Глава 38 · Улыбка медузы и рукопожатие дьявола

Молоток аукциониста опускался с неумолимостью гильотины, отсекая лот за лотом и передавая их в жадные руки коллекционеров порока. Атмосфера в зале сгустилась, наполнившись электричеством азарта и тяжелым духом алчности, который, казалось, можно было резать ножом. Сначала с молотка уходили «мелочи»: проклятые кинжалы, чьи лезвия никогда не высыхали от крови, флаконы с ядом василиска, способным обратить вино в камень, и древние гримуары, страницы которых шептали безумные пророчества.

Но истинное безумие охватило зал, когда человек на сцене объявил кульминацию вечера.

— А теперь, господа, — его голос понизился до вкрадчивого шепота, проникающего в самое нутро, — то, ради чего мы здесь собрались. Эссенция гениальности. Чистый, неразбавленный талант, извлеченный в момент наивысшего творческого экстаза.

Слуги вынесли на сцену бархатные подушки, на которых покоились знакомые флаконы. В отличие от той серой мути, что я видела у Глэнгора, эти сосуды сияли. Внутри стекла билась, пульсировала и металась живая энергия: лазурная, как воды океана, изумрудная, как весенняя листва, и прозрачная, как горный ветер. Души моих друзей. Осколки их жизней, выставленные на продажу.

Зал взревел. Ставки взлетели мгновенно, превратившись в безумную гонку тщеславия. Золото лилось рекой, суммы, выкрикиваемые из лож, превышали годовой бюджет небольшого герцогства. Конкуренция разгорелась яростная, хищники грызли глотки друг другу, желая обладать чужим даром.

Однако среди этого хаоса выделялся один игрок. Человек, скрывавший лицо за гладкой, абсолютно белой маской без прорезей для рта, поднимал табличку с пугающим спокойствием. Он не кричал, не суетился, лишь методично повышал цену, перекрывая любой выкрик соперников, словно обладал бездонной казной самой Бездны.

— Продано господину в Белой Маске! — в третий раз провозгласил аукционист, и удар молотка прозвучал как последний гвоздь в крышку гроба надежды.

Все три флакона — Вода, Земля и Воздух — достались ему.

Когда официальная часть завершилась, зал преобразился. Тяжелые портьеры раздвинулись, впуская официантов с подносами, уставленными изысканными закусками и игристым вином. Хищники, насытившие свой голод покупками, теперь жаждали светской беседы. Я вжалась глубже в свою нишу, превратившись в тень, и наблюдала сквозь щель в занавеске за тем, как вершится история падения моей Академии.

Человек в Белой Маске стоял в центре зала, принимая поздравления, но держался отстраненно, словно статуя, высеченная из льда. Внезапно толпа расступилась, пропуская высокую, статную фигуру, чья поступь казалась мне до боли знакомой.

Женщина в платье цвета штормового моря двигалась с грацией, присущей лишь тем, кто привык повелевать стихией. Ее лицо скрывала изящная кружевная маска, расшитая черным жемчугом, но ни один маскарадный атрибут не мог скрыть этот разворот плеч, этот поворот головы, эту властную ауру, заставляющую окружающих склоняться в почтительном поклоне.

Мое сердце пропустило удар, а затем забилось с такой силой, что, казалось, ребра сейчас треснут.

Это была не просто знатная дама.

К победителю аукциона подошла ректор Селеста. Та самая Селеста, которая должна была сейчас находиться в столице, защищая интересы Академии. Та, кого мы считали нашей защитницей, нашей «матерью», оберегающей творцов.

Рядом с ней, семенящей походкой верного слуги, возник профессор Глэнгор. Он что-то нашептывал ей на ухо, подобострастно кивая, и в его жестах читалось полное, рабское подчинение.

Селеста остановилась перед Человеком в Белой Маске. Ее губы, единственное, что оставалось открытым под кружевом, растянулись в довольной, хищной улыбке — улыбке сытой акулы, загнавшей добычу. Она протянула руку в перчатке, и победитель торгов почтительно сжал ее пальцы, скрепляя сделку не просто золотом, а кровью и судьбами студентов.

Мир вокруг меня пошатнулся и рухнул, рассыпавшись на тысячи осколков. Звон бокалов превратился в погребальный набат.

Это была не ошибка Глэнгора. Не заговор одиночки. Гниль поразила саму голову. Ректор Селеста, великая волшебница Воды, стояла во главе этого кошмара. Она не просто закрывала глаза на преступления — она дирижировала ими, превратив «Эфир» в свою личную ферму по выращиванию талантов на убой.

Холод, сковавший мои конечности, не имел ничего общего с сыростью подземелья. Это был лед осознания: я пришла жаловаться волку на то, что в овчарне пропадают овцы. И теперь, обладая этим знанием, я стала не просто свидетельницей, а самой опасной мишенью в этом зале.

Глэнгор вдруг повернул голову, словно почуяв чужой взгляд, и его глаза, блеснувшие в прорезях маски, скользнули по рядам темных лож, опасно приближаясь к моему укрытию.