Глава 33 · Симфония тишины и запертая мелодия

Четырнадцать рассветов и закатов слились в единую, безрадостную серую полосу, лишенную вкуса и цвета. Академия «Эфир», обычно бурлящая жизнью, смехом и творческим хаосом, словно выцвела, потеряв свою яркость, стоило одному-единственному человеку исчезнуть из моей орбиты. Время, прежде летевшее стремительным потоком, теперь тянулось вязкой, застывающей смолой, в которой вязли мысли, желания и даже звуки.

Я присутствовала на лекциях лишь физически. Мое тело, безупречно одетое и причесанное, занимало привычное место в аудитории, рука механически выводила конспекты, но разум блуждал где-то далеко, за пределами формул и теорий. Голос профессора Глэнгора звучал монотонным шумом прибоя, не достигая сознания, а восторженные возгласы мадам Софи о «страсти в искусстве» вызывали лишь горькую усмешку. О какой страсти могла идти речь, если мой внутренний огонь, казалось, превратился в горстку остывающего пепла?

Я бродила по мраморным коридорам, словно призрак в шелках, и каждый шаг отдавался гулкой пустотой в груди. Раньше меня раздражали внезапные появления Рена, эти нелепые бумажные драконы, норовящие запутаться в волосах, вечные искры, пляшущие вокруг его пальцев, и дерзкие шутки, заставляющие краснеть. Я называла это навязчивостью, ребячеством, нарушением границ.

Теперь же воздух вокруг казался стерильно чистым и невыносимо скучным. Никто не выпрыгивал из-за угла с сияющей улыбкой, никто не создавал иллюзорные цветы у меня под ногами, никто не называл меня «Музой» с той особой, вибрирующей интонацией, от которой хотелось одновременно ударить его и позволить этому моменту длиться вечно. Мир без магии Рена стал правильным, спокойным и… совершенно мертвым.

Вечерами, когда сумерки окутывали Академию сиреневым покрывалом, моя комната превращалась в одинокую башню, осаждаемую звуками чужого веселья.

В один из таких вечеров тишину нарушил звонкий смех Лиры. Подруга порхала перед своим трюмо, окруженная десятком левитирующих зеркалец, выбирая идеальный ракурс для закрепления в прическе мерцающей заколки.

— Вивьен, милая, ну сколько можно изображать из себя трагическую статую? — ее голос, обычно такой мелодичный, сейчас резанул слух неуместной бодростью. Лира развернулась ко мне, и ее серебристое платье поймало отблески свечей, рассыпав по комнате сотни зайчиков. — Посмотри на себя. Твоя кожа стала бледнее пергамента, а под глазами залегли тени, которые не скроет даже лучшая пудра Этерниса.

Я лишь плотнее укуталась в плед, сидя на широком подоконнике и не отрывая взгляда от темного стекла.

— Оставь меня, Лира. Мне нравится моя бледность. Она, по крайней мере, настоящая.

— Глупости! — Дева взмахнула рукой, и зеркала послушно выстроились в ряд, отражая ее безупречность. — Сегодня в саду устраивают Вечеринку Забытых Снов. Будет вино из одуванчиков, живая музыка и, говорят, приедет новый диджей-иллюзионист с материка. Дориан спрашивал о тебе. Он сказал, что без твоих колкостей шампанское кажется пресным. Пойдем, Виви. Тебе нужно развеяться, выпить, потанцевать… Забыть.

Лира подплыла ко мне, благоухая туберозой и уверенностью, и осторожно коснулась моего плеча. В ее глазах плескалось искреннее беспокойство, смешанное с непониманием — как можно грустить, когда мир полон блеска?

— Забыть? — переспросила я, и мой голос прозвучал глухо, словно из-под толщи воды. — Лира, ты не понимаешь. Я не хочу забывать.

Я мягко, но решительно сбросила ее руку.

— Иди, Лира. Сияй. Покоряй Дориана и всех остальных. А мне позволь остаться здесь. Моя музыка сейчас звучит иначе, и она не подходит для танцев.

Подруга вздохнула, покачав головой, и в этом жесте сквозило разочарование. Она поправила идеальный локон, бросила на меня последний, сочувствующий взгляд в отражении зеркала и упорхнула, оставив после себя шлейф дорогих духов, который быстро растворился в запахе морской соли, просачивающемся сквозь щели окна.

Я снова осталась одна. Мой взгляд, полный тоскливой надежды, вновь приковался к стеклу балконной двери. Я ждала. Ждала знакомого, настойчивого стука, ждала, что сейчас распахнутся створки, и в комнату вместе с запахом моря ворвется ветер перемен, взъерошенный и неунывающий. Мне чудилось, что вот-вот за окном мелькнет фигура Рена, парящая в воздухе, и он снова предложит мне какую-нибудь безумную авантюру или просто молча сядет рядом, согревая своим присутствием.

Но за стеклом царила лишь ночь. Ветер раскачивал ветви деревьев, море шумело, разбиваясь о скалы, но ни одна тень не отделялась от мрака, чтобы постучать ко мне.

На прикроватном столике, словно немой укор моей гордыне и глупости, покоилась та самая музыкальная шкатулка из темного дерева. Я не смела открыть крышку, боясь выпустить наружу хрустальную мелодию, предназначенную для него. Она стала памятником моему провалу, крошечным мавзолеем для чувств, которые я осознала слишком поздно. Перламутровые звезды на крышке тускло мерцали в свете ночника, напоминая о тех иллюзорных галактиках, которые мы создавали вместе и которые я разрушила одним необдуманным решением.

Рен держал слово. Он вычеркнул меня из своей жизни с той же решимостью, с какой раньше пытался в нее войти. И эта тишина, это абсолютное отсутствие его в моем пространстве ранило сильнее любых обвинений. Я осталась одна в золотой клетке своих амбиций, сжимая в руках бесполезный подарок и слушая, как где-то глубоко внутри жалобно скулит одинокая Львица, потерявшая свой Воздух.