26

На автомате вышла из кабинета Дмитрия Сергеевича. Оглянулась. Темно. Пусто. Коридор словно вымер. Почему-то начала заморачиваться (ну, как иначе, Эле-самокопание одними оргазмами не вылечить) вдруг нас кто-то слышал? Ох, а мои стоны… иногда я была совершенно несдержанна. Краснея от этой мысли, я ускорила шаг к лифту. Дмитрий Сергеевич шел следом, сохраняя невозмутимое выражение лица. У лифта он пропустил меня вперед, мягко положив ладонь на поясницу. Его прикосновение вызывало новый трепет. В лифте мы стояли молча, оба словно окаменели. Но нервное напряжение висело в воздухе, ощутимое, густое. Я не могла отделаться от воспоминаний о том страстном, безбашенном поцелуе, который произошел в этом самом лифте. Дмитрий Сергеевич слегка улыбнулся, мазнув по мне взглядом. Я поняла, что он тоже вспоминает. Эта мимолетная улыбка выдала его – он тоже не мог выбросить из головы тот безумный момент. Выходя из лифта, он вновь положил руку на мою поясницу, мягко провожая к парковке. Его прикосновение одновременно успокаивало и волновало. Успокаивало, потому что в нем чувствовалась забота, волновало – потому что напоминало о моей полной капитуляции, о растущей зависимости от него… Ехали в машине в тишине. Дмитрий Сергеевич не включал радио, не пытался завязать разговор. Он словно давал мне возможность успокоиться, переварить произошедшее, разобраться в собственных мыслях. Как будто знал, что именно это мне сейчас и нужно – чтобы меня не трогали, не приставали с расспросами, не навязывались. И я это ценила. Ценила в нем это умение чувствовать настроение, эту деликатность, эту… силу, которая позволяла ему контролировать не только окружающих, но и самого себя. В его тишине чувствовалась не слабость, а уверенность. Он знал, что рано или поздно я заговорю. И он готов был ждать. Я смотрела в окно, наблюдая как мимо проплывают размытые огни ночного города. Во мне зрело какое-то странное, болезненное любопытство. Что будет дальше? Волнение клубилось в животе. Я знала, что произойдет у Дмитрия Сергеевича. Знала и… хотела этого. Иначе объяснить дрожь, пробегающую по телу, и влажные от возбуждения ладони я не могла. Организм предательски выдавал меня с головой, реагируя на каждый его жест, на каждый взгляд. В его присутствии я превращалась сгусток страха, любопытства, нетерпения и какого-то неутолимого голода, растущего с каждой минутой. – Голодна? – Ч-что? Я буквально замерла, пытаясь понять, что он имеет в виду. Голодна? О какой еде сейчас может идти речь, когда во мне бушует ураган желаний, когда каждая клеточка тела жаждет его прикосновений? Мой голод был иным, гораздо более глубоким и первобытным. Он едва сдержал улыбку, наблюдая за моей реакцией. – Я понял… Ему, кажется, доставляло искреннее удовольствие наблюдать за тем, как я теряю контроль, как его власть надо мной становится все сильнее. Он играл со мной, как кот с мышкой, но в этой игре чувствовалась не жестокость, а скорее… нежность. Он играл бережно, как с любимой мышкой. Вскоре машина плавно затормозила. Мы приехали. Небольшое кафе в итальянском стиле, утопающее в зелени и цветах. Атмосфера тепла и уюта и запах свежеиспеченного хлеба и пряных соусов щекотал ноздри, вызывая странную смесь аппетита и возбуждения. – Пахнет очень вкусно, – призналась я, втягивая носом аромат от которого в животе сразу возник отклик. Дмитрий Сергеевич подал руку, помогая выбраться из машины. Его прикосновение было легким, почти невесомым, но этого было достаточно, чтобы по телу вновь пробежала волна мурашек. Он притянул меня к себе и, склонившись над моим плечом у основания шеи, с шумом вдохнул. – Согласен, очень вкусно! Мы вошли внутрь. Дмитрий Сергеевич поздоровался с кем-то, вышедшим из кухни – кажется, хозяином заведения. Меня представили как Элю, и, кажется, мужчина отнесся с пониманием, о какой Эле идет речь, и посмотрел на меня иначе. С какой-то хитринкой в глазах. – Этот человек знает меня? – спросила я, когда мы подошли к свободному уютному столику. – Эммм… можно и так сказать, – вот и весь его ответ. – Тогда придется убить его, он слишком много знает, – решила пошутить я. – Не настолько, – взгляд Дмитрия Сергеевича проницательный, глубокий, с искринками смеха. Нам сразу же предложили аперитив – два бокала красного вина. Мы инстинктивно отказались и снова поймали взгляд друг друга. Я чувствовала, как под его взглядом кожа на щеках начинает гореть. Словно он касался меня не глазами, а кончиками пальцев, медленно и неотвратимо раздевая. – О чем ты сейчас думаешь? – мягко спросил он, разглядывая меня открыто, с интересом, пока я озиралась вокруг, ощущая себя в этом месте немного не в своей тарелке. Не потому что место не нравилось, мне казалось каждый присутствующий видит и знает чем мы занимали до приезда сюда и чем будем заниматься после. – Тебя смущают все эти люди? – Немного… – потупила я взгляд. И все-то он видит. Неужели я для него как открытая книга? – Здесь никому нет до нас дела, поверь. Мы не в офисе, – он наклонился ко мне через стол и тише добавил: – Как автор таких нескромных произведений может быть таким стеснительным на публике? Мой стакан с водой казался неподъемным, рука дрожала еле заметно, но этого было достаточно, чтобы вода выплеснулась на белоснежную скатерть. Мелочь, но она высветила мою нервозность, мою уязвимость… которую он и добивался. – Будете высмеивать меня? – Ни в коем случае. Он слегка наклонил голову, и в этом жесте я уловила что-то неуловимо звериное. Словно хищник, изучающий добычу, оценивающий ее готовность к бегству. Но в его глазах не было злобы, лишь… предвкушение. Предвкушение той ночи, которая ждала нас впереди. – Наоборот, поощрить. Да, боже ж ты мой! Что он со мной делает?! Я свела ноги под столом, чтобы хоть немного снизить тягучую боль от растущего возбуждения. Еще пять минут таких игр со мной и мы до его квартиры не доберемся. Я опустила взгляд, не в силах выдержать его пристального внимания. Мое сердце билось так громко, что, казалось, он должен был его услышать. Хотела спросить. Хотела узнать наверняка, о том как он узнал. Но страх пересиливал. – Насколько мучительная побочка от препарата? – спросил он уже серьезно, вцепившись взглядом в мои губы, которые я уже искусала. “Настолько, что я уже мысленно изнасиловала вас всеми известными способами!” – хотела сказать я, но не смогла. Я открыла рот, чтобы признаться, но вместо слов из меня вырвался лишь тихий стон. И в этом стоне, я надеюсь, он услышал все, что я не смогла сказать.