Глава 9

Медленно, очень медленно поднялась. Обернулась.

Трэй…

Напряженные плечи, побелевшие пальцы, крепко сжимающие дверной косяк, пристальный немигающий взгляд. А у ног — осколки стекла и зеленоватая маслянисто поблескивающая лужица.

— Что… — Он подавился фразой, выдохнул, попробовал снова. — Что… ты… сейчас… сказала?

— Я?..

Шагнула навстречу графу, лихорадочно соображая, почему вдруг он так разволновался. Что я умудрилась брякнуть, и что ему удалось из этого разобрать?

— Ничего особенного. Пустяк, не стоящий внимания. Всего лишь поговорка моей няньки, которую я в детстве постоянно от нее слышала.

— Повтори… — сдавленный голос Ольеса звенел как натянутая струна.

Так и знала, что моя дурная привычка озвучивать мысли до добра не доведет.

— Совершенно глупая присказка. Давай лучше читать, — попыталась я увести разговор в сторону, — мы с тобой столько интересных книг набрали. С чего начнем? Знаешь, я думаю…

— Повтори! — «Муж» упрямо тряхнул головой, поморщился и тихо попросил: — Пожалуйста…

— Хорошо. — Кивнула, смиряясь. — И на Маруху бывает проруха… вот…

Вопросительно взглянула на Ольеса, ожидая хоть какого-то отклика, но он молчал. Просто стоял, молчал и не двигался. Словно впал в ступор или, хуже того, окаменел.

Да что я сказала-то, чтобы так реагировать?

— Смешно, правда? — затараторила преувеличенно бодро. — Наверное, так звали ее соседку или знакомую. У деревенских иногда встречаются очень забавные имена. Надо же, Маруха…

— И Петрусь, — добавил собеседник хрипло.

— Что?

Странная беседа у нас получается.

— У меня тоже… гм… имелась няня, так вот она, когда успокаивала или утешала, всегда приговаривала: «Петрусь, не трусь», — пояснил Трэй и буквально впился в меня взглядом. — Никогда не слышала? — спросил он с какой-то безумной, невероятной надеждой.

Меня точно ледяной водой окатили. Захлебнувшись от внезапной догадки, судорожно вцепилась ладонью в горло и в свою очередь тоже уставилась на графа. Сердце оборвалось, ухнуло куда-то в бездну и там застучало часто-часто… Неужели?.. Нет, такого просто не бывает… не может быть.

Не знаю, кто из нас начал первым, кажется, мы сделали это одновременно.

— Маха…

— Петька… Петенька…

Время замедлилось, а потом и вовсе замерло. Мысли путались, в висках, накатывая яростными волнами, громко билась кровь, а я все смотрела и смотрела в такие чужие, такие… родные глаза, боясь даже на мгновение от них оторваться… потерять. Пока передо мной не замелькали разноцветные мушки. Покачнулась на ставших ватными ногах, прислонилась к стене и уже собиралась сползти вниз — не дали. Заботливо удержали, а потом быстро подхватили на руки.

— Не торопись, — предупредили ласково. — Сейчас донесу до спальни, уложу поудобнее, упаду рядом, вот тогда и сознание можно терять.

— Зачем? — прошептала, слабо улыбаясь.

— Какая разница? Главное, что вместе.

Главное, что вместе…

Эта наиграно строгая фраза, произнесенная со знакомой с детства лукавой интонацией, окончательно убедила, что рядом Петька. Я дождалась, пока меня посадят на кровать, крепко обнимут, прижмут к себе, а потом закрыла глаза, уткнулась в мужскую грудь и самозабвенно разрыдалась. Судорожно комкая пальцами ткань рубашки и некрасиво шмыгая носом.

***

Каждый раз, возвращаясь, герцог не переставал удивляться, насколько Тагриф отличается от других городов королевства. Диалект, уклад, мода, столичный люд — все казалось иным. Даже время здесь текло по-особому.

Некоторые книжники полагали, что это связано с концентрацией сильных артефактов, практикующих магов и магических школ. Другие считали следствием беспорядочного смешения крови и родовых линий живущих здесь одаренных. А кое-кто уверял, что излучина Тагры, где некогда возвели столицу Намарры, сама по себе является древним источником силы. Именно это создает необычный, изменчивый облик Тагрифа, придавая ему неповторимое очарование.

Саллер любил этот город и с удовольствием бродил по его улицам, когда выдавалось свободное время. По долгу службы он хорошо знал места публичных развлечений — законные и незаконные. Был вхож за кулисы всех столичных театров, начиная с королевской оперы и заканчивая захудалыми окраинными «публичками». И, честно говоря, предпочитал их пышным аристократическим салонам и светским балам, где появлялся лишь по обязанности, по праву рождения и положения.

Возвращаясь в Тагриф, герцог становился его частью, проникаясь жизнью города, чувствуя его пульс, силу, ритм, внутреннее движение. И сейчас, проезжая по знакомым улицам, он удовлетворенно жмурился, втягивая в себя знакомый воздух столицы. Невероятную смесь благородных ароматов, дорогих благовоний, редких трав, магических ингредиентов с еле уловимым запахом дыма из ремесленных предместий и тяжелым затхлым духом, доносящимся из района городских трущоб.

Здание королевской службы безопасности находилось в самом центре административного квартала, искусно прячась в тени помпезных министерских особняков. Ни вывески на фасаде скромного, неприметного строения, ни даже стражи у центрального входа. Постоянное скрытое наблюдение за периметром велось из четырех башенок по углам. Из-за них дом казался похожим на маленькую крепость, и безопасников в народе давно называли не иначе как «люди из крепости».

Въехав во двор, Саллер передал Хеста конюху, кивнул подобравшейся при его появлении внутренней страже на входе и поднялся в свой кабинет. Бесцельно прошелся из угла в угол, остановился у стола, помедлил, решительно нажал на переговорную пластину.

— Карнос, зайди…

И застыл, уставившись в окно невидящим взглядом.

Солнце неторопливо катилось к горизонту.

Неторопливо? Нет, слишком быстро. Сегодня вечер наступал как никогда стремительно, с каждым мгновением приближая неизбежную ночь. Птархову брачную ночь. Полную признаний, поцелуев, касаний, стонов… Для кого-то другого. А для него — бесконечную, гнетущую, болезненно-бессонную.

Герцог бессильно сжал кулаки.

Если бы он мог сделать так, чтобы этот день никогда не заканчивался. Чтобы густые сумерки не окутывали парк Эрменлейва, заставляя зажигать светильники и задвигать тяжелые шторы в спальне. В той самой спальне, которая когда-то готовилась для ненужной, раздражавшей его невесты, а сегодня досталась чужой жене. Мучительно недостижимой. Бесконечно желанной.

— Мири…

Услышав собственный голос, больше похожий на стон, он поморщился.

Хватит!

Закрыл глаза, вдохом напряг живот, плечи, задержал дыхание.

«Лишь собственные цели и намерения должны определять твои поступки и поведение всех близких и дальних, связанных с твоей жизнью», — повторил про себя давно знакомые строки.

Он переживет. И эту ночь, и все последующие — пустые, долгие ночи без нее. Он справится. Обязательно…

Саллер не услышал, как отворилась дверь, и шагов тоже не различил, просто почувствовал — он в кабинете уже не один. Усмехнулся. Не поворачиваясь, спросил:

— Есть что-то важное?

Его личный секретарь — человек внушительных габаритов и бычьей силы — всегда передвигался удивительно тихо и пластично, за что в свое время получил прозвище «Пловец». Самое забавное заключалось в том, что Карнос абсолютно не умел плавать.

Секретарь коротко поздоровался, доложил об обстановке в столице, дождался, пока герцог сядет за стол, и начал выкладывать перед ним бумаги на подпись, кратко комментируя каждую. Приказы, рапорты, справки, прошения… Необходимая рутина заняла не меньше часа.

— Сегодня у меня в городе несколько встреч с личными агентами, — герцог отложил в сторону последний документ. — Нужны четыре костюма — провинциальный дворянин, лиссийский торговец, судебный стражник, зажиточный горожанин и стандартный грим к ним.

— Кого в сопровождение, мэссер?

— Марч, Тень, Дядюшка и Кнопка. Вот адреса, роли для каждого, где и в какое время они должны находиться.

На стол упала заранее составленная записка.

— Дядюшка еще не вернулся с задания. Позвольте порекомендовать Травника. Он в городе и свободен.

— Хорошо. Готовность через час.

Герцог постучал пальцами по столешнице и вновь невольно покосился на окно. До заката оставалось совсем немного, и по небу потянулись первые, почти незаметные золотисто-розовые ленты.

Интересно, чем они сейчас занимаются? Как всегда читают все подряд? Болтают? Держатся за руки? Смеются? Целуются? Или уже?..

Он стиснул зубы.

Нет, до этого сегодня точно не дойдет. Трэй же уверял, что пока не в состоянии. Саллер до сих пор помнил, каких усилий ему стоило оставаться бесстрастным и сдержать рвущееся наружу ликование, когда он узнал о проблеме кузена.

А вдруг очарование молодой жены поможет восстановить силы? И Дильфор обещал дать какой-то чудодейственный эликсир. Мысль о том, что любимая женщина рядом, она твоя — полностью, навсегда, и безнадежного калеку исцелит.

Ее обнаженное тело на шелковых простынях… гибкое, податливое, манящее… ее соблазнительный аромат… нежные губы…

Да что с ним творится, Птарх побери?

Он с трудом оторвался от окна, провел руками по лицу, стряхивая безумное наваждение, поднял взгляд на Карноса.

— Что-то еще?

— Милорд, здесь аналитика и доклады из отделений. Для еженедельного отчета его величеству.

Перед Саллером появилась объемистая папка, которую он, подумав, отодвинул на край стола.

— Потом… Скажи, за последнее время службы замечали что-нибудь необычное? Что-то, чему не нашлось объяснения?

— Да, ваша светлость, — поколебавшись, произнес Пловец. — Вроде бы мелочи, но… Посольство Онижа неожиданно активизировало переписку со своей столицей. Курьерскую и магическую.

— Почему сразу не доложили? — Саллер резко наклонился вперед.

— Так явных причин для такой суеты не обнаружили. — секретарь немного виновато переступил с ноги на ногу. — Запросили нашу онижскую агентуру. Им тоже ничего не известно. Ни передвижения войск, ни подозрительного шевеления вдоль границы, ни слухов. Только оживленная переписка и все. Продолжаем наблюдать.

— Перехваты проводили?

— Нет, мэссер. Сами знаете, здесь традиционные методы не годятся. Если у них возникнут малейшие подозрения… Онижцы народ горячий, обидчивый, склонный к необдуманным решениям...

— Все правильно, нужна тайная операция. Передай устное распоряжение контрразведке. Трое суток на подготовку и проведение. Деньги и магическое прикрытие — любые в пределах разумного. Кстати, когда именно это началось?

— Месяц назад, ваша светлость.

У него противно закололо в затылке, вокруг словно сгустился, став ледяным, воздух. Ровно месяц — вернее двадцать девять дней назад — Мири и Трэй венчались в древней обители и получили недвусмысленное благословение Танбора. А потом на карету, в которой ехали молодожены, напали… И это единственное значимое событие в жизни Намарры за прошедшее время.

Новый след? Пожалуй...

Если замешано соседнее государство, все становится понятнее, логичнее. Кем бы ни был этот самый Могир, он рисковал и очень сильно.

На что он рассчитывал, когда пошел против воли Танбора и, наплевав на благословление верховного бога, похитил обвенчанную в Древней обители хэленни?

Убить мужа, тайно жениться на вдове, запереть в своем имении и считать дни до ее беременности? Ладно… А дальше? Открыто объявить о браке с графиней или о праве на нее — все равно, что публично признаться в преступлении, тем самым поставив себя под удар. Герцог никогда бы не простил смерти брата, и Могир не мог об этом не знать.

Значит, надо ждать рождения первенца, воспитывать его верным себе и преданным интересам рода. Но наследник будет жить рядом только до начала магического возраста, то есть лет до десяти... Нет, учитывая его силу, до восьми, не дольше. А затем сына придется отдать в школу — вероятнее всего, в Шанно-Лансин, потому что ранние стабильные проявления дара должны совпасть с начальным циклом обучения. Домашнее образование исключено. Чтобы правильно, безопасно для ребенка и для окружающих раздуть искру, необходим опытный наставник, отец в этом случае не справится.

При поступлении в школу мальчику предстоит экзамен и… официальная проверка. Отец, мать, дедушки, бабушки — на них внимание обратят в первую очередь. А если дар выдающийся, то обследуют родовую ветвь целиком, всех ее членов, ближних и дальних, чтобы случайно не пропустить талантливого ребенка. Магия — товар дорогой, сильная магия — еще и редкий, выискивают и собирают ее носителей очень тщательно. Такая проверка все расставит по своим местам.

Что тогда делать? Попробовать торговаться с его величеством? Допустимо. Но ненадежно. Реакцию властителя Намарры в этом случае трудно просчитать даже Саллеру.

Так что похищение Мэарин создавало для неведомого Могира одни проблемы. Серьезные, опасные для жизни проблемы. А вот если он сумел договориться с Онижем — другое дело. Но как? О хэленни сейчас лучше молчать — до рождения первенца точно. Иначе ценный приз тут же отберут, а самого раздавят, как таракана. Походя, не утруждаясь особо.

Что же он предложил соседям за защиту и покровительство? И когда успел предупредить? Вопросы, на которые пока не имелось ответов…

От размышлений Саллера отвлекло вежливое покашливание.

— Йохана ко мне. Срочно.

Герцог поднялся из-за стола и, охваченный волнением и хмельным охотничьим азартом, снова принялся расхаживать по кабинету. Если это верный след, то надо идти по нему, не останавливаясь. Пустить перед собой стаю гончих, чтобы те день и ночь преследовали дичь.

А ведь вся ситуация поворачивается другой стороной. И акценты смещаются. У Саллера была надежда, что Могир струсил, отступил или, узнав о его вмешательстве, вовсе отказался от своего замысла. Но если это акция чужой разведки, ее непременно постараются довести до конца.

Остановился. Коротко выругавшись, ударил кулаком об угол книжного шкафа.

Целый месяц прошел… О чем он только думал?

Бросил быстрый взгляд за окно — туда, где солнце неумолимо катилось к горизонту, усмехнулся невесело. Страдалец Птархов. Королевство в опасности, а у него лишь одно на уме.

И поездка к Хауддану, как назло, не принесла результатов — попасть в Запретные Земли не удалось. Два дня он терпеливо просидел на пограничной заставе, ожидая ответа на просьбу о встрече с представителем верховного синкалиона. Общаться с ним не пожелали. Даже несмотря на то, что прошение подавалось официально, а причиной встречи указывалась «необходимость обсуждения возможного нарушения договора о магическом нейтралитете». Его — высшего мага, герцога, племянника правящего монарха, начальника королевской службы безопасности — просто проигнорировали.

Означать это могло все что угодно. То, что никакого воздействия на Саллера не оказывалось, поэтому и разговаривать не о чем. Или, наоборот, воздействие было, но о его целях мэссеру знать не полагалось.

Проклятые нелюди. Никогда не поймешь, что у них на уме.

В дверь постучали.

— Йохан, милорд, — секретарь посторонился, пропуская в кабинет высокого тощего молодого человека.

Голова, напоминавшая шар с ушами, как всегда опущена, глаза полуприкрыты. Мешковатый балахон, который начальник контрразведки так и не сменил на форму королевского служащего, болтался, словно под ним вовсе нет никакого тела. Казалось, мужчина спит на ходу, и это впечатление усиливалось неторопливой шаркающей походкой.

Кто придумал кличку, которая сразу же прилипла к Йохану, неизвестно. Но с первого дня появления в «крепости» нового сотрудника все называли его Умником. И если сначала в этом слове сквозила пренебрежительная насмешка истинных над тем, кто никогда и мечтать не смел о Шанно-Лансине, то через полгода прозвище произносилось уже с заглавной буквы.

«Умник сказал… Умник полагает…» — это воспринималось как окончательное, самое верное заключение по обсуждаемому вопросу.

Да, Саллер не прогадал, назначив на пост начальника контрразведки одного из самых молодых деканов Высшей магической школы. Хотя многие тогда сочли это не просто очень смелым, а глупым поступком.

Посетитель молча поклонился, стек в кресло, стоявшее возле стола, аккуратно сложил руки на коленях и уставился на начальника непроницаемо-бесцветными глазами.

— Ты занимаешься аналитикой по посольству Онижа?

Легкий кивок в ответ.

— Тогда я кое-что дополню. Уточни, перепроверь, подумай и к завтрашнему вечеру предоставь план действий с учетом новых сведений. Но прежде дашь клятву о неразглашении. Я имею в виду не стандартную служебную формулу, а «Руот-тан», — уточнил герцог и с удовлетворением отметил, что на лице подчиненного не отразилось ни единой эмоции — ни удивления, ни сомнения, ни беспокойства.

Йохан доверял Саллеру и никогда не задавал лишних вопросов.

Когда дверь за Умником закрылась, герцог устало откинулся на спинку кресла. Первоначальное возбуждение, вызванное догадкой об участии во всей этой истории Онижа, усилилось беспокойством о Трэе и Мэарин. В воображении вставали картины ночного нападения на Эрменлейв.

Яростное сражение, гибель Вильма и его отряда, смерть Трэя, очередное похищение Мири. Связанную и бесчувственную ее перекидывали через спину коня и увозили в неизвестность. Поместье догорало в предрассветных сумерках.

Он понимал всю абсурдность своих переживаний, но никак не мог от них избавиться. С усилием подавил желание немедленно отдать приказ о выделении «для неотложных нужд» полусотни истинных, послать их в Эрменлейв и немедленно отправиться следом. Имение накрыто магическим пологом. Теоретически — на практике этого никто не проверял — его защитники способны держать оборону в течение недели даже при нападении небольшой армии. Так что, пока молодожены там, переживать о нападении и похищении не стоит.

И все же… все же…

Снаружи совсем стемнело. На улице начали зажигать фонари, где-то вдалеке приветливо затеплились окна домов. Деревья казались черными, а небо в крупных, еще неярких звездах отсвечивало пурпуром.

Сейчас они точно уже в спальне. Трэй и его жена.

Мири…

Воспоминания о ней острой занозой сидели в сердце. Ядом растекались в крови, вызывая ноющую боль, мешая трезво рассуждать, жить.

Изящные движения рук, поправляющих цветы в вазе... Маленькие ладони, тонкие запястья… Лицо в мягком свете солнца… Сочные губы, атласная кожа шеи и плеч…

Перед глазами как наяву мелькали сцены их нечастых встреч. Каждое слово, каждый жест девушки отзывались сладким напряжением в груди и в паху. Хотелось нежно прижимать ее к себе. Ласкать обнаженное тело своим, ловить ее дрожь и вжимать в горячую скомканную постель. Целовать губы и пить ее запах. Яростно брать ее сзади, впиваясь пальцами в упругие ягодицы. И стонать вместе с ней, задыхаясь от наслаждения.

А еще хотелось убить Трэя. Разорвать на части. И отнять то, что принадлежит ему. Забрать. Присвоить.

На столе призывно звякнула почтовая шкатулка — раз… другой… третий, предупреждая о пришедшем письме и возвращая герцога к реальности.

И кому так не терпится?

Послание принадлежало баронессе Тивуд, которая приглашала сегодня на ужин «в приятном обществе избранной публики». Безличное обращение «дорогой друг» было выделено вензелем неукротимой страсти.

Откуда только узнала, что Саллер в городе? Всего несколько часов прошло, как он въехал в ворота Тагрифа. Надо посоветовать коменданту почаще менять привратную стражу. Всех купить денег не хватит.

— Ваша светлость, — Пловец переступил порог и остановился, — костюмы готовы, агенты предупреждены.

— Хорошо, свободен.

Герцог небрежно скомкал письмо.

Ну что же... Сначала он выполнит то, что наметил на вечер, а потом, пожалуй, и любовницу навестит. В полночь или ближе к рассвету, когда «избранная публика» разойдется. Анриса всегда умела разжечь, доставить удовольствие — страстностью, раскованностью, искусными ласками. Ее роскошное, готовое на все тело поможет расслабиться, снять напряжение и не думать. О сумерках в парке Эрменлейва, о задернутых наглухо шторах, о спальне, в которой…

К Птарху эту брачную ночь, а вместе с ней благословение Танбора, дар хэленни, требования его величества, высокомерное молчание нелюдей и желания самого Саллера, которые окончательно все запутывают. Забыться и забыть. Хотя бы на время. Вот что ему сейчас жизненно необходимо.

***

— Нос распух, глаза заплыли, лицо в красных пятнах, сопли рекой. — Петька заботливо вытер мой нос стянутой со стола салфеткой и удовлетворенно констатировал: — Красота… страшная… В полном смысле этого слова. — А потом неожиданно жалобно добавил: — Манюнь, хватит уже, а?

И вот что интересно. До этого, как он ни утешал, как ни убеждал, в чем бы ни клялся — ничего не помогало. Я вновь и вновь захлебывалась рыданиями. А тут, как по мановению волшебной палочки, слезы перестали течь сами собой. Такая вот необычная особенность женского организма.

— Зеркало, — прогнусавила я, судорожно вздыхая.

— Что?

— Зеркало… дай, пожалуйста. Там, позади тебя на столике лежит.

Представшая картина не обрадовала. Петька, пожалуй, даже немного смягчил краски. Жалкое зрелище, душераздирающее, как говаривал незабвенный Иа-иа, причем с любой из сторон. А все почему? Потому что кое-кто ведет себя как последняя дура. Так что удивляться не приходится.

«Хорошо, что Саллера здесь нет», — совершенно некстати мелькнуло в голове.

— Повезло, что твой герцог это диво дивное сейчас не видит, — тут же озвучил мою мысль добрый братец.

Мда… что у одного близнеца на уме, то у другого — на языке.

— Чего это он мой? — возмутилась вяло.

— А вот об этом мы тоже непременно побеседуем, — многозначительно пообещал любимый родственник. — Вот сейчас приведешь себя в порядок, и все обсудим. Давай, Михрюсь, собирай мозги в кучку. Ночь короткая, а нам еще разбираться и разбираться… Когда теперь вдвоем оставят...

— Спорим, что следующей ночью и оставят?

Всхлипнула пару раз по инерции, отобрала у брата салфетку, чистым уголком промокнула глаза. Подумала. Высморкалась. Снова чуть-чуть подумала. Напоследок еще раз полюбовалась своим светлым, пусть и слегка помятым ликом, решительно отложила зеркало в сторону и потопала в ванную.

Через пять минут — умытая, посвежевшая и почти спокойная — нырнула в братские объятия, устроилась там поудобнее, получила быстрый «чмок» в кончик носа и почувствовала, что счастлива. Впервые за все время, что я провела в этом мире. А еще, что я дома. Вот так неожиданно вдруг осознала, что мой дом — рядом с Петькой, а на Земле он находится или в другом месте — уже детали.

— Излагай, — велели мне строго.

И я принялась рассказывать. Все, с самого начала, по порядку, не пропуская ни единой мелочи.

Брат внимательно слушал. Прижимал к себе, когда описывала пожар. Хмыкал, когда дошло до истории с библиотекой и «картинками». Сердито сжимал зубы, когда выяснилось, что Саллер обвинил меня в кокетстве, легкомыслии и соблазнении Дильфора. А ведь я еще поцелуй пропустила и про угрозы умолчала. Незачем Петрусю пока о них знать и… В общем, незачем.

— Это нечестно, — возмущенно выпалил он, когда я закончила. — Тебе хоть память в подарок от Мэарин досталась. А я от графа только тело, дырку в боку и сотрясение мозга унаследовал. Никаких воспоминаний Ольеса — ни единого проблеска или намека.

— Совсем ничего?

— Абсолютно. — Он застыл, хмуро глядя в противоположный угол комнаты. — Задремал на берегу, а потом… То ли бред, то ли безумный сон… Какая-то яма с жижей — огромная, зловонная, кроваво-черная. Я барахтался там, захлебывался и тонул, тонул… тонул... Бесконечно. Когда сил совсем не осталось, что-то подхватило, дернуло вверх. Словно из сердца сама собой сплелась веревка и потянула наружу, не давая погибнуть. Я тогда ненадолго очнулся, помнишь? Открыл глаза, увидел тебя и… Знаешь, вообще ведь в тот момент ничего не соображал — где я, что я, ощущал лишь одно: рядом кто-то очень близкий, и, если не хочу исчезнуть, надо крепко-крепко за него ухватиться. Всем, чем придется — руками, эмоциями, мыслями.

— Ты в мою ладонь вцепился, прижал к щеке и снова потерял сознание.

Переплела его пальцы со своими, крепко их стиснула, отчетливо вдруг прочувствовав, кто эти бесконечно долгие недели умирал в лекарском крыле в теле Трэя.

— Да? Хм… Не помню...

— А дальше? — Запрокинула голову, разглядывая идеальные черты чужого лица, и невольно пытаясь найти в них хоть что-то знакомое, родное. — Ты же узнал меня, когда пришел в себя во второй раз. Вернее, не меня, а Мири. Даже спросил, где твоя жена. Значит, все-таки «вспомнил» что-то о жизни Трэя?

— Ничего я не вспомнил. — Он досадливо скривился. — После того короткого пробуждения стало полегче. Я уже не тонул — парил, и ямы больше не было. Только плотная белесая пелена вокруг, без вкуса, запаха, движения. И голос. Нежный, ласковый. Он рассказывал странные вещи, читал, задавал вопросы, советовался, не позволял соскользнуть в пустоту, удерживая на все той же невидимой, но очень крепкой веревке.

Петька угрюмо затих, сгорбился. Будто заново переживал те тяжелые дни.

— Петюш… — позвала встревоженно.

Он встрепенулся, тряхнул головой, улыбнулся грустно.

— Постепенно я узнал, что угодил в какую-то хренову задницу под названием Риос, где меня принимают за счастливого новобрачного графа Трэя Ольеса.. У меня теперь есть любимая жена Мири, которая, собственно все это и рассказывает, и… гм… кузен, при появлении которого окружающая пелена взрывается огненными сгустками и превращается в ревущую стену сплошного огня.

— Значит, герцога ты тоже слышал?

— Немного. В основном — тебя, иногда — его и… — Брат запнулся и нехотя добавил: — Ниаву.

Так… А чего это мы взгляд отводим?

— Пе-е-е-ть?

— В общем, хоть у меня и было время немного прикинуть, что к чему, — заторопился брат, — я все-таки оказался не готов к дерьму, в которое влетел с размаху. Маменька с ее жутким «Пипи». Саллер с безумными требованиями. Срочная консуммация. И юная супруга, которую хотелось защищать, оберегать, но совершенно не хотелось тра… то есть брак с ней подтверждать не тянуло категорически. Прямо ломало всего при одной мысли об этом.

— Петруччо, — подняла руку и легонько дернула за золотистую кудряшку, — а тебе не приходило в голову, что ты… того?

— Еще как приходило, — он зябко передернул плечами, — первым делом. Но потом посмотрел на Ниав… гм… посмотрел вокруг и понял, что импотенция у меня какая-то избирательная. Узконаправленная. Только к тебе отношение и имеет. Знаешь, я совсем отчаялся. Наплевал на пресловутый глас рассудка, который призывал затаиться и не отсвечивать, пока не разберусь, что к чему, и решил признаться герцогу. Мол, простите великодушно, я вовсе не тот, за кого меня принимают, поэтому благодарю покорно, но от оказанной чести вынужден отказаться. В общем, плодитесь и размножайтесь, но без меня.

— Не получилось?

Вспомнила подслушанный разговор и невнятное мычание «мужа».

— Неа, — понурился братец, — пытался сказать, что я не граф Ольес и не смог.

Тааак… Я подобралась и задала следующий вопрос:

— А кто ты?

— Что значит «кто»? — недоуменно сверкнули в ответ ярко-голубые глаза.

— Назови свое настоящее имя, — попросила, искренне надеясь на чудо.

Чуда не произошло.

— Я, — завел знакомую песню Петька, — я…

Замолчал растерянно.

— Не ты один, — успокоила обескураженного неудачей родственника, — мы оба в одинаковой зад… ситуации. — Взъерошила мягкие золотые кудри. Полюбовалась результатом. Легонько пригладила. — А скажи-ка, друг мой Петруччо, как меня зовут?..

Через некоторое время, наэкспериментировавшись всласть, мы пришли к неутешительным выводам — поделиться анкетными данными не получится. Ни своими собственными, ни братско-сестринскими. Прозвища, шуточные обращения, детские «Маша-Петя» — пожалуйста. Но на этом все. Полные имя, отчество, а тем более фамилия оказались под запретом.

Кстати, побеседовать на русском тоже не вышло. Кодовые фразы, по которым вечером узнали друг друга, мы тогда автоматически выдали на чужом языке. Повезло, что и в таком виде они звучали в рифму, воспринимаясь как изыски местного народного фольклора.

Тем не менее говорить о Земле, попаданстве, переселении душ друг с другом мы могли. Могли! Иногда — прямо, чаще — намеками и иносказаниями. Но все же… все же...

— Хоть что-то, — заключила я, — осталось выяснить, сработает ли это в присутствии посторонних.

— И как ты собираешься… — начал Петька, но, охваченная жаждой деятельности, я уже соскочила с кровати и нашла взглядом переговорную пластину.

Так… вызов камеристки… Ага, вот эта клавиша.

— Дора.

— Да, миледи, — судя по быстрому бодрому ответу, спать девушка еще не ложилась.

— Ты мне нужна. Немедленно, — поколебалась немного, — и Гаст тоже.

Секундное замешательство. Потом кто-то приглушенно зашептал, завозился, забормотал тихо и неразборчиво. Понятно: за камердинером далеко идти не придется.

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Не представляю, о чем подумали слуги. Я бы на их месте точно решила, что хозяева в уме повредились — граф в результате болезни, а его супруга от тягостных переживаний. Так или иначе, держались Дора с Гастом хоть и настороженно, но степенно и почтительно, стоически выполняя все наши требования, какими бы нелепыми они им ни казались.

Мы не стали ничего объяснять, а сразу с порога озадачили — молчите и слушайте.

Сначала они сидели вместе с нами в комнате, потом топтались под дверью… за дверью… в двух шагах от двери… посередине коридора… у дальней лестницы. Наконец, пообещав поощрить их материально за участие в наших маленьких развлечениях — при этих словах слуги испуганно вздрогнули — мы отпустили страдальцев с миром.

— Итак, что у нас в сухом остатке? — вопросил Петька, когда сладкая парочка наконец покинула покои, и их шаги, торопливо отдаляясь, стихли за поворотом. И сам же ответил: — Обсуждать себя, свой мир, то, что с нами произошло, мы можем, но наедине. Как только еще кто-то оказывается в пределах слышимости, тут же немеем. Оба.

— И написать не получается, — прибавила я угрюмо. — В общем, обложил нас неведомый шутник со всех сторон. Знать бы еще, что за гад так забавляется.

Подошла к Петьке, уткнулась лбом в его грудь.

— Наверное, это к лучшему. Не появится искушения все герцогу выболтать. Вот представь, приходим мы…

— Складываем молитвенно руки, — подхватил братец, — и хором каемся: «Извиняйте, господин хороший, сами мы не местные. Он Петя… Она Маша. Как здесь очутились, не ведаем».

— Шли — поскользнулись — упали — закрытый перелом — потеряли сознание — очнулись — гипс… То есть Риос, — продолжила я, хотя веселиться совсем не хотелось.

— Вот Саллер-то обрадуется, — язвительно хмыкнул Петька. — Кузен исчез, его место занято непонятно кем, а «непонятно кого» жалеть уж точно не стоит. Вытрясет мою душу из графского тела и как начнет на тебе жениться. Или королевским детишкам отдаст. Для регулярного магического приплода.

— Говоришь обо мне, как о корове! — Сердито ткнула доморощенного циника кулаком в бок.

— А что, хэленни от нее чем-то принципиально отличается? — Меня скептически оглядели. — Сомневаюсь. От Буренок требуются молоко, мясо и телята, от этих несчастных — суперспособные дети. Мнение производительниц ни в том, ни в другом случае не учитывается.

— Неизвестно, на что завязан дар, на душу или тело. Вдруг он исчез вместе с Мэарин?

— Вдруг только дети случаются, — парировал Петька. — А все остальное требует проверки. Вот маги и примутся тебя… проверять — усердно и ежедневно, со всем своим нерастраченным исследовательским пылом. Пока не родишь какую-нибудь «неведомую зверушку». Устраивает такой расклад?

Я энергично затрясла головой, наотрез отказываясь от сомнительной чести.

— То-то же. И вообще, даже если в конце концов выяснится, что ты не хэленни и не представляешь особой ценности, не факт, что в живых оставят. До сих пор непонятно, как здесь к попаданцам относятся. Мы ведь не просто переселенцы, а фактически захватчики чужого движимого имущества. Вполне вероятно, за это к смертной казни приговаривают. А у тебя ни родственников, ни друзей, ни связей, ни поддержки — одни враги. Заступиться некому.

Мы застыли, думая каждый о своем.

— В общем, на Риосе нам жизни не будет, — тоскливо констатировала я через пару минут. — Домой надо, в свой мир и собственные тела.

Еще немного постояли, потом переглянулись и одновременно произнесли:

— Жрецы.

— Надо поскорее добраться до Древней обители. — Я вцепилась в Петькину рубашку.

— И вытрясти из дедков все, что им известно, — с воодушевлением поддержал братец. — Наверняка ведь знают что-то, жуки старые.

— Ну, судя по воспоминаниям Мири, не такие уж они и старые.

— Неважно. Главное, чтобы выслушали, поняли и помогли. Что если, на наше счастье, они видящие? Не обнаружат в телах тех душ, что венчали, и аннулируют брак.

— Угу… И нас тут же объявят попаданцами, захватчиками, приговорят к смертной казни, выдадут еще раз замуж, пустят на опыты, сдадут разъяренным родственникам Ольесов… Что там дальше по списку? — Я горестно засопела. — Ох, Петюндр, как же нам из этой засады вывернуться? Причем желательно живыми, а по возможности и невредимыми.

— Попросим у них политического убежища… именем Танбора. И неприкосновенности.

— Угу… дипломатической.

— Да хоть какой.

— Послы неведомого, но дружественного мира, — протянула я иронично. — Вот и пошлют нас… куда подальше.

— Пошлют — вернемся, — оскалился Петька. — С магнитиками на память. Ладно, что толку гадать, на месте разберемся.