Бонусная глава. Эскиз влюбленности на фоне заката

(От лица Рена)

Я всегда считал свое сердце чем-то вроде открытой террасы, куда залетает любой попутный ветер: двери распахнуты, музыка играет, а гости сменяют друг друга с калейдоскопической быстротой. Я влюблялся легко, как дышал — в изгиб шеи скрипачки, в смех натурщицы, в дерзкий взгляд танцовщицы из цирка. Мои чувства вспыхивали яркими, но короткими фейерверками, оставляя после себя лишь приятный дым воспоминаний и новые эскизы в блокноте. Я думал, так будет всегда. Художнику нужны музы, а Ветру нужна свобода.

Но Вивьен де Ларуа ворвалась в мою жизнь не легким бризом, а солнечным ударом, мгновенно выжегшим всех, кто был до нее.

Она раздражала меня своим снобизмом, смешила своей одержимостью туфлями, но стоило мне взглянуть в ее льдисто-голубые глаза, как я ощущал странное, пугающее притяжение, словно мотылек, летящий на пламя свечи. Наши репетиции напоминали столкновение двух галактик — шума много, разрушений еще больше, а толку пока ни на грош. И все же, за маской капризной принцессы я видел бездну. Глубину, скрытую под слоями шелка и светских условностей, потенциал, способный затмить само солнце, если только она позволит себе загореться.

В тот вечер, когда я притащил ее в Нижний город, мне хотелось лишь одного — содрать с нее эту наносную шелуху, показать ей жизнь, в которой нет этикета, но есть правда.

Площадь гудела, вибрировала, дышала в унисон с барабанами. Я видел, как Вивьен сжалась, словно испуганный зверек, прижимая к себе свою дорогую сумочку, как ее нос брезгливо сморщился от запаха пота и жареного лука. Но я также видел, как ее ноздри трепетали, вдыхая воздух свободы. Ее внутренний Лев просыпался, отвечая на зов дикой музыки, и мне оставалось лишь протянуть руку, чтобы помочь ему вырваться наружу.

Когда мои пальцы сомкнулись на ее запястье, я почувствовал, как под прохладной кожей бьется пульс — частый, панический, живой.

— Твое воспитание — это клетка, Вивьен, — произнес я, и эти слова предназначались не только ей, но и мне самому, пытающемуся оправдать свое безумное желание прикоснуться к ней.

Она шагнула в круг неохотно, но стоило музыке измениться, став тягучей и чувственной, как произошло чудо. Ледяная статуя начала таять. Я вел ее в танце, чувствуя, как ее тело, поначалу жесткое и неподатливое, вдруг становится мягким, отзывчивым на каждое мое движение.

Мы кружились среди разношерстной толпы, но для меня мир сузился до пятна голубого шелка и сияния ее глаз. Огонь, который она так тщательно прятала, вырвался наружу, опаляя меня своим жаром. Она двигалась с природной грацией хищницы, забывшей о правилах приличия, и в этом танце она была прекраснее любой картины, которую я когда-либо пытался создать.

Когда я наклонил ее, наши лица оказались непозволительно близко. В ее расширенных зрачках я увидел свое отражение и… голод. Не тот, что утоляют едой, а тот, что заставляет совершать безумства. Воздух между нами наэлектризовался, стал плотным и искрящимся. Я едва сдержался, чтобы не поцеловать ее прямо там, на брусчатке, под улюлюканье толпы.

В тот момент я понял: я пропал. Это больше не игра в «стипендиат и аристократка», не творческий эксперимент. Я падал в нее, как в небо, и не хотел раскрывать парашют.

А потом был бег. Сумасшедшая гонка наперегонки с солнцем и последним паромом. Вивьен, которая еще утром устроила бы скандал из-за пятнышка на подоле, теперь неслась за мной, перепрыгивая через лужи, и смеялась. Этот смех, звонкий, настоящий, лишенный фальши, стал для меня самой красивой музыкой на свете.

Мы прыгнули на палубу отходящего судна, прячась за рыбными ящиками, как пара нашкодивших детей. Я смотрел на нее, сидящую в полумраке, растрепанную, запыхавшуюся, пахнущую не дорогими духами, а морем и приключениями, и чувствовал, как сердце пропускает удар.

Она назвала это «незабываемым».

Я же, глядя на профиль девушки, которая только что безропотно прыгнула со мной в неизвестность, осознал страшную и прекрасную истину: я окончательно и бесповоротно потерял голову. Вивьен де Ларуа украла не только мое внимание, она забрала себе все мое вдохновение и всю мою нежность, не оставив другим ни единого шанса. И, клянусь всеми ветрами Астреллора, я был счастлив сдаться ей в плен.