способная зажечь вселенную. Это походило на журчание ручья там, где требовался рев океана.

Я замерла, вцепившись пальцами в спинку последнего кресла, не в силах отвести взгляд от катастрофы, разворачивающейся перед моими глазами.

Рен пытался спасти положение. Я видела, как напряжена его спина, как отчаянно взлетают его руки, пытаясь соткать магию из воздуха. Но без моего голоса, без той энергии, что питала его видения, иллюзии рождались мертвыми. Вместо величественных галактик и пылающих звезд, которые мы создавали на репетициях, в воздухе повисали лишь тусклые, размытые пятна света. Они дрожали и таяли, не успев обрести форму, напоминая жалкие болотные огоньки, а не величественное сияние космоса. Драконы, должные взмыть под купол, превратились в серые, бесформенные облачка дыма, рассыпающиеся от малейшего дуновения.

Между ними зияла пустота. Никакой химии, никакого резонанса, никакого волшебства. Просто два случайных человека, пытающихся изобразить то, чего нет.

Музыка стихла. Последний, фальшивый и неуверенный аккорд растаял в тишине зала, которая показалась мне оглушительной. Никто не аплодировал. Студенты и преподаватели переглядывались, в их глазах читалось недоумение и жалость — самое страшное, что может увидеть артист.

Мадам Софи поднялась со своего места в первом ряду. Ее лицо оставалось непроницаемым, но в жесткой линии губ сквозило разочарование.

— Технически… номер исполнен, — произнесла она, и ее голос прозвучал как приговор. — Но в нем нет жизни. Нет души. Рен, от тебя мы ожидали полета, а увидели лишь попытку оторваться от земли. Оценка — «удовлетворительно».

«Удовлетворительно». Это слово, сухое и серое, ударило меня наотмашь. Для стипендиата, чья судьба зависела от баллов, это означало крах. Конец мечтам о театре, конец учебе, возвращение в рыбацкую хижину.

Рен не стал спорить. Он лишь коротко, дергано кивнул, принимая удар. Свет софитов безжалостно очерчивал его ссутулившиеся плечи, опущенную голову, руки, безвольно повисшие вдоль тела. В его позе не осталось ни грамма той наглой, солнечной уверенности, которую я так любила и так ненавидела. Он выглядел сломленным. Потухшим.

Первокурсница, что-то пролепетав, поспешно убежала за кулисы, оставив его одного посреди огромной, пустой сцены, усыпанной невидимым пеплом провала.

Я стояла в темноте, чувствуя, как лицо заливает жар нестерпимого, жгучего стыда. Мое великолепное платье, расшитое сапфирами, вдруг показалось мне шутовским нарядом, а драгоценная музыкальная шкатулка в руках — насмешкой. Я променяла его будущее на вечер с фальшивыми аристократами, на призрачный шанс увидеть принца, который даже не соизволил явиться. Я предала единственного человека, который увидел во мне не кошелек отца, а живую душу.

Рен медленно поднял голову и, словно почувствовав мой взгляд, посмотрел прямо в темноту, туда, где я пряталась. Он не мог видеть меня сквозь слепящий свет прожекторов, но я знала — он чувствует. И в этом взгляде, устремленном в пустоту, не читалось гнева. Там плескалась лишь безграничная, усталая тоска и горькое осознание того, что Муза, в которую он так верил, оказалась всего лишь красивой пустышкой.